Звезда смерти

Незнакомый мир оказался суетным и беспорядочным - бесконечное движение, потоки людей и машин, шум, не смолкающий ни днём, ни ночью. Большие города. Переплетения множества дорог и улиц. Дома, крыши которых, подобно деревьям Мрачного леса, устремлялись ввысь, но не скрывались во тьме - над ними по небу плыли белые невесомые облака - всё это было новым и непривычным. Здесь кипела жизнь и кипели жизни. Жизни тех, кто в любой момент мог стать клиентом пришедших из другого мира. Эшу и его братьям приходилось носить человеческие обличия. Появление в своих настоящих являлось запретом. Это, - как говорила Мара, - могло нарушить порядок Вселенной. В образе человека Эш сливался с серой массой. Но, даже становясь её частью, он не забывал о своём предназначении и с лёгкостью замечал в толпе тех, от кого веяло безысходностью, отчаянием или покинутостью. Их внутренняя боль ощущалась на расстоянии. Кто-то был на грани того, чтобы прекратить свои мучения, кто-то пока раздумывал, терзаясь сомнениями, а кто-то только ступил на путь страданий, сделав единственный неверный шаг. Эшу оставалось лишь одно - не упустить своего клиента. Для этого ему не нужно было стараться не потерять из вида или преследовать того, на ком он уже заранее образно ставил метку. За такими обречённость тянулась видимым только ему одному шлейфом. И как скоро человек отправится туда, откуда уже нет возврата, было лишь вопросом времени. Эш мог заговорить на улице с любым из них и достаточно быстро, без особого труда втереться в доверие даже тому, кто видел его впервые. Отчаявшимся, потерявшим надежду и находящимся на грани срыва выговориться незнакомому было намного проще, чем кому-то из друзей или близких. Всё-таки его они видят первый и последний раз. Поговорили - и забыли, а со знакомыми придётся пересекаться и, возможно, после откровенной беседы слышать упрёки в свой адрес. И Эш, имея представление о причине горя, - а, как правило, у его клиентов эти причины между собой мало чем отличались, - ненавязчиво подталкивал собеседника к мысли о том, что выход есть всегда, но он лишь один. Единственный верный и правильный. У каждого из их рода была своя сфера деятельности. И пока Зухт и Кайт скучали в ожидании новобранца, сидя возле операционной в коридоре какой-нибудь больницы среди родственников того, за чью жизнь всеми силами боролись врачи, а на тесной загаженной кухне коммуналки давно спившийся и потерявший человеческий вид мужик допивал последний в своей жизни стопарь палёной водки в компании Одиночества, Эш времени зря не терял и депортировал в иной мир целые партии безвольных и заблудших - повесившихся, вскрывшихся, наглотавшихся таблеток. Братья недолюбливали его и по-чёрному завидовали, ведь ему не приходилось забирать тех, кто умер собственной смертью. И сам Эш нередко подкалывал братьев, называя шакалящими падальщиками. Ему, в отличие от них, доставалось самое свежее - то, что он, благодаря своим знаниям и той силе, которой наделили его Огонь и Ветер, добывал сам. Но постепенно его интерес к своим обязанностям угасал. Люди слишком легко соглашались на его предложения. На прошлой неделе он подбил двух подростков сброситься с крыши многоэтажки. Это оказалось проще простого. Эш понял, что они собираются сделать, когда парочка зашла в подъезд, а следом тянулся тот самый серый шлейф обречённости. Но шлейф был не таким густым и тёмным, как если бы они точно решились на шаг в неизвестность. Эти двое пребывали в раздумьях и вполне вероятно, что, оказавшись на крыше, потеряли бы всё желание закончить жизнь так трагично. Эш не мог упустить такой шанс. Практиковать двойной суицид ему ещё ни разу не доводилось. Он убедился в своих предположениях, как только поднялся через чердак на крышу. Подростки стояли возле невысокого ограждения и с опаской смотрели вниз. — Прыгать собираетесь? — спросил он, тихо подойдя к ним со спины. Те вздрогнули от неожиданности и обернулись. — Я не буду вас переубеждать, — сказал Эш, предвосхищая первую реакцию потенциальных суицидников, и