Звезда смерти

В камине тихо потрескивали дрова. Жёлто-оранжевые языки пламени танцевали на раскалённых докрасна углях, и в их свете отбрасываемые на стены от предметов тени принимали причудливые очертания. Брошенная на край кровати накидка казалась свернувшейся в клубок кошкой, а подвешенный под потолком пучок сушёных трав - летучей мышью. — Ты останешься совсем один именно тогда, когда тебе больше всего будет нужна помощь, — нашёптывала Слепая Мара, сидя перед камином. — Останешься совсем один, когда тебе будет нужен совет. Поставив на колени деревянную чашу, старуха придерживала её край костлявыми пальцами и растирала пестом смесь из трав. Она неотрывно смотрела на огонь подёрнутыми мутной пеленой глазами, и губы её шевелились быстро и беззвучно. — Когда у тебя есть всё и тебе ничего не требуется, рядом с тобой всегда будут те, кто обещает, — снова зашептала Мара. — Те, кто будут называть себя твоими друзьями и называть тебя своим другом. — Почему? — спросил он и, чтобы лучше слышать слова, скинул одеяло и перебрался поближе к краю кровати. — Потому что так было всегда и всегда так будет, — ответила Мара. — Потому что так всё устроено. Она поскребла пестом по краям чаши и, собрав густую чёрную кашицу со дна, бросила в огонь. Языки пламени взметнулись вверх, на мгновение озарив маленькую комнату. От непривычно яркого света он зажмурился, а лицо обдало жаром. — И умирать ты будешь в одиночестве. Мы все умираем в одиночестве. Приходим и уходим. И всю жизнь мы одиноки. Ухватившись за посох тощими, иссохшими до костей пальцами, Мара медленно поднялась и повернулась. Незрячие глаза смотрели точно на него. — А мы можем умереть от чего-то, кроме старости или ранений? — спросил он и тряхнул головой, откинув назад упавшие на лицо растрёпанные волосы. — Можете, — пожевав губами, ответила Мара. — И от чего же? — не отставал он и поудобнее устроился, приготовившись слушать. — От того, что несвойственно вашей природе, — сказала Мара, опираясь на посох, и её невысокая сгорбленная фигура стала казаться ещё меньше. — От того, чего не существует. — Как можно умереть от того, чего не существует? — удивлённо спросил он. — Не существует в нашем мире, но существует в понятии людей, — речь Мары была размеренна и нетороплива, каждое её слово будто повисало в тишине, а затем растворялось во мраке. — А что существует в их понятии? — он поднял голову, чтобы видеть лицо старухи, и с любопытством дожидался ответа. — Они утверждают, что в их мире есть справедливость, — произнесла Мара, постукивая скрюченными пальцами по посоху. — Но справедливость - это всего лишь слово, которое давно утратило свой смысл и силу. Люди не придавали значения тому, что говорили и сами обесценили свои слова. — А что означало это слово? — снова спросил он. — Когда-то давно оно имело очень глубокий смысл, — сказала Мара. — Это было воздаяние за хорошие или плохие поступки. Если кто-то однажды поделился пищей с голодным, то по справедливости в следующий раз тот, с кем поделились пищей, поделится чем-то с тем, кто сделал ему добро. Но люди поступают совсем иначе. Они не замечают хорошие поступки и платят злом за добро. И один и тот же поступок, совершённый разными людьми, оценивают в зависимости от собственного отношения к ним. На зло от одного они закрывают глаза, а доброе от другого не замечают или воспринимают как слабость. — Но это же неправильно, — возразил он. — Неправильно, — согласилась Мара. — Люди долгое время лишали истинного смысла многие слова. Потому теперь они ничего не значат. — А какие ещё понятия у них существуют? — Их очень много, — нехотя проговорила старуха. — Например, любовь, — донёсся снаружи тихий смех. Мара повела рукой в сторону двери, и та резко распахнулась. Не успев вовремя сориентироваться и устоять на ногах, в комнату ввалились двое. — Зачем пришли? — спросила Мара, не поворачиваясь к незваным гостям. — Мимо проходили, захотели послушать, что ты Четвёртому рассказываешь, — отозвался один из них, поднимаясь и отряхиваясь. — То же самое, что рассказывала и вам когда- то, — ответила старуха. — Но про любовь ты нам так и не рассказала, — подхватил другой и с разбега запрыгнул на кровать. — Рано вам про это рассказывать, — сказала старуха, нахмурив брови. — И совсем не рано. Это ему рано о таком слушать, — возмущённо заявил один из визитёров и кивнул на Четвёртого. — Хотя он ещё мелкий, у него даже глаза цвет не поменяли. До сих голубые, как у человеческого детёныша. И когти не выросли. Он схватил Четвёртого за запястье, крепко сжал, отчего тот зажмурился и тихо зашипел от боли, и, указав взглядом на его пальцы, ехидно усмехнулся: — У кошки и то длиннее будут. — Ну он же всё равно ничего не поймёт. А нам можно. Совсем скоро мы получим имена и вступим в Легион, — поддержал идею другой, глянув с насмешкой на потирающего запястье Четвёртого. До достижения этапа самопознания молодые особи не имели имён и назывались порядковыми номерами в зависимости от времени их зарождения. Те, что ввалились в комнату, были Первым и Вторым. По человеческим меркам они едва достигли пубертата. Четвёртый же был самым младшим из их рода. — Чтобы вступить в Легион, мало получить имена. Сперва вы должны получить знания, — отрезала старуха. — Не имея знаний, вы из-за собственной глупости можете нарушить равновесие Вселенной. — А ты расскажи про эту любовь. Тогда мы будем знать и ничего не нарушим, — не унимался Первый и, уставившись в голубые глаза Четвёртого своими чёрными, с усмешкой добавил: — А ты заткни уши, человеческий детёныш, пока старшие разговаривают. Но Мара была непоколебима в своём решении. — Расскажу, когда придёт время. А теперь пошли отсюда. Оба.

