Найти кукловода

— Я знаю, что это, — ошарашенно повторил Влад. — Я знаю, кто это. Тьма неуверенно зашевелилась внутри, пытаясь откопать в их сознании понимание, о чём её человек ведь речь. В районе солнечного сплетения она отдавалась пульсацией, раскапывая воспоминания всё глубже, без остановки ища информацию, но не находя. На том месте, где должны были находиться ответы, образы — зияла дыра. Дыра, из которой она некогда просочилась. — Не понимаю, — заскреблась она. — Не понимаю… Череватый и сам не понимал. По спине бежал холодок, сердце стучало в висках, а он сам не мог поверить, не мог осмыслить происходящее. Он всё ещё видел картинку перед глазами: Илья с матерью Анной удалялись от могилы и, соответственно, от его астральной проекции, но эта нить теперь была ему видна совершенно беспрепятственно на любом расстоянии. Стоило ему только её разглядеть, он был уверен, что смог бы найти её в любой точке мира. Потому что знал, кого искать. Он думал, что они попрощались навсегда. Думал, что этот этап его жизни, который и был по сути всей жизнью, канул в лету из-за кривого ритуала Максима Левина, но то, что он ощущал сейчас, было не спутать ни с чем. Это было слишком знакомо, совершенно точно родное. И ошибиться было просто невозможно. Он действительно знал, кто заключён в этом мешочке. — Там, — едва слышно, хриплым от обезвоживания голосом произнёс он, — в этом мешке, тот, кто был до тебя. Сущность снова зашевелилась внутри, опять пробираясь по сознанию, ища на этот раз определённый след. Она осторожно перебирала воспоминания, как записи в старом архиве, пока наконец не нашла нужную карточку. Она подцепила своими щупальцами папку, высасывая из неё необходимую информацию, и наконец спросила с ноткой недоверия: — Бес? Колдун невесело хмыкнул. Его бес никогда не был «просто бесом». Он был другом, помощником, неотъемлемой частью его существа. Он никогда не знал, что такое семья. Никогда не чувствовал себя нужным. И думал, что так всё и останется до конца его не слишком-то желанной жизни. А потом пришёл он. Оборвал верёвку, обложил благим матом, перевернул жизнь с ног на голову и остался рядом. Он стал той самой протянутой рукой в кромешном пиздеце. Да, он бесцеремонно и безжалостно проверял его на прочность. Сбрасывал в пропасть, раз за разом переламывая все кости, но сделал из него того, кем он стал. Он убил в нём испуганного мальчишку, взращивая настоящую силу. Это было жёстко, больно, но это было необходимо. И даже если сам Влад этой необходимости не видел, демон всегда знал, что будет для него лучше. И он не ошибся. Всё, что Череватый сейчас имел, он имел только благодаря ему. Он дал ему всё. И это осознание приходило только сейчас, с опозданием в годы. Их связь была намного глубже, чем просто отношения заказчика и исполнителя. Они были семьёй. А семью частенько не ценишь должным образом, воспринимаешь как данность всё то, что тебе отдают. Конечно, это была не та семья, что имелась в виду в человеческом понимании. Но то, что было между ними, превосходило любые известные термины. Это было переплетение, взаимное выковывание, неотделимость. Да, пожалуй, это и впрямь можно назвать семьёй: эту преданность, самоотдачу. Можно было, но лишь за неимением другого, более правильного слова во всех языках мира. Это чувство не просто единения — самого настоящего единства, можно понять только прожив его. Они буквально являлись продолжением друг друга, как два берега океана, как два края вселенной. Это было больше, чем любая связь. Они были буквально друг другом. С того самого недостроя и порванной верёвки, с того «да», сказанного маленьким Владом, они были в ДНК друг друга, в каждом вздохе и каждом ударе сердца. Тело и бестелесность. Душа и её отсутствие. Сила и способность обуздать эту силу. Они должны были встретиться по самой задумке вселенной, чтобы как кусочки магнитного конструктора схлопнуться и стать теми, кем должны были. — Бес, — выдохнул колдун, глядя на мешочек, в котором тихо пульсировало его прошлое. — Мой бес. Они принадлежали друг другу. Как бы это странно ни звучало, это было лучшее, что случилось с ними. И казалось бы, потеряй