не стал затягивать паузу, чтобы они не успели сориентироваться. — У вас любовь, и никто не понимает. Предки запрещают встречаться. Уверены, что вы не пара, и у вас это временное и пройдёт. И вообще, какая любовь может быть в вашем возрасте. — А ты вообще кто? — спросил пацан, опомнившись от внезапного появления неизвестного. — Смотритель крыши, — усмехнулся Эш. — Ну да, смотритель, — огрызнулся пацан и схватил свою подругу за руку. — Если ты пришёл нас отговаривать, то иди нахуй. Мы всё решили. Сделаешь ещё один шаг, и мы спрыгнем. Девка не сопротивлялась и не пыталась вырваться. В её глазах стояли слёзы, а на щеках засохли чёрные подтёки от туши. — Нужны вы мне, — Эш улыбнулся и отошёл на пару шагов. — Вот видишь, я даже не подхожу к вам. Только расскажу кое-что и сразу уйду. — О чём расскажешь? О том, что мы ещё молодые и у нас вся жизнь впереди? — начал пацан. Но Эш не дал ему закончить. — Конечно, нет. Я как раз о другом хотел поговорить. Вы же по-любому слышали про Ховринку? О ней ходят легенды. Очень много легенд, и вы должны их знать. Ну или хотя бы одну. Там несколько лет назад пацан сбросился в шахту лифта из-за неразделённой любви. Может глупо поступил, но зато оставил после себя память, ему даже цветы туда приносили, на стенах писали, что помнят и никогда не забудут. Так вот, суть в том, что случилось это давно и сам недострой уже снесли, и места того уже не существует, но память осталась. О вас бы тоже наверное говорили. И для людей вы бы стали парой, которая пошла на всё, чтобы всегда быть вместе. В жизни и в смерти. А так вы просто состаритесь и не факт, что сохраните свои отношения, если все вокруг против. Умрёте неизвестными и про вас никто не вспомнит. Пацан всё это время с недоверием смотрел на Эша, изредка поглядывал на свою подругу. Та слушала, дёргая носом. — Мне кто-то об этом рассказывал, — сказала она, когда история была закончена. — Ну ещё бы, — оскалился Эш. — При жизни того пацана мало кто знал, но зато многие узнали о нём после. Предоставив подросткам право самостоятельно принять решение, он не спеша спускался по лестнице с твёрдой уверенностью, что они сделают правильный выбор. И когда Эш вышел из подъезда, из-за угла дома уже доносились истошные крики, а прохожие сбегались на шум. — Романтика, — вздохнул Эш и улыбнулся, глядя на чистое безоблачное небо.

***

Эш стоял на мосту, облокотившись о перила, и смотрел на раскинувшийся вдали освещённый огнями ночной город. Здесь было спокойно. Лишь шум реки внизу и слабое завывание ветра над головой нарушали тишину. Вдоль берега на чёрной поверхности воды отражалась рябь серебристых лунных бликов. Послышавшиеся вдалеке шаги оторвали Эша от релаксации. Обычно люди попадались в этом месте только днём, и то достаточно редко. Мост располагался на приличном расстоянии от города, и тот, кто сейчас сюда направлялся, явно не просто так совершал ночной променад. Тёмный силуэт Эш заметил ещё издалека и ощутил исходящие от его обладателя боль и отверженность, прежде чем увидел тянущийся следом густой чёрный шлейф отчаяния. Он скрылся за небольшой опорой и замер, стараясь не привлекать внимание прохожего. Тот шёл по противоположной стороне моста, и чем ближе он подходил, тем сильнее чувствовалась пожирающая его пустота и потеряннность. Эш внимательно наблюдал за ним. Парню было чуть за двадцать. Высокого роста, тощий, с непропорционально узкими плечами. Одет он тоже был не лучшим образом - из коротких рукавов не подходящей по размеру куртки выглядывали худые запястья, джинсы висели мешком, из-под бейсболки свисали длинные засаленные волосы, а под козырьком поблескивали стёкла очков какой-то нелепой формы. Человек не заметил присутствия постороннего, дошёл до середины моста и остановился. Вцепившись в перила, он глубоко вздохнул и, уронив голову на грудь, тихо заскулил. И когда скулёж перешёл в надрывные рыдания, Эш вышел из-за опоры и приблизился к парню. — Кризис в отношениях? — Эш спросил первое, что пришло в голову. У таких, как этот, причина свести счёты с жизнью, как