Священные земли

Однажды я решил, что с меня хватит. Мое окружение наскучило мне, стало невыносимым. Я ушел, не поставив никого в известность, но вряд ли они заметили мой уход. Я оставил им несколько клоков волос и обрубков пальцев на память. Не моих, конечно, мои мне самому еще нужны. Мне некуда было идти. Вечерело. Хотелось есть. Я забрел в какой-то магазинчик, но едва переступив порог, вспомнил, что денег с собой не взял. Разводить здесь шумиху ради плесени и слизи на ужин смысла не видел, а потому побрел оттуда подальше. Кто-то приятной наружности встретился мне на пути, я оглянулся. Никого. Подошел к человеку и, слегка наклонив голову вбок, улыбнулся лишь губами, чтобы незнакомец не заметил полусгнивших желто-черных зубов. Завязался приземленный разговор, и никто из нас не заметил, как мы оказались в грязной подворотне. А я как раз жутко проголодался, перекус бы не помешал. Когда человек понял, с кем связался, было уже поздно. Мои окровавленные пальцы пытались достать глазные яблоки, не повредив их при этом острыми, грязными ногтевыми пластинами. Процедура была завершена, наконец я мог отпустить себя и утолить голод без осуждающе-ненавидящего взгляда. Первым делом я, конечно, принялся за шею, прогрыз себе путь до позвоночника, раскусил один из позвонков и легко оторвал голову от тела. Эта часть мне не особо интересна, но позвонки так интересно и вкусно исследовать языком, когда доберусь до грудного отдела, сохраню парочку, чтобы носить в качестве колец. Но это не следующая моя остановка. Дальше то, в чем я так нуждался все это время. Меня слегка потряхивает от нетерпения, пока я пытаюсь голыми руками разорвать кожу и мышцы живота. Пара ногтей ломается при погружении в плоть, но это не имеет значения, ведь я уже чувствую кончиками пальцев приятную гладкость. Пара усилий, и я могу вывалить внутренние органы на землю. Они такие теплые, что от них идет нежный пар, я обматываюсь ими словно шарфом, на этот раз решил сохранить парочку вкусностей на потом. Сварю трофеи в расплавленном сахаре и съем в каком-нибудь подвале среди такого же маргинализированного слоя общественности. А пока я буду его искать, моя новая одежка как раз не позволит заледенеть. Желудок я, конечно, вскрою сейчас. Там для меня много приятных сюрпризов, я уверен. В таких вещах я не ошибаюсь, и вот сейчас слюни текут через край от аппетитной картины чужого переваренного ужина. Жалобный скулеж отвлекает от не начавшейся трапезы, ко мне подбежала дворняжка и заглядывает в рот. Пришлось отдать ей желудок, я же не монстр какой-то. Ничего страшного, я могу и сразу перейти к основному блюду, ради которого и затевалось все мероприятие. Прокуренные легкие и не самого здорового вида сердце, но мне ли перебирать, тем более, сигаретная смола придает блюду изысканный горьковатый вкус. Даже подпорченные легкие нежны и тают во рту. Чтобы перебить шлейф горечи, что тут же разливается по языку, кусаю предплечье. Вырываю приличный кусок остывающей плоти, но резкая боль в десне заставляет выплюнуть порцию. Изо рта тонкой струйкой течет кровь, а на асфальте валяется ошметок мяса с торчащим из него зубом. Моим зубом. Вытаскиваю драгоценный кусочек себя из недостойной такой чести субстанции, забираю из разворошенного трупа сердце и плетусь искать ночлежку, чтобы зализать раны. Инцидент полностью испоганил настроение. Если бы я мог управлять этим местом, я организовал бы здесь резиденцию. К сожалению, я лишен ресурсов и полномочий на создание подобных объектов. Все, что мне остается — устроить привал вдали от скал, источающих мертвецкий холод, и смотреть в пустое темное небо. Ни одного светила во мраке, тьма окутывает все, и я слепну. Я