Нас свёл дождь

      Рокки привычно ждал её за столиком в «Литтл Дейзи», но на этот раз — с особым нетерпением. Даже Айви уже перестала подтрунивать над тем, как он сиял и напевал себе под нос, ожидая появления Мо на пороге кафе, и просто с улыбкой доливала кофе, когда тот заканчивался у Рокки в кружке. Он практически грезил, как вручит Мауре два билета на завтрашний мюзикл: как заискрятся её глаза, как она возьмёт его за руку и скажет, что он самый лучший на свете.       Но время шло, а Мо всё не появлялась.       За те несколько часов Рокки успел переиграть эту фантазию в своей голове сотни раз, меняя реплики и декорации. Поначалу воображаемая Маура сияла от счастья, звала его ласковыми именами, таяла в его объятиях, как все те героини на сцене музыкального театра в руках своих возлюбленных, вот только раз за разом фантазии становились всё мрачнее. Тревожнее. Мо больше не радовалась, не улыбалась. Её яркая живая фигурка становилась всё более блёклой, и она всё чаще вздыхала, хмурилась, не принимала подарка. Просила вернуть билеты, ругала за беспечную растрату денег, сообщала ему новости, одну хуже другой, и в конце концов — говорила, что больше не хочет видеть его. Никогда.       Сидеть на месте становилось всё невыносимее, и Рокки, резко отодвинувшись от стола, накинул пальто и направился к выходу. Может, если пройтись, в голове хоть чуть-чуть прояснится…       — Мисс Пеппер, мне нужно отлучиться по очень важному делу. Если она появится на пороге, ни под каким предлогом не выпускайте её отсюда. Заприте двери, заколотите окна, покажите ей все модные журналы, какие только найдутся, но пусть она не выходит отсюда до моего возвращения. Надеюсь на Вашу смекалку и исключительное обаяние.       То, как пристально он посмотрел в глаза Айви перед выходом, выглядело почти угрожающе. Он даже не отдавал себе отчёта в том, какое отчаяние пряталось за этим взглядом. Но Айви видела.       — Не волнуйся, уж в этом я ас, — ободряюще подмигнула ему она.       Холодный воздух обдал лицо Рокки, и он, поёжившись, натянул на нос шарф — тот самый смешной, нелепый шарф, который Мо связала для него на прошлое Рождество. Иногда, как и сейчас, Рокки казалось, что он всё ещё пахнет кофе и выпечкой, запах которых витал в закусочной семьи Венца. Хотя отвлечься это не помогало. Вовсе наоборот. Пройдя несколько кварталов в попытке сбежать от сомнений, он заприметил небольшую цветочную лавку — и воображение Рокки тут же нарисовало чудесную картину того, как Маура в этот холодный пасмурный вечер обнимает свежий весенний букет, и сам не заметил, как перешагнул за порог магазина. Хрупкая пожилая женщина, сидевшая за стойкой, отложила в сторону газету и тут же защебетала, предлагая ему то одни цветы, то другие, и наконец убедила взять несколько белых хризантем. Перевязав цветы нежно-розовой лентой, женщина вдобавок плотно завернула их в газету, которую прежде читала.       — Нельзя их перемораживать. Иначе долго не простоят, — наставительно сказала она.       Назад Рокки шёл гораздо бодрее. Его грела мысль, что теперь он сможет преподнести Мо не один сюрприз, а целых два. Пряча букет от порыва холодного ветра, Рокки опустил на него взгляд и прижал цветы ближе к себе… как вдруг краем глаза заметил заголовок одной из газетных статей.       «Перестрелка в маленькой итальянской закусочной “Casa di Rondine” потрясла жителей… кровавые разборки в районе… произошла в ночь с… полиция опознала тела двух…»       Рокки не помнил, как добрался до знакомого проулка. Как бросил на землю букет, перемахнул через заградительную ленту и бросился ко входу — зияющей дыре вместо маленькой синей двери. Осколки стекла усыпа́ли пол, в прежде уютном тесном зальчике был настоящий погром, предметы мебели — изрешечены выстрелами. Такой знакомый старый радиоприёмник — и тот валялся на полу, разбитый вдребезги.       — А ну стой! — ухватил его за шиворот запыхавшийся полицейский. — Ты какого чёрта ломишься на место преступления?       — Я… э-э-э… — в приступе паники думать Рокки удавалось скверно, но он всё же выпалил: — Из газеты. Хотел лично побывать на месте преступления.       — Паршивый из тебя репортёр. Твои коллеги давно всё здесь разнюхали.       — Меня вот только сегодня наняли и немедленно поручили этот весьма интригующий случай. Так что…       — Нет в нём ничего интригующего. Этот Бьянки…       — Кто?       — Арендатор, Аугусто Бьянки, если это вообще его настоящее имя, судя по всему крупно кому-то задолжал. Его за это и прижали. В ночи была потасовка, нападавших было как минимум четверо. У тех двух ребят, которых мы здесь нашли, по паре судимостей, но кто их заказчик — они уже вряд ли расскажут. У нас таких глухих дел… — мужчина, хмыкнув, провёл рукой над головой. — Мы всё это уже объяснили твоим дружкам-писакам утром. Да и арендодатель вряд ли захочет видеть ещё одного газетного проныру, чтобы по десять раз рассказывать одно и то же. Единственное, что его сейчас интересует — это как стрясти денег со страховой.       — А девушка?       — Какая девушка?       — Официантка. Работала здесь. Что с ней?       — Учитывая, сколько там крови, наверняка оба или в канаве какой по частям разбросаны, или кормят рыб где-нибудь на дне Миссисипи… и папаша, и дочка, если ты про неё, — поджигая сигарету, скучающе бросил другой офицер, незаметно подошедший к ним. — Нечего тебе здесь делать, парень. Генри верно говорит — в этом случае совершенно ничего интересного. С утра люди ещё могли посудачить, но назавтра о нём уже все забудут. Иди домой, не добавляй нам работы. И увольняйся из той газетёнки, что тебя сюда послала — если твоему редактору невдомёк, что такие новости надо подавать сгоряча, прогорит эта контора быстрее короткой спички, уж это ты мне поверь.       Рокки пытался вызнать у них ещё что-нибудь, хоть крупицу — заглянуть на кухню закусочной, проскользнуть наверх, в квартирку Мо и Аугусто, но полицейские остались непреклонны. На ватных ногах он добрёл до ближайшей скамейки и рухнул на неё навзничь, устремляя невидящий взгляд в тёмное ноябрьское небо. Он мог бы кричать, мог бы разрушить всё вокруг себя, повинуясь болезненному импульсу, но пустота, охватившая его, оказалась куда страшнее.       Его молчание было страшнее.       Пройдут годы. Потекут, как и прежде, от ночи до ночи. Мир не заметит его потери. Мир не заметит потери вообще. На месте его любимого дома ласточки другие птицы совьют гнездо. Веснушка и Айви в конце концов прекратят вскрывать эту рану расспросами. И однажды, может, он перестанет вглядываться в толпу, надеясь встретить среди незнакомых лиц дорогие сердцу черты, и прекратит вздрагивать, услышав брошенное кем-то amore mio. Ему ли не знать, как это бывает — ему не впервой. Нужно лишь улыбаться, и всё образуется. Всё отболит, станет прежним. Однажды.       Но букет хризантем так и останется гнить на холодной земле.