правило, была одна. — Подруга бросила и ушла к другому? Парень лишь на секунду взглянул на неизвестно откуда появившегося незнакомого и, молча кивнув, снова завыл. Лицо его тоже оставляло желать лучшего. Редкая борода — дань моде — выглядела так, будто её кто-то успел пощипать. — И из-за этого ты решил утопиться, — сделал вывод Эш. — Я не знаю, что мне делать, — тихо ответил собеседник. По сравнению со всеми предыдущими клиентами он казался самым слабым и безвольным. И Эш, глядя на это создание, не испытывал ничего, кроме отвращения. Слабых он недолюбливал ещё с того времени, когда только постигал свою сущность. — Ну что делать, ты сам решишь. Это твой выбор, — Эш безразлично пожал плечами. — Но для начала задумайся, из-за чего всё это случилось? Почему твоя подруга предпочла тебе кого-то другого? — Не знаю, — покачал головой парень и вытер проступившие слёзы. — Я её любил, всё для неё делал, ни в чём не отказывал, лишь бы она была счастлива. Подарки дарил, в кино водил, даже на море собирались вместе поехать. Сегодня утром взял два билета на самолёт, а вечером узнал, что она мне изменяет, с ним, и уже давно. А она даже не стала ничего объяснять. Сказала только, что раз я всё знаю и ей больше нечего скрывать, то и смысла продолжать отношения нет и нам лучше расстаться. А теперь я этой суке не нужен. Попользовалась и бросила. Он уронил голову на руки, и его скулёж снова нарушил ночную тишину. Слабое ничтожество, — с улыбкой подумал Эш. — Решил выпилиться из-за какой-то бабы. Таким, как ты, не место в этом мире. — А ты, значит, даже не догадываешься, почему она тебе изменила? Не просто поеблась с кем-то на стороне, а вообще нахуй тебя послала? — спросил Эш и уселся на перила неподалёку от парня. Тот поднял лицо и опухшими от слёз глазами посмотрел на собеседника. — Ты же тряпка, а бабам такие не нравятся. Да и не только бабам. Такие вообще никому не нравятся. Ты хоть раз пытался на себя со стороны посмотреть? И я сейчас говорю вовсе не о твоём внешнем виде. Хотя, он тоже играет большое значение. Следить за собой не пробовал? Ты же просто лох, и люди это видят. Бабы любят других. Тех, с кем они чувствуют себя в безопасности, кто может заступиться, кто в принципе что-то значит в этой жизни и кто сможет грамотно поставить на место, а не тупо ползать в ногах и упрашивать вернуться. Походу из всего перечисленного она видела в тебе только последнее. Конечно, чтобы не чувствовать свою никчёмность, ты можешь заверить себя, что это она шлюха. Но в твоём случае такое не прокатит. Если бы она подмахивала всем подряд, тогда уже можно бы было предположить, что у неё просто блядская натура, а ты тут вроде и не при делах вовсе. Но нет, она выбрала именно одного, и изменяла она тебе только с одним. И даже если ты снова найдёшь какую-нибудь курицу и вы начнёте встречаться, ситуация повторится. И будет повторяться постоянно. Ведь проблема именно в тебе, и ни в ком другом. О тебя всегда будут вытирать ноги, потому что ты ничтожество. Парень на глазах словно угасал и мертвел, теряя оставшуюся надежду. А Эш, вцепившись ему в ухо и высказав всё, что о нём думал, уловил что-то новое, добавившееся к уже имеющимся отчаянию и отверженности. Так составляемый им гербарий человеческих страданий пополнился чувством неполноценности и ощущением никчёмности. — И что мне теперь делать? — парень снова задал тот же вопрос, с которого и начал разговор. — Ты сам знаешь, что тебе делать, — ответил Эш. — Знал же, когда шёл сюда. Человек посмотрел вниз, где шумели тёмные воды реки. — Хоть раз в жизни не будь ссыклом и сделай то, что собирался, — продолжал Эш. — Докажи самому себе, что ты не тряпка. Он спустился с перил и, повернувшись спиной к собеседнику, отошёл в сторону, как всегда предоставив своему очередному клиенту самостоятельно сделать выбор. Ждать ответной реакции долго не пришлось. — Утром на море собирался, а теперь лежит на дне реки, — произнёс Эш с застывшей на губах полуулыбкой, услышав внизу громкий всплеск. — Совершенное творение нихрена не совершенно.

