Hand of Sorrow.

      

      ***

      Старик Чан кашляет в платок. Мужчина горбится, опираясь на трость и жестом подзывает к себе юнца. Сколько они соседствуют? Кажется, пару лет? Или больше? В старческом сознании уже давно смешались и вчера, и сегодня, и поза-позавчера.       — Каждую ночь маяк должен быть включен.       Дилюк не может описать чувство, когда в его ладони оказался тяжелый металлический ключ. Обычная фраза, которую старик Чан говорит каждый день, сегодня звучит как прощание.       Закуривая, мужчина смотрит вдаль. Линия океана режет небо, залитое рыжим будто пламенем закатом. Хилая шхуна уже давно превратилась в черную точку, стремительно исчезающую в солнечных лучах.       Сколько шансов у него было уйти? Не счесть. Сколько раз он просыпался ранним утром, осознавая, что если не сегодня, то никогда. Тогда Люк оглядывался: скромная спальня во флигеле смотрителя уже давно им обжита, а это значит, нужно собрать вещи. Льняные рубахи, какие-то теплые накидки, трусы да носки, пару тройку штанов. Книги, привезенные им из дальнего путешествия, несколько значимых писем — когда-нибудь он точно научится хранить их в шкатулке или, в крайнем случае, в мешке. Вскрытые конверты небрежно лежали на столе кучей, в то время как карта Тейвата бережно скрывалась под стеклом, как и множество шпаргалок, записей от руки, его и бывшего смотрителя.       Только взявшись за сумку и сетчатую авоську, в груди сжималось сердце. То ли от сентиментальности, то ли от нерешительности и стыда за это чувство. Дилюк садится на край кровати каждый раз, когда его взгляд касается лежащей у двери спальни сумки.       Несколько лет назад в этой сумке были его скромные пожитки и на удивление, большое количество моры. Она до сих пор есть, в левом ящике стола. Все, что он тратил в одной из стран, словно магическим образом возвращалось обратно. Холеный аристократ, субтильного вида юноша вызывал смех у суровых работяг Сумеру — и как ты, сопля, собираешься работать? Вполне себе ничего, в целом. В первые недели жизни в Сумеру Дилюк попробовал себя и грузчиком, и официантом, и даже бродячим музыкантом — ему повезло наткнуться на пару нетрезвых музыкантишек, что сокрушались о потере скрипки. Дилюк выкупил инструмент за тысячи три моры, у алхимиков нашел струны, кои те использовали как вспомогательный предмет и какое-то время Дилюка питала музыка в самом прямом смысле слова.       Но меньше, чем через год он снова отправился в путь, и на этот раз в пропитанные жаром земли Натлана. Смешаться с толпой было несложно, многие жители обладали таким же огненно-рыжим цветом волос. Изрядно окрепшему за время работы грузчиком, Дилюку уже не составило труда найти работу снова, примыкая к караванам и даже бандитам. В «Дикий Огонь» он так и попал — им всего-то требовался кто-то, кто умел читать и писать, а денег особо не ждал. Поймать детей было слишком рискованно, а Дилюку терять нечего. И правда, денег ему не платили, но была еда, вода, какой-никакой навес над головой по ночам, и длительные пути по стране, от южной до восточной части, с востока на север, где спустя год он снова покинул своих спутников. Прикипел ли он душой к ораве юных оборванцев? Возможно, да. Кого-то он умудрился научить читать и писать угловатыми печатными буквами, «новобранцев» заставлял правильно таскать тяжести, дабы укрепит спину и кажется, уже совсем не обижался на слова грузчика-начальника сумерского порта.       Север окружил его ожидаемыми холодами. Он продал скрипку в обмен на шубку — та согревала мало, укрытий по пути тоже было немного, но были пещеры в заснеженных скалах. Развести огонь было нечем, но ветер не терзал кости, и то хорошо.       В одной из пещер Дилюка встретил паренек. Со смешной шапкой-ушанкой, игрушкой в руке и с невероятно раздражающим визгливым голосом. Продрогший, он уже был готов решить, что так выглядят жнецы по людские души, но это оказался просто мальчик Тевкр. Просто мальчик Тевкр, которого искали родители. Их крики были едва слышны в пещере, и Люку пришлось покинуть морозный дом и помочь мальчику спустится со скалы — как ты вообще сюда забрался, раз не можешь слезть? Вернув потеряшку, Дилюк не стал отказываться от благодарности. Полноватая женщина, жалко всхлипывающая и наглаживая Тевкра по спине, настояла на приглашении в гости. Перспектива быть хотя бы накормленным радовала, но Дилюк вежливо поклонился, учтиво опустил взгляд и принял приглашение так, словно он совершенно не нуждается в еще и тепле.       