***

— Ты никому не нужен. Запомни это, — нашёптывала Мара. — И не верь никому, кто скажет иное. Ты такой же, как и все, и ничем не отличаешься от других. У тебя, как и у остальных, лишь одно предназначение. Четвёртый наблюдал, как старуха собирает пучки из разложенных на столе трав и ловко перевязывает холщовой нитью. В помещении витали странные запахи. Необычные, новые, совсем не такие, к каким он уже успел привыкнуть - к запаху сырого дерева, исходящего от стен дома, к запаху костров, к запаху мха и даже к запаху камня, из которого был выложен пол. Эти же были лёгкими и свежими, и соотнести их с теми, которые знал, Четвёртый не мог, как ни старался. — Ты никому не нужен. И тебе никто не нужен, — повторяла Мара, глядя в пустоту белёсыми глазами. — Когда ты будешь умирать, никто не проявит сочувствие. Всем будет всё равно. Умрёшь ты - твоё место займёт другой.

***

Свои первые знания обо всём существующем Четвёртый получал отдельно от своих братьев. И только после того, как Мара убедилась, что тот усвоил каждое правило и, не раздумывая, может повторить любое, он был допущен к остальным. С того дня в полумраке тесной комнаты языки пламени отражались не только в глазах старших их рода. Три пары чёрных, как смоль, глаз внимательно наблюдали за Марой, и каждое её слово являлось непреложной истиной для присутствующих. В словах заключались знания, существовавшие ещё задолго до зарождения тех, кто в скором времени должен был стать частью Легиона. И среди этих чёрных, давно поменявших свой цвет, были ещё одни - голубые, но уже успевшие потерять изначальный блеск наивности. — Не верьте похвале, какой бы убедительной она ни казалась, — говорила старуха, глядя в пустоту. — Люди никогда не делают ничего просто так. Они преследуют свои цели, а вы станете всего лишь инструментом для её достижения. В словах людей, как и в их поступках, нет искренности. Люди делают всё только ради собственной выгоды. — Как это? — спросил Четвёртый, прервав неторопливое повествование старухи. — Сначала они добиваются доверия и пользуются тем, кто им доверился, до тех пор, пока им это нужно, а потом предают, — сказала Мара. — Такова их натура. Они не умеют ценить себе подобных, а таких, как вы, и подавно. — Это ещё почему? Мы что, хуже людей? — вмешался в разговор Второй. К этому времени он уже получил имя Зухт. Мара повернулась, и мутный взгляд остановился на задавшем вопрос. В свете свечей её потемневшее от старости, испещрённое глубокими морщинами лицо было похоже на деревянную маску. — Вы жалкие ничтожества, — злобно прошипела старуха. — И пока вы не осознаете, что не можете сравнивать себя с людьми, и у вас будут возникать такие бестолковые вопросы, вы так и останетесь ничтожествами.