***

Изредка, когда выпадало свободное время, братья собирались вместе и рассказывали о своих достижениях. Только рассказывал в основном Эш, потому что у остальных по части достижений дела обстояли совсем печально. И в одну из таких свободных ночей все четверо сидели на заброшенной детской площадке. — Ты чё такой поникший? — спросил Айн, заметив, что Кайт после трёх часов, проведённых в ожидании в коридоре больницы, всем своим видом полностью оправдывал своё имя. — Да там мужик сегодня умер, — нехотя ответил тот. — Так и не спасли. — Здесь каждый день кто-то умирает. Тебе-то что? — не понял Айн. — Смерть глупая была, — сказал Кайт. — На заводе работал. Они там вальцовочный станок перевозили на кран-балке. И мужик этот просто невовремя проходил мимо, стропы не выдержали. В общем, на мужика полтонны железа упало. Привезли в больницу, пытались откачать. Не получилось. — И? Такое часто бывает. Смертью на производстве никого не удивишь, — пожал плечами Айн. — Да мужик нормальный был, у него жена осталась и двое детей, — Кайт устало вздохнул и прикрыл глаза. — Был бы нормальный - откачали, — отозвался Эш, вальяжно развалившись на изрисованной скамейке. — А если бы и умер, то тебе бы его забрать не позволили. Мы можем забирать только тех, кто заслужил провести вечность в страданиях. Так что, походу, нагрешил где-то твой мужик. — Эш усмехнулся и привычно оскалился. — Нагрешил, — повторил он, подавив рвущийся смех. — Всё равно как-то это… — начал Кайт, но младший не дал ему договорить. — Как-то что? — спросил он. — Или ты к нему проникся сочувствием и состраданием? Айн и Зухт молча уставились на брата, дожидаясь ответа. — Нет, — поспешно заверил Кайт. — Ничем я не проникался. — Вот и замечательно, — сказал Эш и лениво потянулся. — Ни сочувствия. Ни жалости.

***

Однажды, прогуливаясь по городу, Эш проходил мимо ресторана с мутным названием, и его внимание привлекла одна молодая особа. Припарковав неподалёку бросающийся в глаза «Феррари» ярко-красного цвета, она скрылась в дверях заведения. Эш не заметил, чтобы за ней тянулся шлейф, но почувствовал нечто иное, скрытое - то, что он не мог идентифицировать хотя бы с одной знакомой ему человеческой эмоцией. И интерес к этому пока непонятному не давал покоя. С другими своими клиентами он никогда не заводил знакомств, всё ограничивалось единственным разговором. Но в случае с этой одной беседой явно бы не обошлось. Тут требовалось намного больше времени, чтобы понять, что же так тщательно скрывалось от его внутреннего взора. Устроившись за столом летнего кафе, расположенного на другой стороне улицы, Эш наблюдал за ней через панорамное окно. Она сидела боком, закинув ногу на ногу, пила кофе из маленькой белой чашки и одновременно разговаривая с кем-то по телефону. Ей было чуть меньше тридцати. Ухоженная. Распущенные густые чёрные волосы ложились на плечи. И, глядя на эту самодостаточную особу, Эш решил пойти на то, чего раньше никогда не делал. Ему понадобилось достаточно времени, чтобы для начала добиться простого общения, и ещё больше, чтобы втереться в доверие. Ради этого пришлось начать с ней встречаться. Сам Эш не был в восторге от этого, но особа стала постепенно раскрываться. Сначала неохотно. Рассказывала о себе мало. Только то, что не касалось её внутренних переживаний. Но за это время он успел убедиться, что она не страдает ни от неразделённой любви, ни от одиночества, ни от комплекса неполноценности и, естественно, не считает себя ничтожеством. Наоборот, с самооценкой у неё всё было в порядке. И лишь однажды, вернувшись домой в подпитом состоянии после посиделок с подругами, она в разговоре случайно упомянула о дочери. О её существовании Эш услышал впервые. — Ты не говорила, что у тебя есть дочь, — сказал он. Илона — так звали особу, промолчала и хотела сменить тему, но Эш прицепился к словам и отставать уже не собирался. — Сколько ей? И почему она не живёт с тобой? — Двенадцать. Было бы, — ответила та и, отвернувшись, добавила. — Она