Cry me a river

Авантюрин лениво крутил бокал в руке, наблюдая как причудливо искажаются стены номера в янтарной жидкости, как блестит толстое стекло отражая слабый жёлтый свет напольной лампы, как подрагивает его не крепкая рука. Он сделал ещё один, практически судорожный глоток, позволяя горючему растечься по внутренностям огнём, горло тут же сдавило в приступе кашля. Авантюрин не пил, за исключением редких случаев. Все важные встречи или приёмы проходили лучше, если наполнить вены игривым шампанским — незыблемое правило, практически часть этикета. И Авантюрин пил, не нарушая маленького ритуала. Тогда, приобнимая за талию госпожу Фортуну, он кружился в очередном опасном танце на грани безумия, сжимая хрупкие плечи удачи. Однако она, влюблённая дива, зачарованно смотрела в его глаза, оставляла благословляющие поцелуи на сухих сжатых губах, не позволяя оступиться в идеальном танце Судьбы. Очередные фанфары, горький привкус разочарования и кажется фантомный поцелуй на губах. Ему повезло, опять. Тогда вместо бокала шампанского в руке магическим образом появлялся тяжёлый old fashion, совершенно не по этикетку наполненный практически до краёв. Не чувствуя вкуса онемевшим языком, он пил до тех пор, пока от него не оставалось ничего. Тогда можно было расстегнуть удушающий воротник, откинуться как сейчас на спинку отвратительно мягкого дивана и просто смотреть в потолок. Предоставленный Семьёй номер, освещенный только тусклой лампой, уныло напоминал ему о своей схожести с залом очередного казино, нового танца с осточертевшей живой. Для полноты картины посреди комнаты не хватало только сверкающей рулетки, призывающей испытать удачу вновь. Будто преследовавшие его призраки, эти образы не покидали его даже в моменты уединения. Он устал закрывать глаза тёмными линзами от блеска фишек, устал от пестрящей всеми возможными красками Пенаконии. Победа за победой, даже на грани смерти, с пистолетом у сердца — устал. Давно остывший камин заставлял ежится от мороза по коже наравне с преследовавшими его мыслями. Последний выживший авгин — настоящее сокровище, по мнению самых скромных обывателей чёрного рынка. Трофей, за который коллекционеры готовы были рвать друг друга словно бешеные псы. Тысячи, миллионы, миллиарды — продано, победитель может торжественно сжимать звенья позолоченной цепи, пока юное тело лихорадочно содрогается под натиском обжигающего шею железа. Победитель может любоваться мерзким авгином, по желанию пряча за оскалом похотливую улыбку, что совсем не обязательно. Только победитель вправе решать — жить сигонийской дряни или достаточно упаковать глаза в красивую колбу и поставить на стол вместо вазы с цветами. Победитель может практически все: убить проигравшего, подняться на самую вершину, положить к своим ногам миры в праведной мести за безразличие вселенной. Но умереть самому — такой ставки не бывать в этой партии, ломая к чертям теорию вероятностей, ломая Авантюрина. Треокая Гаятра, непонятно, слишком милостива к нему или жестока, раз до сих пор позволяет ему дышать. Но даже сквозь взор Великой Матери вены наполняет весёлое пойло, разнося по телу приятную истому провоцирующую леность и забытье. Забытье мало чем напоминало истинную и ужасную смерть — ни тебе рек крови или предсмертных судорог, застывших в формалине глаз. Тело просто превращается в бесформенную массу, отягощающую фантомную душу в своих попытках воспарить к объятиям Богини. В голове наконец-то наступает затишье. Можно с лёгкостью представить, что все мысли, чувства и переживания — обыденные и земные, остаются где-то внизу. Какое дело Богам до них, верно? Легко представить опьянение как предсмертные мгновения, у Авантюрина хватает фантазии на это. Но теперь же Она настолько жестока в своей милости, что выпитого алкоголя теперь недостаточно для долгожданной грёзы — ни тебе разрушенных миров, ни тела, дрейфующего во мраке. Он, кто давно познал на себе силу удачи, прекрасно знает, что ничему из этого не бывать. Удача оставит его в своей компании, где нет места жаждущей покоя душе. Богиня жестока в своей милости настолько, что позволяет донестись до его ушей требовательному стуку. — Я знаю что ты там — голос доктора бьёт по ушам