***

Слепая Мара, опираясь на посох, шла медленно, но уверенно. Сухие ветки низкорослого кустарника цеплялись за полы её накидки, хрустели под ногами идущих следом молодых особей. Чёрные стволы деревьев устремлялись ввысь и скрывались во мгле, тихо поскрипывая от неутихающего ветра. Мрачный лес окутывала кромешная тьма. Но рождённые в этом мире видели всё, что было недоступно человеческому глазу. — Куда мы идём? — спросил Кайт- первый из рода. — Туда, где вам предстоит узнать, что такое страдание и безысходность, — ответила старуха. Лес постепенно редел, и вскоре впереди показалась скала. У её подножия, за редкими чахлыми деревьями виднелся вход в пещеру. Мара пошла вперёд, увлекая за собой остальных. Внутри было холодно и сыро. По стенам, огибая острые каменные выступы, струились ручьи. С низких сводов капала вода. Коридор уходил вглубь, откуда эхом доносились стоны и надрывный плач. Густая вязкая тьма давила со всех сторон и затягивала пришедших всё дальше. Словно кто-то невидимый, осторожно взяв за руку, уводил в неизвестность. Узкий каменный коридор заканчивался просторным залом. Здесь все звуки сливались в единое целое. Множество человеческих голосов - вой, стенания и вздохи создавали резкий диссонанс, и эхо вторило каждому. Мара взяла факел из железного держателя и, что-то тихо нашёптывая, провела над ним ладонью. Огонь вспыхнул и озарил зал. На стенах, прикованные цепями, висели люди. Из-под проржавевших кандалов виднелись незаживающие гноящиеся раны. Руки и ноги покрывали рубцы, багровые струпья и засохшие кровавые подтёки. Те немногие, что имели больше свободы и могли передвигаться, сдерживаемые кандалами, цепи которых крепились к кольцам в полу, повернулись на свет. На бледных истощённых лицах зияли чернотой провалы глазниц. Люди ползали, гремя цепями и обдирая в кровь колени, натыкались друг на друга, ощущая присутствие посторонних, но не видя их. — Кто это и что с ними случилось? — спросил Айн, неприязненно поморщившись от увиденного. — Те, кого когда-то привели старшие вашего рода, — сказала Мара и, подойдя к одному из пленников, ткнула в лицо горящим факелом. Тот вскрикнул, метнулся в сторону и, получив удар посохом по спине, упал на бок. Человек мычал, корчился от боли и пытался закрыть голову руками. — Им всем выкололи глаза, а некоторым вырезали языки, — продолжила старуха, прохаживаясь среди незрячих. — Это их вечное наказание за то, что они судили других по внешнему виду и достатку и этим причинили много бед и страданий. Языков лишили тех, кто говорил лишнее. За сплетни и за осуждения. Все они принесли кому-то горе и мучение. Люди тянули руки к Маре, ориентируясь на голос, стонали и хрипели. Один из них, дотянувшись до полы её накидки, вцепился в край вымазанными в грязи и крови пальцами и зашёлся в рыданиях. Старуха изловчилась и оттолкнула его ногой. — Теперь они останутся навечно в кромешной тьме и будут до скончания веков испытывать только боль и осознавать свою обречённость. Подвешенные на стенах пытались вырваться из своего заточения. Железные цепи с лязгом бились о камень. Люди вопили от отчаяния и беспомощности. Мара подошла к Зухту и протянула ему факел. — Ты можешь сделать с ними всё, что захочешь. Жечь, бить, пытать. Они чувствуют боль, хотя