они эту связь — мир перестанет существовать. На деле оказалось, всё давно прозаичнее: на Череватом это никак не отразилось. Он просто продолжил жить, учился работать с новой силой. И, как бы неприятно это ни было признавать, это было самым настоящим предательством. Когда экстрасенс открыл глаза и понял, что пуст, он на самом деле не находил себе места, размышляя, что случается с бесами, которых изгоняют из хозяев, куда они отправляются и какая судьба их ждёт. Пусть к определённому выводу он так и не пришёл, было ясно, что ничего хорошего с ними не происходит. И, понимая это, он просто-напросто убедил себя в том, что их сотрудничество закончено, пытался включиться полноценно в симбиоз с Тьмой и запретил себе сожалеть и скучать по ушедшему. Он просто сбежал от проблем, от боли. Потому что убегать — это то, что он умел лучше всего на свете. Но сейчас все подавленные эмоции навалились с ебанестической силой. Он и не мог предположить, что всё это время они были так близко. Винил себя за то, что даже не попытался искать, а просто переключился. Злился на то, что даже находясь рядом, не разглядел, не понял, не вернул домой. Это было низко. И определённо за всю его, далеко не самую праведную жизнь, этот поступок был наихудшим. Он впился ногтями в кожу головы и утробно зарычал. Он ненавидел себя за то, что позволил себе отвернуться, закрыться и жить относительно нормально, пока его беса связали, делая безвольным рабом. В этом, конечно, он не виноват. Он не имел ни малейшего понятия, как это вышло и едва ли смог бы этому помешать, однако он виноват в том, что не предпринял ни единой попытки отыскать его. Ни единой, блять. Как же сейчас от самого себя было мерзко. Сущность почувствовала внутреннюю бурю своего человека, но думала сейчас о своём. Она никак не могла сообразить, как такое могло произойти. Как какой-то низкоранговый демон мог сдерживать её, энергию, способную уничтожать целые города? Она осторожно обдала чернокнижника теплом, укутывая в свою мягкую пустоту каждую клеточку его тела. — Но..? — осторожно начала она, но Влад тут же её перебил: — Я. Не. Знаю. Последнее, чего ему хотелось, это искать какие-то ответы. Какая, к чёрту, разница, как, что и почему, если при любом раскладе он мудак и предатель? Вопросов в этом проклятом месте всегда было немерено, пора бы к этому привыкнуть. Этот клубок закручивался и спутывался с каждым разом всё сильнее и сильнее, но сейчас не было и мысли пытаться его распутать. Нужно было перестать копаться в бесконечных узелках и начать делать что-то действительно важное. Нужно было выйти на контакт с бесом и освободить его. Да, не себя с Тьмой и не Илью. Его. В первую очередь его. Он хотел бороться за него больше, чем за кого-либо. Может, это было неправильно по отношению к человеку, которого он любил, было неправильно по отношению к сущности, которая всегда защищала в первую очередь его, может быть. Может быть, это действительно было некрасиво по отношению к ним, но зато это было правильно лично для него. Потому что только он был рядом с ним, когда никого больше не было. Потому что именно он вытащил его из петли в тот день. Потому что, пусть сущность, находившаяся в нём сейчас, и была его продолжением, бес с милым прозвищем Толик — был началом всего. И его эксплуатация, принуждение к сотрудничеству путём каких-то махинаций — это брошенная перчатка прямо ему в лицо. И он этот бой принимал. Череватый вновь ощупал пульсирующую нить, которая, казалось, стала чуть ярче, едва заметно дрожа, но это был единственный отклик. Он тяжело вздохнул, ощущая, как усталость снова начинает давить, но на этот раз это была просто усталость, вымотанность, а не медленно подступающее безумие. Надежда загорелась в нём слабым, но согревающим душу огоньком. Он медленно собирался по осколкам. Из измученного, потерянного человека, превращаясь обратно в самого себя: в готового идти по головам наглеца. Эффект бесов, не иначе. И возможно, именно этого эффекта ему не хватало. Не хватало чувства опоры, знания, что за спиной прямо в эту секунду стоит сила. И пусть на сей раз на защиту придётся встать ему, это было верно. Он