умерла. Эш не поверил сказанному, потому как ни боли потери, ни сожаления, ни чувства утраты он не ощущал. От Илоны исходила пустота, а внутри по-прежнему скрывалось то неизвестное, что изначально заставило его пойти против своих принципов. И сколько он ни старался выяснить, что случилось с ребёнком, Илона наотрез отказывалась говорить об этом. Существовало одно проверенное средство, с помощью которого можно было узнать всё, что скрывал кто-то из людей. Эш никогда не пользовался им. Прежде потребности в нём не возникало. Но сейчас иных способов найти ответ он не видел и потому, в очередной раз забив на принципы, решил прибегнуть к крайним мерам. В своем мире он всегда внимательно слушал то, о чём говорила Мара. Старуха не только давала наставления молодым особям, но и делилась знаниями о существующих травах и о том, для чего они применяются. Иногда Эш возвращался на время из мира людей в свой. Так что и в этот раз его появление подозрений не вызвало. Дождавшись, когда Мара выйдет из дома, он снял с потолочной балки пучок трав и, не задерживаясь, отправился туда, где ему приходилось носить человеческий облик. Той же ночью, когда Илона уснула, Эш бросил пучок в глубокую тарелку, поджёг и поднёс к лицу спящей. Трава Истины могла разговорить любого, стоило только вдохнуть её дым. — Что случилось с твоей дочерью? — тихо спросил Эш, заметив, как веки Илоны слегка приподнялись, открыв подёрнутые мутной пеленой глаза. Та некоторое время молчала, а затем начала говорить. Эш слушал и постепенно, как и в той пещере, где ему пришлось проходить испытание, ощущал поднимающееся изнутри нечто мрачное, неуправляемое и дикое. Илоне было пятнадцать, когда она, сама не зная от кого, залетела на какой-то вписке. Признаться родителям она не решилась. Побоялась, что за такой косяк её обвинят в том, что она портит репутацию приличной и уважаемой семьи, закроют под домашний арест и лишат всего, что всегда было в свободном доступе. Предки обычно ни в чём ей не отказывали, и девка выросла избалованной. Когда родители заметили неестественно округлившийся живот, делать аборт было слишком поздно. Потому ничего, кроме как рожать, малолетке не оставалось. Спустя несколько месяцев Илона родила дочь Олесю. Но ребёнок ей был не нужен. Самой только шестнадцать исполнилось, школу ещё не закончила, а предки собирались после окончания пристроить свою прошмандовку в престижный ВУЗ. Обсудив на семейном совете дальнейшие действия, они решили, что воспитанием мелкой, пока Илона учится, будет заниматься бабка, а в свободное время - она сама. Только Илону такой расклад не устроил, и заниматься воспитанием дочери она не хотела. В приоритете тогда были всё те же вписки, клубы, бухло и толпы поклонников, а приплод ей только мешал. Родители настаивали, чтобы дочь уделяла Олесе больше внимания. Надеялись привить ей чувство ответственности. Но Илоне эта ответственность нахрен не упала, и с каждым днём она всё больше ненавидела собственного ребёнка, тайно мечтая, чтобы Олеся умерла от какой-нибудь неизлечимой болезни или чтобы её забрали в интернат. Мечтала скрытно, никому не показывая своё настоящее отношение к дочери. Опять же из-за страха лишиться всего, что у неё было. Когда Олесе исполнилось четыре, Илона взяла её с собой на озеро. Взяла не по собственному желанию - пришлось - родители, как всегда, настояли. О том, что произошло дальше, введённая в транс баба рассказывала с трудом, потому что сама на тот момент мало что соображала. Под палящим солнцем её развезло. Она помнила, как в компании своих таких же перекрытых друзей сидела на берегу, отгоняя надоедавшую Олесю. Та жаловалась, что ей жарко, и Илона не придумала ничего пооригинальней, чем отправить дочь искупаться. Олеся ушла, и о её существовании на время забыли, а когда бухая мать вспомнила, что где-то здесь должен быть её ребёнок, было уже поздно. Труп Олеси достали из озера только на третьи сутки. Ссыкливая мать побоялась возвращаться одна