не хочу спать, следовательно мне только и остается, что устремить невидящий взор вглубь необъятного пространства, раскинувшись на голой земле. Существую ли я? Откуда мне знать. Наличие мыслительного процесса вовсе не гарантирует подобный дефект. Хорошо было бы не существовать, не иметь ответственности на своих изрядно потасканных плечах. Изношенный разум тоже требует покоя от жизни, а тем более от существования. Если вокруг меня нет никакого другого разумного существа, могу ли я говорить о своей реальности? О реальности чего-либо вокруг? Но даже если бы существовал кто-нибудь кроме меня, это никаким образом не доказывало бы ничего. Ничего. Ничего — это я. Никто, ничто, ничего. Раньше я был уверен, что моя жизнь, моя личность имеют смысл, неоспоримое величие и ценность, но теперь я осознаю, что это не так. И как бы мне не хотелось обратного, нет способа переубедиться. Мерзко. Мерзко. Мерзко. Куда бы ни пошел, не могу отделаться от противного ощущения. Я делал все, что мог. Очищал свое тело от невидимой заразы настолько тщательно, что кожа слезала. Но даже новая кожа на месте старой не воспринималась чистой. Я весь, каждая клеточка тела и фибра души отвратительны. Меня передёргивает всякий раз, как я думаю об этом. Зачем я это делаю, на что надеюсь, почему все ещё продолжаю. Но у меня в голове есть рой идей, поэтому мне не страшно. Необходимо лишь найти добровольца. Конечно, никто не согласится на такое в здравом уме. Но даже если не согласятся, я могу поживиться падалью. Ещё и дополнительный белок из личинок можно получить. План казался идеальным, необходимо было лишь найти жертву. К этому этапу я подошёл с особой тщательностью, кто угодно не подошёл бы. Мои запросы высоки и изысканы под стать моим кулинарным предпочтениям. Индивид прошедший нудный и длительный отбор идеален — личность заботливая, любящая; черты лица изящные, немного строгие. А как прекрасно сходятся брови при волнении и страхе, это жалостливое выражение при расстройстве прямо манит приласкать. Схема похожа на старые, лишь с небольшими оговорками. Нежные, сияющие глазки первыми попадут в мою коллекцию. Больших усилий стоит сдерживать себя, идти к цели мелкими, невесомыми, аккуратными шажками. Так давно я не чувствовал подобного единения душ, чувствую тепло не только кончиками пальцев, пробивающихся под тонкий слой дермы через поверхностные надрезы, но и каждой частичкой грязного, недостойного тела. Совсем непонятное чувство поселяется внутри, когда я думаю о скором завершении процесса, но я отгоняю его, упиваясь мимолётной негой. Когда последняя клетка нежной ткани отрывается от крепких мышц, я вижу перед собой бездыханную кровавую массу, слава всему, что на белоснежный шелк кожи не попало ни капли, я проделал всю работу с небывалой кропотливостью. Свою же кожу сдираю безжалостно, стараюсь как можно быстрее избавиться от запятнанного одеяния. Так же, будто боясь опоздать куда-то, натягиваю новое облачение. Свежая кожа быстро приживается, не искажая даже моих прекрасных черт. Но снова опуская взгляд на подопытного, сгибаюсь пополам от непонятной рези в том месте, где должно быть сердце. Почему же мне так больно? Я проваливаюсь в зыбкую землю, чувствую, как черви пытаются подступиться к моей плоти, скользят по коже, даря прохладные ощущения. Мне не страшно и не тревожно, я желаю лишь одного — чтобы в этот раз процесс моего захоронения дошел до конца, не хочу снова проснуться в деревянной коробке задыхающийся. Вспоминаю каждый день бесполезного наполненного пылью существования. Где же я свернул не туда? Когда мое сердце скопилось и стало настолько жёстким, что жилки невозможно разжевать? Всегда ли воздух вокруг был таким