осознанием. Кажется, Авантюрин действительно смог кое-что забыть, но совсем не то что следовало. В ногах чувствуется лёгкая слабость, когда парень встаёт с дивана и открывает дверь. Рацио, в своей привычной манере, смотрит с высоты своего роста и самомнения в вперемешку с презрением. Возможно, вполне заслуженно, успевает подумать Авантюрин. — Организовать встречу и не прийти на неё, игнорировать сообщения и звонки, и все ради того, чтобы напиться? Крайне убогий ход, картежник. Рацио не успевает даже переступить порог, как начинает выплескивать свое раздражение на блондина. Он пересекает комнату, задевая Авантюрина плечом и натыкаясь взглядом за пустой стакан и на половину полную бутылку виски, которое почуял стоило только двери приоткрыться. Авантюрин хмурится на бестактное вторжение, но губы сами по привычке расползаются в улыбке. — Я бы предпочёл назвать это неудачным отступлением, но ведь встреча все равно состоялась, доктор. Суть не поменялась, просто произошла подтасовка обстоятельств. Согласись, так звучит гораздо лучше. — Называй как хочешь — коротко фыркает учёный, отчего улыбка Авантюрина стала немного более искренней. Блондин щёлкает замком, перекрывая пути отступления, а Рацио кажется совершенно не против. Тонкие руки, освобождённые от перстней-кандалов, чей рассеянный блеск Веритас улавливает на полу комнаты, обхватывают учёного поперёк груди, притягивая ближе. Авантюрин отчётливо ощущает как гулко бьётся под ладонью чужое сердце, ведёт носом меж лопаток, заставляя ученого задержать дыхание. Рацио напряжен, Авантюрин может не прилагать усилий чтобы представить складку меж бровей или плотно сжатые челюсти. Рацио, такой открытый в своём недовольстве, был знаком авгину своими медовыми глазами, со скрытыми в них эмоциями. — Знаешь, док, если ты волновался, можешь просто сказать об этом — Авантюрин продолжает вести ладонью все ниже, нацелившись на ремешок на бедре. Его руку перехватывают, крепко сжимая, до лёгкой боли в костяшках. Авантюрин что-то невнятно бормочет себе под нос, оставляя на одной из лопаток целомудренный поцелуй. — Ты пьян — шипит Веритас, лишая парня тепла своей спины, отстраняясь. — Я пришёл убедиться, что ты не похерил всю нашу работу, позволив себя схватить. Но кажется, я был более высокого мнения о тебе, чем ты заслуживаешь. — Это мило с твоей стороны. Но знаешь, я кажется пьян не больше обычного — тихо посмеялся в ответ блондин. Веритас закатил глаза. И было в этом жесте, и во многих других, что-то настолько чарующее, от чего Авантюрин не мог оторвать взгляд. О гении Рацио ходила молва по всему научному миру и даже за его пределами. Так же громко пелись дифирамбы о его достижениях как и о его резком характере. Не было в мире студента, что не содрогался бы только от эха его имени, разносимого мраморными стенами. Беспринципный и эгоцентричный выскочка, не знающий меры — однажды услышал Авантюрин. Что ж, была в этих словах и малая доля правды. С Рацио было сложно найти общий язык, его недоверие и колкость было вполне ожидаемо. Поэтому авгин самолично вложил в его руки пистолет, позволил взвести курок, доверил свою жизнь доктору. Рацио никогда не признает как же сильно обжигал холодный метал его пальцы. Что хищная грация в движениях — иллюзия отсутствия сомнения в своих действиях, нарочно медлительных. На лице только холодная сосредоточенность. Он никогда не признает, что доверял Авантюрину ещё до этого, что в итоге все ссоры и перепалки — проблема личного характера, невозможность признаться в этом самому себе. Сердце Авантюрина тогда пустилось в пляс, он с трудом заставил себя стоять на месте, не поддаваться ближе в попытке прильнуть в прощальном поцелуе. Он впервые подумал, что его конец настал. Его смерть застынет мгновеньем в янтарных глазах. Но потом прозвучало пять глухих щелчков, а шестой оглушающий выстрел выпустил пулю куда-то в бок, револьвер полетел следом. Горячие руки спутались в блондинистых волосах, пока губы беспощадно терзали долгожданным поцелуем. Их дыхание переплелось, Рацио стал его погибелью. С тех пор, в голове только его имя и страх. Их отношения нельзя было назвать простыми. Это было непонятное взаимное влечение, слишком сильное чтобы ему противостоять. Хотелось