домой и, позвонив родителям, сказала, что пару дней они с дочерью поживут на даче у подруги. Правда открылась только когда обеспокоенные родители не смогли на второй день дозвониться до Илоны и поехали на ту самую дачу. Там они и обнаружили свою насиняченную в сопли дочь, которая и рассказала, как всё было. Статьи ей удалось избежать только благодаря связям предков. Илона была единственным ребёнком в семье, и пережить одновременно потерю и внучки, и дочери родители бы не смогли. Отношения после этого у них, конечно, испортились, но предки позволили Илоне закончить ВУЗ и даже помогли устроиться на работу. А затем отправили на все четыре стороны. Свою вину Илона так и не осознала, а произошедшую трагедию считала просто несчастным случаем и долгое время старалась забыть и никогда больше не вспоминать об Олесе, как о всего лишь неприятном жизненном эпизоде. И в итоге у неё это получилось. Но память о случившемся всё равно осталась, только была спрятана так глубоко в подсознании, что вытянуть её смог только дым травы. Закончив рассказ, Илона моментально отключилась, перевернулась на бок и засопела. А Эш до рассвета просидел на подоконнике, обдумывая услышанное. Хоть он и считал придуманную людьми мораль полнейшим бредом, поступок Илоны в его сознании укладываться отказывался. Даже в том мире, откуда он пришёл, жизнь молодых особей имела большую ценность. И платой за смерть младших из рода была смерть того, на ком лежала ответственность за жизни будущих легионеров. Теперь, когда тайное стало явным, Эш понимал, что за тем непробиваемым барьером на глубине подсознания Илоны таилось чувство вины, отрицаемое и вытесненное ей самой. Оставалось лишь пробить этот барьер, сломать механизм защиты, и чувство вины вырвется наружу и разрастётся. А чтобы ускорить процесс, вину придётся регулярно подкармливать. Но сейчас любые разговоры о дочери, обвинения или попытки доказать, что Илона поступила как мразь, вызвали бы только негатив и отрицание. Тут нужно было действовать иначе. И у Эша уже был план. Для начала довести её до лёгкой стадии сумасшествия, а дальше можно и игрушки разбрасывать, и детские шмотки в сумку подкидывать. Доведённая до помешательства баба будет не в состоянии контролировать ни свои мысли, ни эмоции. — Так нельзя, — ворчала Слепая Мара, стараясь отговорить Эша от задуманного. — Ты же знаешь, что не должен этого делать. На этот раз он действовал в открытую. И, ворвавшись в комнату Мары, принялся перебирать подвешенные к балке пучки трав в поисках необходимой. — Это ещё почему? — спросил он, не отвлекаясь на старуху. — Ты не можешь забрать того, кто ещё не готов, — ударив посохом о пол, возразила Мара. — Её время ещё не пришло. — Могу, — усмехнулся Эш. — Вот как раз и подготовлю. — — Но это нарушит баланс. — начала Мара, только так и не договорила. — Ничего это не нарушит, — отыскав нужный пучок, Эш снял его с балки и сунул в карман куртки. — Ну, если только самую малость. Никто и не заметит. — Рано ей пока. Ей другое судьбой предначертано, — не унималась старуха. — Значит, пускай перечерчивают, — Эш подошёл к ней, взял за плечи и уставился в белёсые глаза. — Ты говорила, что в мире людей нет справедливости, так вот я хочу это исправить. И я это сделаю. — Нельзя менять ход вещей, — вздохнула Слепая Мара и медленно опустилась на стул, когда Эш, открыв дверь, собрался уходить. — Мне всё можно, — отозвался он и, глянув через плечо на старуху, насмешливо улыбнулся. С тех пор, когда Илона засыпала, Эш окуривал комнату травой Кошмаров и ставил тарелку с медленно тлеющим пучком на прикроватную тумбочку. И мёртвая Олеся стала являться своей матери во снах. Илоне снился тот самый эпизод из далёкого прошлого, когда она отправила дочь искупаться. Только теперь она видела, как Олеся, захлёбываясь мутной водой, пыталась выплыть и звала мать. Но музыка из стоявшей неподалёку тачки и смех перекрытой компании заглушали детский крик. Илона пьяно хихикала, а у неё за спиной, в нескольких