давно уже мертвы. Зухт нерешительно взял факел, осторожно приблизился к первому попавшемуся, оглянулся на Мару и застывших в ожидании братьев. Невидящий, словно предчувствуя неотвратимость, упал на пол и сжался, обхватив себя руками. Зухт стиснул зубы, замахнулся и так и замер в одном положении. А потом вовсе опустил факел и медленно попятился назад. — Я не могу, — нервно выдохнул он. Факел дрожал в его руке. — Ничтожество! — взвилась Мара, выхватила факел из трясущихся пальцев и ударила несправившегося с заданием посохом. — Вы не можете испытывать ни жалость, ни сострадание. Этого нет в вашей природе. Тебя никогда не примут в Легион, если ты не усвоишь это. Старуха обвела пустым взглядом остальных и, остановившись на Четвёртом, произнесла: — Ты, — она подозвала его пальцем и протянула факел. Четвёртый растерялся, не ожидая, что Слепая Мара выберет его, ведь у него ещё не было даже имени. Но спорить не стал. Ему, несмотря на то, что старший не смог сделать то, что от него требовалось, хотелось попробовать. Любопытство манило. Ничего, кроме отвращения и презрения к обречённым, он не испытывал. Они, слабые и беспомощные, оказались здесь не просто так и не были достойны ни сочувствия, ни жалости. Он принял факел из рук Мары, прошёл мимо пары невидящих и без раздумий поднёс огонь к лицу того, кто кричал громче остальных. Человек отпрянул в сторону, и факел тут-же оказался прижат к его щеке. По залу разнёсся душераздирающий вопль. Слепые в панике заметались, едва не сбив Четвёртого с ног. Но это его не остановило. Он занёс факел над обречённым и со всей силы ударил того по голове. Свалявшиеся в колтуны волосы вспыхнули, и человек, обезумев от боли, в попытке потушить огонь, катался по полу. Четвёртый, наблюдая за чужими мучениями, не испытывал сострадания. Зато всем своим существом ощущал страх, отчаяние и боль тех, кто навечно останется в этой пещере. Но боль не физическую, а ту, что была намного страшнее - внутреннюю, глубинную, ту, которая лишает рассудка и всех надежд. И эти ощущения были настолько яркими, что он уже не мог остановиться. Глядя на беспомощно копошащихся под ногами людей, он чувствовал, как изнутри поднимается что-то неизвестное, мрачное, волнующее, его собственное. Он знал, что у него есть единственное предназначение - вступить в Легион и забирать из мира людей тех, у кого тоже есть своё единственное предназначение - страдать вечно за свою глупость и слабости. Осознание этого пришло моментально, полыхнув в голове, подобно огню в камине, когда Мара бросала на догорающие угли свои травы, и потухшее пламя вновь вспыхивало, обдавая жаром лицо. Вокруг не смолкали вопли, вой и стоны, стоял смрад от обгоревшей плоти, волос и тех тряпок, которыми прикрывались обречённые. Всё это пьянило разум Четвёртого. И только когда Мара, схватив его за руку, оттащила в сторону и наотмашь ударила по щеке, он пришёл в себя. — Прекрати! — прикрикнула она и отобрала факел. — Тебе нужно научиться управлять собой. И хоть меры воспитания были жестоки и Мара никому не давала поблажек, она осталась довольна тем, что увидела в Четвёртом. В выборе испытания для него старуха не ошиблась. Но говорить об этом не стала. В их мире являлось запретом хвалить за что бы то ни было даже отличившихся.