быть рядом, перебирать пальцами пряди тёмных волос, прислушиваться к сердцебиению, наблюдать как изящными движениями выводятся сложные формулы на доске. Авантюрин с улыбкой принимал колкие ответы, понимая, что в них больше нет прежней злобы, уже это согревало сердце. Но доверив свою жизнь, он до сих пор не мог доверить свои чувства. Зачем, если в их отношениях им нет места? Рацио давно дал это понять, закрывая за собой двери каждый раз, когда объятия размыкались. Истерзанный чужими губами и своими мыслями, Авантюрин лежал на кровати, когда тело ещё помнило о близости и провожал широкую спину учёного грустным взглядом. Спать тогда совершенно не хотелось, ощущение остывающих простыней приводило его в ужас. Тогда на выручку приходил виски, он забирался на подоконник, не беспокоясь о своей наготе и выискивал в толпе прохожих знакомую фигуру. Рацио пугающие незаметно скрывался из виду, заставляя руку крепче ухватиться за бутылку. — Что-то произошло? — Рацио заинтересованно взглянул на Авантюрина, скрывая свое беспокойство. — А разве всегда должна быть причина выпить? — Выпить, но не напиться. — Так написано в твоих заумных книжках? — Так написано на твоём лице, болван. Авантюрин действительно пьян, его отшатывает к дивану, тишину холодной комнаты разрывает приступом смеха. Рацио, мешкая пару секунд, присаживается рядом, незаметным жестом заставляя пламя в камине взреветь. Комнату, с её самыми сокровенными и тёмными углами, освещает тёплый свет. Учёный морщится от обилия драгоценностей на полу, он узнает каждое — как он может не узнать, когда пронзительным взглядом запоминал каждую частичку блондина? Блеск браслета на тонком запястье, родинку на стыке шеи и плеча? Даже ненавистное обоим клеймо, которое щекотал игривый завиток светлых волос. Украдкой брошенный взгляд тут и там, цепляясь за детали, составлял в голове пазл. Раз ему не суждено получить больше фрагментов лично в руки, он бережно подберёт те, что ему доступны. Как заядлый игрок, он не раскрывал больше карт чем того требуется. Оставался загадкой, книгой, что невозможно прочесть. Иногда он злился на эту игру, которую затеял с ним Авантюрин, со страхом ожидал момент, когда станет для него лишней картой, что портит идеальный флэш рояль. Злился на себя, за то, что позволил попасться на его уловки. Невозможно далёкий и запретно близкий, стоило ему появиться в поле зрения Веритаса, как грудь наполняло пьянящее чувство умиротворения. Он продолжал любить, издалека или в моменты желанной близости. Любить незаметно, во избежание проблем, во избежание боли. Его не отвергнут, если он не подойдёт слишком близко. — Что произошло? — настойчиво спрашивает ещё раз, потому что его выдержки не хватает, чтобы сохранять хладнокровие и стоически придерживаться собственных правил. Не тогда, когда Авантюрин выглядит таким разбитым. Авантюрин тянется за бутылкой, делает ещё один маленький глоток. Рацио щурит глаза, но не мешает, только недовольно складывает руки на груди. В движениях и словах все меньше осознанности, на языке только горечь и боль. Голова, достаточно тяжёлая, чтобы свалится на подушку. Ноги, настолько непослушные, чтобы устроится на коленях ученого. Его большая ладонь мягко и практически незаметно, ложиться на коленную чашечку, поглаживая косточку большим пальцем. Рацио позволяет себе эту ласку, эгоистично надеясь, что завтра о ней и не вспомнят. Он наблюдает, как всполохи пламени причудливо блестят в светлых волосах, скачут на печальном лице тени. Впервые он видит его таким открытым, настоящим. То, чего он желал так сильно, ядовитыми иглами пронзает сердце — все кусочки пазла встали на места. Ладонь поднимается к волосам, аккуратно заправляет за ухо непослушные пряди, чтобы не цеплялись за серьгу. Его взгляд встречается с пеленой слез, в горле встаёт ком. — Тебе разве не все равно? — сипло спрашивает Авантюрин, пытаясь создать впечатление раздражения на лице. Но получается что-то почти умоляющее. — Никогда не было — сдаётся Рацио, вытирая скатившуюся по щеке слезу. И Авантюрин сдаётся этой пьяной грёзе, льнет к горячей ладони. Прижимается к ней так сильно, будто хочет впечататься в неё. — Знаешь, Веритас, лучше бы ты тогда меня застрелил — Рацио, слишком