Людской рой мух Вельзевула

Тишину ночного леса сотрясал звонкий собачий лай. Бродячие псы бегали по опушке, крича, кусая друг друга за хвосты. Казалось, будто они лишь веселились, будто то было собачьей шалостью; однако в глазах их, чёрных бусинках, отражался глубинный страх. Страх первородный, страх такой, какой всё живое испытывает перед ним — хищником. Собаки нервно дёргали носами, однако не переставали носиться по округе, истошно лая. В центре лесной опушки громоздился какой-то мусор. Не представлялось возможным увидеть, что именно было в той куче. Обрывки одежд, куски бумаг, резные рамки, полотна, помои, объедки и другое барахло смешались в единое целое; даже казалось, откуда-то с краю торчало что-то белое и острое, похожее то ли на обрывок кости, то ли на чьи-то рога. Что черт собрал, то и положил. Всё это источало сильнейшее зловоние. Пахло гнилью, сыростью, железом и плесенью. Бродячие собаки старались обходить эту кучу, самые смелые же бросались на неё, когтями пытаясь разрыть странную свалку. Но всё было безрезультатно. Куча будто отбрасывала псов, пиная, смеясь над ними, кривляясь и насмешливо показывая пальцем. Откуда-то издали послышались весёлые шаги. Собаки вмиг навострили уши и обратили своё внимание в нужную сторону. Из лесной чащи друг за другом, вприпрыжку шли люди. Они хохотали, переглядываясь, махали руками, в которых держали горящие алым факелы, бросавшие игривые блики на их лица. Люди те выглядели весьма необычно: кожа их была золотисто-коричневой, какой бывает земля на пахотном поле, от середины живота до самых пят струились цветные юбки, расписанные драгоценной тканевой вышивкой. Они были разного роста, разного телосложения, однако в глазах их, чёрных с несвойственным жёлтым отливом, сияло единое молчаливое соглашение и понимание. А так же веселье. Улыбки на их лицах растянулись до ушей. Синхронно взмахнув юбками, они ступили на поляну. Собаки вмиг залаяли громче, будто сирены сотрясая округу. Люди же будто бы ничего и не замечали вовсе: с весёлыми выражениями они начали свой жизнерадостный танец. Ноги, руки, шеи переплелись в сказочной чечётке. Огненные блики падали то на лица, выцепляя из ночной мглы длинные тёмные ресницы, то на руки, озаряя изящные тонкие запястья (увенчанные огромным количеством браслетов, вместе похожих на невесомые кандалы), переплетающиеся в языческом экстазе. В своём смеющемся танце они уверенно шествовали к свалке в центре поляны, хохоча, будто вороньи посланники. Они настигали, они окружали. Зловоние с ног до головы окутало их, впиталось в каждую клетку их тела. Однако это лишь раззадорило по-странному улыбающихся людей. Движения их церемониального танца стали более интенсивными; руки, державшие факелы взметнулись ввысь, озаряя залитый брусничным соком небосвод с жёлтым сырным диском луны. Алые огни точно почувствовали приближение пира: колючими языками они облизнулись. И не ошиблись. Спустя секунду люди, взмахнув юбками, швырнули факелы в сваленную кучу мусора в центре, наконец замкнув круг. С воем собак звонко бряцнули длинные серьги в ушах танцующих. Столб пламени взметнулся к небу, обдав плавящим жаром всё вокруг. Обезумевшие глаза танцующих людей игриво сверкнули. Казалось, в тот момент всё пришло в движение: и воздух, и лес, и животные, и люди, и души. Всё пустилось в бешеный пляс. Засвистел ветер, загавкали псы, зазвенели бусины на тонких шеях, затрещало пламя — звуки слились в единую какофонию, порождая ни что иное, как музыку. Музыку живую, дышащую, кружащую, будто муха. Дерзкая и смелая, она родилась из кровавого шествия. Её матерью было брусничное небо, а отцом — вонючее пламя. Люди кружились, вертелись, синхронно махали пластами цветных юбок. Вышивка блестела на свету, её причудливые узоры, переплетаясь, порой совершенно случайно складывались в различные фразы, кои разобрать мог только человек знающий. Пламя плясали вместе с людьми, вздымаясь всё выше и выше. Оно росло, как растут горы во время землетрясений; вскормленное отвратительным мусором и выращенное церемониальным весёлым танцем, оно хохотало. Смех тот был вовсе не по-детски наивным, наоборот — по-взрослому едким, таким же едким, как и ядовитые горелые пары, объявшие весь лес. Огонь