***

На вершине холма ветер никогда не стихал, и его завывания слагались в песни, которые Четвёртый давно уже научился различать среди прочего шума. Он внимательно вслушивался в звуки, стараясь найти подсказку. Но сейчас ветер молчал и лишь трепал волосы и распахивал накидку Слепой Мары. Искры костра взметались вверх, расчерчивая мрак вечной ночи. — Кто на этот раз будет выбирать? Огонь или Ветер? — тихо спросил Айн у Зухта. — А мне откуда знать, — вполголоса отозвался тот. — Ты об этом лучше у старухи поинтересуйся. — Хочешь, чтобы она меня заживо сожгла? — усмехнулся Айн и покосился в сторону Мары. Та ходила вокруг костра, беззвучно шевеля губами, и бросала в огонь пучки трав. Все остальные стояли поодаль и дожидались, когда старуха закончит свой ритуал. — А ты как думаешь, кто даст тебе имя? — спросил Айн, повернувшись к Четвёртому. — Мне моё досталось от Ветра. Кайту и Зуху - от Огня. — Не знаю, — отмахнулся от него Четвёртый. Разговаривать ему хотелось меньше всего. Имена значили многое в их мире, но ещё большее значение они имели в мире людей. И Четвёртый едва сдерживался, чтобы, как и Мара, не начать ходить кругами в ожидании своего будущего. — Ну, хоть какие-нибудь догадки? — не унимался Айн. — Печаль, Тоска и Одиночество уже есть. Может, тебе выпадет Страдание или Скорбь? — Как решат, так и будет, — огрызнулся Четвёртый, впившись чёрными глазами в глаза брата. Сейчас, по прошествии нескольких циклов, они почти не отличались друг от друга, и разница в возрасте была не так заметна. Разве что Четвёртый немного уступал в росте остальным из своего рода. Тем временем Мара остановилась и, постучав посохом о землю, подозвала ожидающих. Все четверо молча уселись вокруг костра. — Пей, — старуха протянула Четвёртому чашу с каким-то дурно пахнущим отваром и опустила в неё пучок трав. Четвёртый поднёс чашу к губам и затаил дыхание. Несмотря на то, что запах от варева исходил отвратительный, он сделал несколько глотков и почти сразу ощутил лёгкость во всём теле. Казалось, стоит только оттолкнуться от земли, и можно взлететь в самую высь, в вечный мрак, где ветер поёт о первозданности миров и всего существующего. Все ощущения обострились. Он мог видеть замедленный полёт искр и наблюдать, как за каждой из них тянется огненный хвост, как плавно извиваются языки пламени на обугленных дровах. Он слышал шипение проступившей на срезе смолы, слышал, как внизу, у подножия холма шуршит трава, а где-то далеко, в самой чаще леса, упал на тропу пожелтевший лист. Мара достала из чаши оставшийся пучок и, стряхнув над огнём, произнесла: — Огонь или Ветер, первородные и древние, дайте имя тому, чья сущность открыта для вас, — с этими словами старуха бросила пучок в дотлевающие угли. Пламя мгновенно разгорелось, испепелив травы. И резкий порыв ветра, разметав языки огня, швырнул горсть золы на выжженную землю. Мара замерла, в замешательстве глядя незрячими глазами на сложившееся перед ней знаки. Затем провела ладонью над выброшенной из костра золой, уставилась в пустоту и вновь беззвучно зашевелила губами. — Ну, что там? — осторожно подал голос Айн. — Заткнись, — шепнул ему на ухо Кайт. — Видать, что-то не то. Мара знает все знаки, и если не может прочитать, то, похоже, рано пока Четвёртому имя присваивать. Не дорос. Айн тихо усмехнулся, но резко осёкся, наткнувшись на пустой взгляд старухи. — Эш — твоё имя. Так тебя нарекли Огонь и Ветер, — проговорила она. — Прах? — переспросил Айн и, не сдержавшись, заржал в голос. — Пепел, — подхватил Зухт, с насмешкой уставившись на того, кто только что обрёл имя. — Глупое какое-то имя. И разве может быть так, чтобы оно было дано и Огнём, и Ветром? — Закройте пасти! — рявкнула Мара. — И никогда не подвергайте сомнению то, что было дано первозданными силами. Им открыта сущность каждого из вас, и кого и чем наделять, решать не вам. А ты, — она повернулась к Четвёртому. — теперь имеешь то, что очень редко достаётся кому-либо. И от того, как ты будешь пользоваться своими знаниями, зависит очень многое. Как здесь, так и в мире людей. Взрослея и познавая себя, Эш научился считывать человеческие эмоции и чувства. Сам он их не испытывал, но чётко представлял, как они ощущаются. Иногда он навещал обречённых. Их существование было пропитано страхом, безысходностью, горем и болью. И не только в той пещере с закованными в кандалы пленниками. В чаще Мрачного леса находилась глубокая яма, куда бросали тех, кто при жизни не отличался особым благородством и ради собственной выгоды или спасения был готов подставить любого, даже самого близкого. Людей там было много, а места в яме мало, потому находящиеся в ней с трудом передвигались в ограниченном пространстве. Молодых особей забавляло кидать в них камни или тыкать палками с заострёнными концами. Люди в панике кричали и, стараясь увернуться, прятались за тех, кто оказался рядом. Эшу и его братьям было безразлично, чья голова пострадает, потому что каждый из находившихся в яме был брошен туда не просто так, а за свои слабости. — Могила исправит. Как же, — ржал Эш, сломав кому-нибудь из обречённых нос булыжником. — Что при жизни были ссыкливыми, что после смерти. Ничто людей не меняет. В его родном мире существовало множество подобных мест, где держали тех, кто должен был вечно терпеть страдания. И Эш не единожды успел посетить каждое, запоминая всё, что открывалось его внутреннему взору и сознанию.