серым и густым? А я? Всегда ли я был бесцветной жижей, едва держащейся на ломких, потрескавшихся костях? Не знаю, какая судьба ждала меня за пределами зоны (и комфорта, и обычной), но я в очередной раз пошел наперекор судьбе, обрезал все ее нити. И вот во что это вылилось… Я брожу по пустырю в полнейшем бреду и одиночестве. Никто никогда не задерживался надолго рядом со мной, легко понять, почему. И сейчас я тоже один, без возможности найти хоть какую-то крупицу разума, способную скрасить мое бесчисленное существование. Я всегда знал, чего заслуживаю, но смириться с этим было тяжело. На смирение ушло три жизни, триста тысяч звёзд во вселенной, все, лишь бы я понял, за что наказан. Понял, почему я настолько отвратителен и мерзок. Весь мой образ жизни намекал на это, но я был слишком зациклен на достижении бесчеловечных, жестоких целей, чтобы заметить хоть один предостерегающий знак. Теперь в голове выжжены все ответы. Я сам навлек на себя беду. Только я являюсь причиной всех несчастий в существовании, что никак не могу прекратить. Никогда никого другого виноватого не было, только я. Я крошка, пылинка, ничто. Я не существую нигде, даже в собственном воображении. Вокруг меня такая же пустота, как и внутри. Я так долго старался достичь хоть чего-то, но все мои попытки привели меня лишь к ненависти. К себе и всему окружающему. Нет никакого смысла в том, чтобы стараться выпутаться из нитей судьбы. Я пытался плыть по течению и против него, но все всегда заканчивалось одинаково, в каждой гребаной жизни и вселенной. Ни в одной из них я не смог их букашки стать человеком, ни в одной из них. <i>Пыль падает с потолка и окончательно придавливает меня к полу. Огромных усилий стоит доползти до зеркала, чтобы посмотреть, во что я себя превратил. И оттуда на меня смотрит нечто уродливой наружности. Все покрытое язвами и шрамами. Мое лицо в грязи и кровоподтеках, а тело неправильной формы. Будто и вовсе в нем нет ни одной кости. Хотя я знаю, что они там есть. Я столько раз вытаскивал их из разлагающейся плоти и вставлял обратно. Из язв сочится гной, и я соскребаю его отросшими ногтями. С звериным наслаждением вылизываю после, собирая все питательные элементы. Грязь из-под ногтей скрипит на зубах, заставляя поморщиться, но не перебивает вкуса. После перекуса нужно покурить, все это знают. Но сигарет в обители давно не осталось, поэтому ногтями я срезаю лоскут кожи с щеки, кладу на подоконник, чтобы подкоптился на солнце, пока я собираю пыль с пола и побелку со стен. Кожаный листок быстро высыхает и твердеет от слоя грязи на нем, я аккуратно высыпаю на него собранную смесь, так же аккуратно скручиваю и отправляюсь искать зажигалку. Благо этого добра в лачуге полно. Наконец имею возможность затянуться тяжёлым дымом, самокрутка сгорает быстро, я не успеваю насладиться ужином. Но бычки разбросаны по всей комнате, поэтому я не отчаиваюсь. Беру первую попавшуюся миску из переполненной мойки, там немного паутины с застрявшими в ней дохлыми тараканами и мухами. Закидываю туда с десяток бычков, сковыриваю ещё гноя, отправляю туда же. Вода из крана давно не течет, поэтому я отрываю кусок и так уже отваливающейся плоти с бедра и выжимаю из него трупную жидкость. Остаток кладу на стол, завтра этим позавтракаю. Супчик готов, его аромат наполняет комнату, а мой рот наполняют слюни, лучше всего было бы, конечно, довести его до кипения, но терпеть я уже не могу. Приборов в этом доме не было никогда, так что, как и всегда, приходится хлебать прямо так, иногда помогая себе руками. В конце вылизываю миску, теперь у меня есть единственная чистая посуда. Заряд энергии получен, так что я наконец могу выйти на улицу. </i>