В доме ему даже позволили задержаться: старший сын в армии, дочка вышла замуж, младшие… просто младшие. Дилюк, жадно поедавший мясные стейки, согласился помочь снова — возможно, вы могли бы помочь нам и с погребом? Да, думается Дилюку, мог бы и в целом помог. Ничего сложного, стоило лишь починить лестницу, дверь в полу и обшить стены кленовыми досками. Нечто такое ему уже приходилось делать, правда, в тот раз натлановский засранец нагрел его на мору, оставив с сущими копейками.       Господин Тарталья был впечатлен такому юнцу, как-то с тоской отозвался о старшем сыне, мол, вы с ним похожи, и намекнул, что не против подержать такого работника в своем доме еще некоторое время. Тарталья — чета военных, но генерал уже давно в отставке, приобретенное пузо давит не только на органы, но и на спину. Матушка тяжелее ведер с водой да авосек с мясом не держала, а Тевкр самый разговорчивый ребенок в мире. Пока младшая девочка Аня сторонилась незнакомца, Тевкр мигом принялся нарушать личное пространство, таскался как бесхозный щенок следом и говорил, говорил, говорил… Однажды и вовсе назвал Дилюка «старшим братом», а потом так испугался, будто его вот-вот ударят. Но Дилюк вздохнул, понимающе как-то, и просто погладил по голове. Принеси мне гаечный ключ, мелочь. С цифрой пятнадцать.       Старый генерал Тарталья и устроил Дилюка на работу. В течение нескольких месяцев, когда в доме уже ничего не разваливалось, а средства, сэкономленные, радовали хозяйский глаз, Дилюк уже был готов уйти. Ему не платили морой, но ел он за столом, спал на теплой кровати, надевал вещи с чужого плеча, не считая шапки — Аня сама связала и подарила ее, когда Люк зашил ее многочисленные игрушки.       Теперь он снова работает в баре, правда, барменом. Боссом была скверного вида дама с красивым именем Розалина. Теперь он живет не в уютном доме, а в крохотной комнате, где лишь кровать и шкаф прямо над баром.       Были ли за эти почти три года вопросы? Конечно. Правда, как назло именно в Снежной.       В особенности разболтать его старалась чета Тарталья. У Дилюка руки пусть и ранены работой, но пальцы все еще длинные и худые, без выпирающих косточек и шишек на запястьях. Его спина прямая, кожа довольно светлая — наверное, ему стоило задержаться в Натлане или сумерских пустынях, — и лишенная морщин на лице. И не в молодости дело — не видало его тело работы с малых лет. Разговором Дилюк также не походил на бродяжку — порою его речь была высокопарна, он скромно поддерживал разговор с главой семьи, но то, что окончательно раскусило его — фехтование. Дилюк научил Тевкра азам фехтования на деревянных мечах, которые сам и выстрогал. Когда-то он уже делал детские игрушки, в пустынной деревушке. Старик Тарталья подозвал полезного гостя после ужина и, наполнив комнату сигарным дымом, просто спросил — кто такой Дилюк, отчего его нашли в пещере и главное, зачем. Дилюк же не пытался отнекиваться, но и не совершил ошибку, раскрыв себя. Сказал, что кажется, потерялся на Драконьем Хребте, неподалеку от Мондштадта, был обнаружен какими-то исследователями и продолжил свой удел искателя приключений. Старик засмеялся, хрипя от тяжелого табака, покосился странно и с ухмылкой ничего не сказал.       В целом, Люк решил, что именно это и стало причиной его ныне барменной жизни. Розалина, оказывается, не мерзкая дура — привыкнув друг к другу, она не смотрела на него как на отброса, охотно пробовала новые коктейли из рук беглеца и кажется, Люк мог бы задержаться в Снежной подольше, если бы не разговорчивые посетители. Особенно навязчивым был некий Сайрус, что сыпал вопросами, пьяно смеялся и хватал Дилюка за руку как доброго друга, говорил, говорил без конца о чудесном Мондштадте, вряд ли понимая, как больно сейчас Дилюку глубоко в груди. Розалина пояснила, что Сайрус — особенный, и Дилюку стоит стараться для него. Люк же сделал вид, что совсем не обратил внимания на обручальные кольца.       