***

— Пришло время рассказать вам о самом последнем. О том, что несёт смерть любому из вашего рода, — Мара сидела спиной к камину, мрак скрывал её лицо, и на фоне огня отчётливо был различим лишь чёрный сгорбленный силуэт. — О любви. — И что же это такое? — спросил Кайт, торопя старуху с ответом. — Для начала вспомните всё, что я говорила вам о доверии и предательстве, о том, что вы никому не нужны, и о том, что вам никто не нужен, о сочувствии и сострадании, о похвале и об искренности, о справедливости и выгоде, которой люди придают слишком большое значение. — Это мы помним, — махнул рукой Зухт. — Столько циклов повторять одно и то же - только дебил не запомнит. — А теперь забудьте, — неожиданно проговорила Мара. — Любовь не несёт в себе ничего из того, чему я вас учила. Природа её полностью противоположна моим словам. В ней заключено всё: доверие, справедливость, сочувствие, уважение, необходимость в ком-то другом. Любовь - то, что исходит из сердца. Но это всего лишь понятие, которое тоже было обесценено. И теперь люди называют любовью совсем не то, чем она являлась изначально. Их понятия извращены, слова не имеют значения, и если люди говорят друг другу о любви, то только потому, что у них так принято. — Значит, она всё-же существует? — спросил Айн. — Нет же, бестолочь! Ты чем слушал? — в негодовании воскликнула Мара. — Настоящей любви нет. Люди уже забыли, что такое истинная любовь, и используют только само слово, смысла которого сами не понимают. — Тогда чем она опасна для нас? — задал вопрос молчавший до этого Эш. — Тем, что если кто-то из вас в неё поверит и забудет всё то, о чём я предупреждала, то погибнет. Вашей природе любовь противоестественна, — ответила старуха. — А если бы любовь была настоящая, а не просто слово, потерявшее смысл, — не отставал Эш. — Если бы люди не обесценили её, как всё остальное, она была бы так же опасна для нас? Мара повернулась к собравшимся, и её невидящий взгляд, скользнув по каждому, застыл в одной точке. — Тогда она была бы опасней во много раз, — произнесла Мара. — Потому что ложной любви вы сумеете избежать, если будете пользоваться полученными знаниямии, а от истиной никакие знания вас бы не спасли. И тот, кто бы её почувствовал, был бы обречён на медленную мучительную смерть. Но при этом ни к одному из вашего рода настоящие чувства никто бы не испытывал. Вам не дано быть кем-то любимыми, как человеку не даны крылья. — Ну это уже бред, — возразил Эш. — У нас есть знания, и в них сила. А чувства, хоть ложные, хоть истиные - только для людей. Они слишком слабые, чтобы управлять эмоциями, и глупые, чтобы понимать природу своих поступков. — Ты прав, — согласилась Мара. — Но вы ещё ни разу не были в том мире и видели только тех потерявших себя и измождённых от бесконечных мучений, кто был приведён сюда старшими вашего рода. А там, откуда их забрали, они совсем другие. Живые, а это уже… — А это уже мы сами скоро узнаем, — усмехнулся Эш, прервав речь Слепой Мары.