метрах от берега, тонула дочь. А потом и вовсе скрылась под водой, оставив за собой лишь расходящиеся по поверхности круги. На этом моменте Илона каждый раз просыпалась. Первое время она не придавала увиденному особого значения, считая, что это всего лишь дурной сон. Но кошмары повторялись каждую ночь. Иногда Олеся появлялась из мрака. Бледная, мёртвая, в мокром платье, с длинных, прилипших к лицу волос стекала чёрная вода. Она тянула руки к матери и подходила всё ближе, тихо повторяя: «Обними меня». Илону сковывал страх и она не могла пошевелиться. А когда Олесе оставалось сделать последний шаг, чтобы дотянуться до матери, она внезапно исчезала, словно всё это время шла по тому самому озеру, и в одно мгновение уходила с головой под воду. Илона слышала детский плач. Надрывный и жалобный, доносящийся отовсюду. И дочь вновь являлась ей. Уже полуразложившаяся, с трупными пятнами на синюшной коже. Из её приоткрытого рта стекало что-то тёмное и густое и капало на разорванное, полуистлевшее платье. "Это ты меня убила", - кричала она, указывая пальцем на Илону. - "Ты виновата в моей смерти." Спустя неделю Илона начала вскакивать посреди ночи с кровати в холодном поту и после уже не могла уснуть. Стоило только задремать, Олеся вновь и вновь являлась к ней. Плачущая, обвиняющая и мёртвая. Вскоре Илона и вовсе забыла про сон. Она хлебала кофе литрами, боясь отключиться и снова увидеть утонувшую по её вине дочь. К концу второй недели от молодой симпатичной особы не осталось и следа. Илона осунулась и похудела, под глазами появились отёчные мешки. Теперь Олеся мерещилась ей везде. На улице среди играющих на площадке детей, на автобусной остановке, в очереди возле кассы, даже на заднем сиденье проезжающих мимо машин. Бледное лицо дочери смотрело на неё сквозь стекло и улыбалось, пуская из уголка рта тёмную слюну. А потом в квартире стали появляться игрушки, которых раньше здесь никогда не было и быть не могло. Илона, не понимая, что происходит, собирала их и выбрасывала, но на следующий день они снова появлялись. В своих вещах она находила детские платья, среди оставленной у порога обуви стояли маленькие розовые босоножки. Но последним, что её окончательно добило, стали мокрые следы на полу, ведущие от прихожей в комнату и обрывающиеся возле кровати. Илона медленно стянула покрывало, и сердце зашлось от ужаса. Всё бельё было вымазано той самой чёрной вязкой слизью, которая стекала изо рта её мёртвой дочери. Илона с истошным воплем отскочила в сторону, швырнула покрывало на кровать и, заперев дверь в комнату, убежала на кухню. Там она так и просидела в одиночестве до самого вечера, вздрагивая от каждого шороха. Всё это время Эш наблюдал, как Илона медленно теряла рассудок. Как успешная, независимая и самодостаточная женщина всего за несколько недель превратилась в обезумевшее, затравленное существо. Он ощущал исходящее от неё разъедающее чувство вины. А ещё видел шлейф. Чёрный и густой. — Я убила свою дочь, — отчуждённо произнесла Илона, уставившись на Эша остекленевшим взглядом. Он знал, что именно сейчас самый подходящий момент, чтобы предложить ей выбор. Но ни вскрыться, ни повеситься она бы не смогла. Такой, как она, нужно было что-то лёгкое и безболезненное. И Эш заранее позаботился об этом. — Это то, что избавит тебя от всех твоих земных страданий, — вполголоса вкрадчиво сказал он и, выложив на стол упаковку «Трамала», улыбнулся уголками губ. — Всего двадцать капсул, и никакой боли. Илона неподвижно сидела за столом, глядя на лежащую перед ней упаковку. — Это твой единственный выход. В том, что она сделает то, что от неё требуется, Эш не сомневался. Такой мрачный шлейф тянулся лишь от тех, кто окончательно потерял всякую надежду и желание жить. Он ушёл, оставив Илону наедине с воспоминаниями о той трагедии и мерещившимся образом мёртвой дочери. Эш всегда предоставлял выбор каждому из своих клиентов, и решение покинуть этот мир должно было быть исключительно добровольным.