Скопившиеся средства с зарплаты Дилюк потратил на нужное и в срочном порядке нанялся на грузовой корабль — путь в Фонтейн занял чертовски много времени, но в целом, он стоил того. Не совсем в прямом смысле.       Из Фонтейна Дилюк сбежал весьма быстро. Прыгая с корабля на корабль, нанимаясь то рыбаком, то лодочником, то грузчиком снова, Люк смог дождаться нужного судна — до Инадзумы. Кому оно было так нужно — неизвестно.       Все его путешествие было сплошным побегом от настигавшего его смятения. Не было ни дня, в который Люк бы праздно шатался по новым местам, знакомился с людьми просто потому что, без выгоды, ел и пил в ресторане хоть разочек, а не в палаточном киоске, зачем-то экономя. Со временем Дилюк поймет, что все эти года, дни, месяцы стали важными воспоминаниями, встреченные люди привносили в жизнь хоть немного радости и улыбки, моментов искреннего счастья. Но это время настанет спустя пять лет, когда Дилюк Рагнвиндр окончательно выдумает себе новое прошлое, забудет фамилию и осядет в рыбацкой деревушке Ли Юэ.       И будто судьба злобно подшучивала — удаленная деревня, немного застопорившаяся во времени, имела один причал и маяк. С обоих значимых мест Дилюк мог разглядеть не только водную гладь, но и чуть левее, краем глаза всегда замечал родную землю. У него нет соколиных глаз, но разбросанные по острым ровным скалам ключные алтари, мистически светящиеся в темноте нежно-голубым светом, он не спутает со звездами.       Деревня Лунцзин была не такой развитой, как Цяоин — когда-то обе возделывали землю, снабжали весь Ли Юэ чаем, что оценивался в десятки тысяч моры за сто или двести грамм, но то были золотые века. Сейчас же Лунцзин богатая на рыбу деревушка, давно потерявшая былое величие, а возведенный маяк на месте разрушенного лестничного поля будто вбитый гвоздь в толстые доски ящика.       Немудрено, что именно здесь Люк нашел сперва временное пристанище, а теперь — держит на поясе связку из нескольких тяжелых ключей. От маяка, смотрительского флигеля и сарая.       Он быстро нашел работу, как и всегда. Брался даже за самое отвратительное, вроде разделки рыбы и избавления от внутренностей. Помогал собирать огороды, латать потрепанные лодки и шхуны, не давал мышцам отдохнуть от тяжести грузовых бочек и ящиков, да впрочем, жил во временных домах с такими же, как он — работягами разного толка. Только в отличие от них, довольно быстро оказался нанят одной пожилой парой, что платила крышей над головой и едой взамен на работу по хозяйству, от походов на рынок до рыбацких вылазок, а они уже, в свою очередь, подтолкнули его к смотрителю маяка.       Не сказать, что Люк был… жалок. Нет, он выглядел в какой-то мере грозно, где-то заносчиво и часто закатывал глаза, но сошелся с парочкой местных банд, растолковал им, что к чему и в деревушке подозрительно стало тише. Беспризорная малышня, о которой заботилась вся деревня, как тараканы скапливалась вокруг Дилюка — будто такого же беспризорника — и он не был к ним жесток. Единственное, о чем мужчина тогда думал — уединение.       Было ли это уединение нужным? Да, но как только смотритель, довольно скверный болезненный старик точно спрут вцепился в него, оно стало частью жизни снова. И живя в одном флигеле с вечно кряхтящим стариком, одиноко совсем не становилось. Старика Чана многие недолюбливали — странный, грубый, злой. У детей и вовсе есть пугалка, мол, по ночам Чан зажигает маяк и уходит в воду. Кривые ноги срастаются в хвост, а тело будто отращивает лапы вместо рук и Чан ведет себя как крокодил. В какие-то дни Люк даже мог в это поверить.       Но на деле, Чан чем-то напоминал самого Дилюка. Сбежавший трус, чья новая жизнь с чистого листа мигом омрачилась, покрываясь чернильными пятнами, что в конце концов, проникли в его мозг. Люк лишь смог отсрочить скорый уход — Чан часто говорил, что не будь Дилюк пустоголовым обормотом, он бы раньше помер, однако в голосе так и слышалась мимолетная надежда. Мало кому хочется умереть, так ведь?       