ошарашенный для того чтобы говорить, продолжает слушать. Млея от прикосновений, Авантюрин продолжает. — Так сложно помнить все их лица, доктор. Видеть, как кровь впитывается в песок, как со скал наблюдают за побоищем хищные птицы. Я так жаждал мести, боролся за свою жизнь. Но знаешь, что в этой истории самое ужасное? — Что же? — практически шепчет учёный, стирая дорожки слез с любимого лица. — Я знаю, что это невозможно. Великая никогда не позволит мне отправиться к ним. Я так устал от её бесполезных даров, очередная победа снова и снова и снова. Зачем мне все это, если то, что действительно важно для меня всегда исчезает, а я не могу отправится за ними следом! — слезы без остановки наполняли прекрасные глаза — Ты ведь тоже уйдёшь, да? — Если ты хочешь, чтобы я остался с тобой, то я останусь — немного подумав, он уточняет — Ты хочешь? Вместо ответа Авантюрин тянет его за ворот. Рацио послушно наклоняется, не обращая внимания на протестующую поясницу, упирается свободной рукой за подлокотник. Диван, слишком маленький для двоих взрослых мужчин, натужно скрипит, когда Авантюрин тянется к губам Рацио. Касание лёгкое, боязливое, невысказанный страх, что все может оказаться лишь очень хорошим сном. Пьяным бредом, что рассеется по утру, оставляя горький привкус разочарования вперемешку с односолодовым виски. — Выпей со мной, Веритас — шепчет блондин, уткнувшись в шею, оставляя такие же лёгкие поцелуи на бледной коже. Рацио, уткнувшись в волосы, тяжело вдыхает запах горького цитрусового шампуня, такого яркого контраста по сравнению с цветочными нотками одеколона. Ему не нужно было пить, он уже был пьян. Близостью их тел, запахом его парфюма, его губами на своей шее. Сплошная безумная зависимость. — Хочешь сделать из меня такого же пьяницу? — выдохнул он в макушку. — Может быть — неоднозначно отвечает Авантюрин Он обводит языком неспокойный кадык, останавливается у трепещущей венки, словно в полубреду оставляет рядом алеющее пятно и где-то на задворках сознания шевелится мысль о том, что Рацио это не понравится. Рацио не позволял это делать ранее. Чёртова гордость вопила в истерике от того, что он считал просто прихотью, игрой и при этом самозабвенно позволил утащить себя в этот омут. Он оставил для себя только маленький островок неприкосновенности, чтобы продолжать чувствовать себя независимым игроком в этой партии. Мнимое превосходство, не позволяющее чувствовать себя окончательно побежденным. Но теперь ведь нет места играм и притворству? Теперь по телу проходит горячая дрожь, связывающая узел где-то под животом. Авантюрин слишком хорошо его знает, обвивает талию ногами, притирается к бедру. Выбирает самый простой и рабочий способ из всех существующих. Он не позволит сегодня ему уйти, замок давно щёлкнул. — Мы поговорим завтра — обещает он, пытаясь помочь Рацио высвободить себя из рубашки, но по итогу больше крутится и мешает, сбивая с толку, будто специально проезжаясь ногой по члену— Если ты останешься. — Останусь — раздражённо бросает учёный, справившись с назойливыми рукавами — А ты хоть вспомнишь? — не без иронии уточняет он. — Я помню все — так же иронично в ответ. Рацио не питает надежд, он давно стал приверженцем чёткой логики. Червь сомнения или же воплощение его хвалебной логики, все ещё продолжает копошиться в мозгу: не вспомнит, не вспомнит, не вспомнит. Забудет слова обещания, а тепло взгляда примет как должное, не обратит внимания. Оставит в дураках, сделает одним из многих. И нет ни одного уравнения, чтобы рассчитать вероятность провала или процент грядущего разочарования. Все алгоритмы просто сходят с ума, путаются между собой, когда Авантюрин смотрит на него так. Но пока не наступил рассвет, он позволит чувствам взять вверх над логикой. Авантюрин захлёбывается восторженным стоном, когда пьянящие губы вцепляются в его собственные. Авантюрин упоенно отвечает на поцелуй: умело ласкает языком, кусает губу, ловит чужое дыхание и делится своими вымученными кроткими стонами. Руки Рацио блуждают по оголенному торсу, щекочут ребра, что вызывает возбужденную дрожь. Авантюрин царапает кожу головы, спускается короткими ногтями к затылку, излюбленным жестом оглаживает плечи, прежде чем спустится по