слишком много времени потерял, слишком долго позволял себе жить и делать вид, что ничего не произошло. Это было, бесспорно, гадко, но он наконец признал всю вину безо всяких прикрас и намеревался искупить все грехи, пока ещё не поздно. — Пусти мне кровь, — потребовал он, решая не откладывать это ни на секунду больше. — Я хочу попробовать связаться с ним. Тьма неприятно ощетинилась внутри и забилась куда-то глубоко под кожу. Влад физически ощущал её тревогу, но совершенно не видел для неё оснований. Она же должна чувствовать всё то же самое, что и он, знать то же самое, что и он. А он чувствовал только непреклонное желание защищать своё. И знал, что важнее этого нет абсолютно ничего. — Зачем? — недоверчиво и как-то даже ревностно спросила сущность. — У тебя и так организм истощён, это может сделать хуже. — Хуже? — чернокнижник усмехнулся. — Что может быть хуже, чем двинуть кони тут? — То, что это с нами произойдёт гораздо раньше, чем должно, — фыркнула Тьма. — Не знаю, как ты, но я хочу пожить столько, сколько это будет возможно. — Не тупи, — закатил глаза Влад. — Если у меня получится, то мы убьём сразу двух зайцев: мы освободим его от влияния ёбнутой матушки и освободим тебя от его влияния, и, соответственно, ты сможешь вытащить нас отсюда, мы вернём мозги Ларионову и бла-бла-бла, все живы и счастливы. — А если не получится? Надеяться на авось — неразумно, — возмутилась сущность. — Мы не должны с ним связываться, для нашей же безопасности. Он работает с этой Бабой-Ягой. Может, они только и ждут, что мы начнём предпринимать какие-то действия и просто напросто потратим все силы? Череватый сжал губы в плотную линию. В словах Тьмы была доля логики. Это бесспорно могла быть ловушка, но играло ли это большой роли? Они и так в полнейшей заднице. Есть ли большая разница: погибнут они сегодня или завтра? Попасть в капкан не так страшно, как упустить шанс из него выбраться. Как и упустить возможность вернуть на место кусок своего сердца. — Ты же сама говорила, что он не хочет этого, что пытается противиться связи, — парировал он. — Мы в любом случае не в выигрышной позиции. Мы так или иначе умираем. Вообще похуй, произойдёт это на час раньше или позже. Это произойдёт в любом случае, с попыткой с ним связаться или без неё. Но… он моё, понимаешь? Я не могу сидеть и ничего не делать. Сущность царапнула где-то в районе горла, медленно, поучающе. По всему телу пробежал неприятный зуд. Она давала понять, что абсолютно не настроена на помощь в том, что могло их убить, но при этом, окутывала трепетным теплом по всему телу, успокаивая, давая понять, что понимает его, но не может позволить им так сильно рисковать. — Мы должны беспокоиться в первую очередь за себя, — тихо произнесла она. — Его связь с этой женщиной сильна. Такое заклинание разорвать не просто. Даже если он до сих пор предан тебе, ты просто умрёшь, пытаясь его освободить. Люди не должны умирать за демонов. Это неправильно. Это нарушает баланс вселенной. Влад, усмехнувшись, покачал головой. Однажды этот демон спас его собственную жизнь. Нарушало ли это баланс вселенной? Может быть, да. А может и нет. Какая, к чёрту, разница? Он обязан ему жизнью, и это неоспоримый факт. И если нужно пожертвовать своей, чтобы спасти его, он так и сделает. Потому что это будет правильно. Он и так бездействовал слишком долго. — Я не могу отступить, — медленно проговорил он. — Я чувствую его. Он там, бьётся. Ему плохо. И мне от этого тоже хуёво, потому что я допустил то, что происходит с ним. Я не могу так, понимаешь? Если ты мне не собираешься помогать — я въебусь головой об стену, расшибу себе в кровь лоб, и буду пытаться делать всё в одиночку. А это увеличивает шанс того, что у меня нихуя не выйдет и я действительно приближу нашу кончину. Но мне поебать. Я не остановлюсь, и ты либо со мной, либо нет. Тьма отдалась роем обезумевших пчёл в мозгу. Больно жаля, по несколько раз в одно и то же место. Экстрасенс ощутил, как кровь приливает к лицу, как гудят виски. Хотелось рвать на себе кожу, лишь бы этот зуд прошёл, и он уже был невероятно близок к этому, как вдруг показательная экзекуция