Дилюк официальный смотритель маяка уже четыре года. Он не хотел становится кем-то таким значимым в Лунцзин — в первые же дни мужчина думал, как бы ему снова сбежать куда-то в Сумеру. Он сидел на камнях у воды, то и дело смотря на затянутое тиной дно. И сбежит он снова, а потом-то куда? Путешественник мог бы очень просто ответить — туда, где еще не был. Мондштадт. Дилюк сбежал почти десять лет назад, жизнь бросала его туда-сюда, где-то был не по одному разу. Он уже не восемнадцатилетний загнанный в угол ребенок. В этом году, кажется, ему будет двадцать восемь — или уже есть, Люк точно не помнит, когда заглядывал в календарь. Пока погода приемлемая, и если малышка Цици не бежит к нему с письмами, то календарь и не нужен.       Дилюк выбросил окурок от сигареты в обычную стеклянную банку. Спускается, проверяя грузы на маяке и думает, что стоит сходит к главе деревни — запросить угля да горючего на будущую неделю. Уборка на маяке занимала много времени, Люк отводил под это дело целый день, ровно раз в неделю. Таковой раз был вчера, так что он просто протирает окна тряпкой. Мирная жизнь текла своим чередом. Люк периодически думал о доме, особенно когда встречал судна из Монда, но иногда эти чувства притуплялись. Вот, в деревушке местное гуляние и местные детишки принесли украшение для маяка. Вот, старушка Нин, когда-то приютившая его, несет особое лакомство Лунцзин, дабы угостить. Вот — мечтательный юноша, с глазами цвета корляписа так неловко старается напроситься в гости.       Рагнвиндр уже давно забыл фамилию, и теперь он — «господин Дилюк», или «мистер Дилюк». Син Цю же звал его просто по имени, а темными ночами, под светом маяка будто постыдно скулил лаконичное «Люк». Разовая связь, просто чтобы расслабиться — разве плохо? Они хорошо проводили время, ласкались, целовались и трогали в сокровенных местах, будоража разум мечтательного юнца. Син Цю как-то сказал, что хочет стать писателем. Даже показывал рукописи, лежа в узкой постели. Люк испытывал искренний интерес, где-то даже подсказывал. Деревенский мальчишка оказался талантливым и очень, очень начитанным. Его грамотность была на порядок выше большинства, и Люк без страха отдавал ему свои книги, привезенные из разных уголков мира. Син Цю держал их словно сокровище, читал только во флигеле и так чертовски аккуратно, что Дилюк даже пристыдился: сколько раз он сидел на томиках, во время очередного привала?..       История с Син Цю закончилась два года назад. Рагнвиндр провожал его, как и многочисленные друзья парня, в Ли Юэ — под предлогом обучения. Только Дилюк знал, что в сумке юноши лежит законченная рукопись.       А теперь, уже ставшая книгой, стоит на полке в спальне смотрителя. Дилюк любит эту книгу, почему-то. Как любит и шапку, которая в климате Ли Юэ и не нужна толком, но рука не поднимается распускать или выбросить. Кожаная поясная сумка ему тоже не особо нужна, не так практична, но «Дикий Огонь» старался для ее получения. Они не могли отпустить старшего товарища без памятной вещицы. Не говоря уже о сумерской лампадке, кою Люку подарила владелица ресторана — мол, продашь, коли мора нужна станет. Бывало, что стоило бы, но продать так и не решился.       Его дом больше напоминает сарай, наполненный самыми странными памятными вещицами.       — Ау, господин Дилюк!       Цици бежала к нему со всех ног: это было удивительно. Низенькая девчушка тяжело дышала, прижимала к груди сумку-мешок. Дилюк мигом отправился к ней навстречу, замечая, что та в одних сандалиях. Немудрено, что ей так трудно бежать по рыхловатому песку.       — Срочные вести? — Люк буквально ловит запнувшегося ребенка в руки. Цици тяжело дышит, ее глаза — огромные, бешеные, как будто она где-то нашла кофейные зерна и так, без заваривания сжевала горсть. — Выдохни, ну же.       Цици жмурится и, отдышавшись, отстраняется от мужчины.       — Господин Дилюк, катастрофа! Погода сменится, будут штормовые ветра. Глава велел доложить вам сразу же, — Цици даже не принесла с собой письма. За это время штормы бывали — в пиковые часы маяк должен светится как можно дольше, и зажечь его придется раньше, даже несмотря на относительно светлые вечера. Видимо, угля потребуется куда больше планируемого.