сам завивал руки в танце, сам звенел монетами, висящими на его голых запястьях; он кривлялся, шипел и хлопал, выл убиенным музыкантом, жужжал придавленной мухой. Свысока глядел на своих глуповатых родителей, будто готовя им пакость. Люди, видя, как оживает пламя, воодушевились. Они подняли руки вверх, начав кланяться вонючему костру. Вдруг из костра, казалось бы, умерщвляющего, вылетело что-то. Оно было похоже на искру, но люди и псы понимали, что это вовсе не искра — маленькое и живое, оно, весело жужжа и дребезжа, полетело в сторону леса. У него было мелкое чёрное немного мохнатое тело с шестью тоненькими лапками. Прозрачные невесомые крылышки затрепетали на ветру. Бродячие собаки, увидев это нечто, залаяли лишь громче, сотрясая всю округу, пытаясь разбудить спящий лес. Но никто не откликнулся. Ни одна птица не слетела с дерева, ни один кабан не выбежал из своего укрытия. Будто бы вся естественная лесная жизнь впала в кому, в беспробудный сон. Собаки затрепетали, пастями пытаясь поймать вылетевшую из костра мушку. Но та, будто дурачась, ловко облетела их всех и вернулась к людям, присоединившись к танцам. Всё больше и больше чёрных мушиных искорок вылетало из костра. Жужжащие, грязные, вонючие они летали вокруг людей, иногда игриво касаясь лапками их голых плечей и земляного цвета лиц. Жужжание идеально вписалось в какофонию леса, будто бы оно было той самой недостающей частью больной и ненормальной мелодии. Мухи толпами вылетали из костра. Они становились всё больше, всё тяжелее. Их глаза, похожие на странного рода призму, становились всё более злыми и кровавыми. Мохнаты воротники были похожи на воротники графов, что при любом удобном случае кичатся своим богатством. Мушиные вороты имели какой-то свой особенный запах: гнилостный, горячий, воспалённый. Такой запах, какой имеет при себе если не дьявол, то его подчинённые. Летая вокруг танцующих людей, чёрные мясистые мухи беззастенчиво садились на пляшущие тела щекотали и кусали их. Весёлый блеск в глазах людей не угас. Точно умалишенные, они продолжали свой танец, всё так же живо топая ножками, поднимая руки и качая бёдрами. Они будто и не замечали, что тело их покрылось зелёными болезненными пятнами, что мушиные укусы опухают и зудят. Они не замечали, что постепенно их тела полностью заполнили кишащие мухи, что они уже забрались на лицо, залезли в нос и уши. Не замечали, как с отвратительным хрустом им прокусили их желто-черные глаза. От пламени ничего не осталось. Теперь это было мушиное месторождение: из мусора восставали сотни тысяч маленьких жужжащих насекомых. Собаки взвыли и убежали куда-то в лесную чащу, но даже их нагнали дьявольские послушники; настигли и заразили страшной смертельной чумой. Вдруг прозвучал взрыв. Из мушиного пламени вышел Он — высокое существо на длинных и тонких, как шпильки, острых, как лезвия, ногах. Его руки были похожи на богомольи конечности, на шее струился зелёный лоснящийся мех, а на лице усмехались кривые хелицеры. Пустые бездны глазниц изогнулись насмешливой дугой, стоило Ему увидеть место, в котором Он появился. Кажется, этот лес, эти люди, эти мухи его рассмешили. С отвратительным жужжаще-пищащим смехом он поднял руку, схватив жёлтую плачущую луну с неба и раздавив её между своими острыми пальцами. Волна больного света озарила округу, повалив с ног танцующих людей выхватив из ночной темноты пейзаж леса. Вместо деревьев из земли вставали огромные желто-белые кости, кривые и неровные. Они были увенчаны красной гнилой кроной, с которой, будто лианы, свисали ошметки кровеносных сосудов. Земля была устлана чем-то длинным и странным, напоминающим внутренние органы растерзанных лесных тварей. Жужжа и пища, Он поднял руки. Мухи, будто услышав приказ, вмиг полетели на источающее кровяное зловоние землю, на гниющее под жёлтым светом мясо. Ударом ноги Он проткнул грудь одного из павших людей и вынул его сердце. Глядя на то, как человеческая плоть продолжала сокращаться в его руке, он разинул свою пасть, обнажив восемь рядов вращающийся зубов, и закинул туда маленькое сердечко, перемалывая его в фарш, смеясь, тихо приговаривая: — Моё время пришло! Даже брусничный небосвод, глядя на это, казалось, смеялся и радовался.