спине ниже, прямо к ремню. Он сильнее тянет Рацио на себя, выбивает трением тихий выдох. За выходку авгина резко тянут вверх, усаживают на бёдрах, неторопливо подтягивают ближе, повторяя пытку. Авантюрин с благодарностью и рвением начинает новый кусачий поцелуй, тянет за волосы, вынуждая откинуть голову. Обычно тихий Рацио опять несдержанно мычит. Авантюрину все сильнее сносит голову от блуждающих по его телу ладоней, пока его собственные путаются в складках одежд доктора. Веритас обводит руками чужие ягодицы, сжимает до посинения кожу, пока губы находят острую ключицу. Медленными движениями он заставляет Авантюрина покачиваться, бесстыдно потиратся друг о друга. — Просто предупреждаю — у меня нет желания кончить в штаны — равно выдыхает Авантюрин, подкрепляя слова действием. Одной рукой он пытается расстегнуть пряжку, отказываясь отпускать волосы Рацио — Я хорошо готовился к встрече. — Ты не пришёл на неё — раздражённо бросает Рацио, помогая ему справится с брюками. — Моя вина, но она ведь все равно состоялась — Авантюрин не менее раздражённо отбрасывает куда-то за спину брюки вместе с бельём. Оставляет на губах ещё один поцелуй, прежде чем понимает, что член неприятно терется о чужую одежду — Блять, сними это, прошу. Рацио втягивает его в очередной поцелуй с привкусом виски, пока освобождает себя от одежды. Штаны падают где-то у изножья дивана, Рацио брезгливо пинает их ногой, в то время как рубашка и накидка отлетают в неизвестном направлении значительно дальше. Авантюрин опускает руку ниже, притирается членом к члену Рацио, вынуждает толкаться в своевременно подставленную руку. Веритас с шипением выпускает воздух сквозь сжатые зубы, прилагая титанические усилия, чтобы не кончить раньше времени. Такие яркие ощущения, словно взрывоопасные химические соединения. Авантюрин, такой же яркий, открытый, желанный, сводящий с ума, со стекающей меж ягодиц смазкой. Авантюрин, что нетерпеливо насаживается на его член, шепча его имя. Веритас готов вычертить в мозгу каждый его вдох. Тонущие в удовольствии, они ритмично двигаются навстречу друг другу, переодически возобновляя поцелуи, от которых уже опухли губы. Задыхаясь от стонов, Авантюрин цепляется за плечи Рацио, продолжая шептать его имя вперемешку с невнятными фразами на родном языке. Веритас, в попытках заглушить свои стоны, впивается поцелуями в плечи, шею, ключицы. Оставляя метки везде, где только можно дотянуться, жмется к подбородку, оставляя алеющий засос и под ним. Авантюрин, не оставаясь в стороне, осыпает поцелуями плечи, продолжая подмахивать бёдрами даже после того, как изливается на живот учёного. Рацио хватает пары резких движений, чтобы излиться следом. — Люблю тебя, люблю...

***

Бархатные белые простыни будто сомкнулись над конечностями кандалами, придавливая к матрацу. Так приятно в полудрёме поддаться желанию насладится теплом ещё немного, прежде чем реальность вновь вытащит размякшее тело из плена перин своим мерзким будильником. Тело сковывает истома, мышцы неприятно тянет от каждого не значительного движения. Но от этого так хорошо, что хочется изворачиваться ещё больше. Авантюрин неспокойно ворочается, когда слышит подозрительные шорохи рядом. Его рука, до этого лежащая на тёплой груди, явно не его собственной, мягко падает на кровать. Авгин резко распахивает глаза, жмурясь от проникающего в комнату яркого солнечного света, недовольно мычит, в попытках ухватиться за ускользающее тепло. — Ты обещал остаться. Сверху слышится усталый выдох, на самом деле обозначающий облегчение. — Я сейчас вернусь. Авантюрин, будто и не услышав, берет Рацио за руку, оставляя целомудренный поцелуй на каждой из костяшек изящных пальцев, тянет учёного обратно на себя. Рацио, лишь для вида сопротивляясь, вновь ложится рядом, притягивая довольное лицо Авантюрина для ленивого поцелуя. — Тебе так идут эти засосы — улыбается Авантюрин, невесомо поглаживая плечи учёного со следами бурной ночи. — Несомненно — скептически хмыкает Рацио, всматриваясь в лицо напротив, прежде чем поцеловать Авантюрина снова и снова, и снова... — Предлагаю немного отложить наш разговор — неуверенно начинает блондин. — Максимум до обеда — не терпящий возражений ответ. — Ставка принята.