закончилась. Бесчисленное количество жал пропало, оставляя после себя только тяжесть и расцветающие укусы, неприятно раздувающиеся внутри черепной коробки. — Ты совершаешь ошибку, — прошептала сущность. — Глупую, роковую ошибку. С этими словами она, казалось, отступила на мгновение, оставив Влада в оглушительной тишине, наполненной лишь топотом его сердца. Она ждала. Наблюдала. Но было в этом затишье что-то такое, что никак не удавалось связать с образом бестелесной, лишённой эмоций сущности. Что-то совершенно приземлённое, человеческое. Это было похоже на змеиное шипение, которое Череватый слышал только в своём воображении, слова, которые не были произнесены, но которые он каким-то образом знал. Это липкое ожидание его следующего шага: поступит ли он так, как угодно ей, или же продолжит гнуть свою линию. Это показное спокойствие, за которым скрывается ураган. Такое до смешного простое, человеческое, могло быть лишь одним единственным чувством в мире. — Мне кажется, — медленно, с иронией произнёс он, — что ты просто ревнуешь. Тьма тут же ударила его под рёбра. Больно, выражая крайнюю степень недовольства, но чернокнижник лишь покачал головой на это. А его губы сами собой растягивались в той самой широкой, яркой и наглой улыбке, когда он начал говорить: — Да. Ты ревнуешь, — повторил он. — Боишься, что если я свяжусь с ним, то тут же забуду про тебя. А ты привыкла ко мне. Я тебе нужен. И ты боишься, что я уйду. — Что за вздор? — тут же отозвалась сущность. — Ревность — низкое, пустое человеческое чувство. Я не способна испытывать его, это — удел людей. Вы живёте эмоциями, вся ваша жизнь построена вокруг них. Я бы даже сказала, что вся ваша жизнь — одна сплошная эмоция. И это совершенно отвратительно. — Совершенно отвратительно? — Влад подавил новый приступ боли, усмехаясь. — А что же тогда это? — он многозначительно обвёл рукой пространство вокруг себя. — Этот страх, что я чувствую в тебе? Эта попытка удержать меня, прикрытая якобы страхом за мою же жизнь? Думаю… ты нуждаешься во мне. И боишься, что однажды ты можешь остаться одна. Ты можешь отрицать это сколько угодно, но ты чувствуешь. Чувствуешь всё, как человек. Так что да, ты — ревнуешь. Тьма молчала. Только свернулась где-то глубоко и словно ждала, пока колдун продолжит. Но он не спешил начинать снова говорить. Он постарался максимально расслабиться, нащупать их собственную связь, осторожно оглаживая ниточку, успокаивая. Он старался действовать, как она: прежде, чем презентовать неприятную правду, собирался показать, что совершённый выбор никак не влияет на их отношения. Они бесспорно, с того дня в отеле и навсегда, тоже части друг друга. Но с появлением сущности его существование стало не отрезком, а треугольником. Бес оставил после себя пустоту, но не уступил своё место. Тьма пришла не вместо него. Она нарисовала новую фигуру, выделяя место для себя. Да, они остались вдвоём, но третий угол в треугольнике так и остался свободным, всё больше обрастая холодом и пустотой, без хозяина. И игнорировать этот факт Череватый больше не мог. — Я не собираюсь тебя бросать, — совершенно спокойно произнёс он. — Но и его я не брошу. Мы оба знаем, что он делает это не по доброй воле. Если мне удастся выйти с ним на связь, удастся спасти наши задницы, Илью и его самого. Он не раз спасал мне жизнь, и я никогда в жизни не представлял, что появится возможность отплатить ему тем же, и упускать я её не намерен. Вы оба — часть меня. Без него я был не целым, мы оба знаем это. И я хочу иметь возможность снова быть собой. Сущность, нехотя, втянула в себя колючки. Ей всё ещё не нравилось, во что их обоих втягивает экстрасенс, но было ясно — отговорить его не выйдет. И да, разумеется, он был прав: ей очень страшно. Страшно в их тело впустить чужака, незнакомую до этого, чрезвычайно сильную, способную подавить её саму энергию. — Он ведь не такой, как я, — тихо произнесла она. — Он совершенно из другого теста. — А мы тут и не пироги делать собираемся, — мгновенно отрезал Влад и, не дожидаясь новых протестов, перешёл сразу к делу: — Пусти мне кровь и через неё выйди с ним на контакт. Скажи ему, что я здесь. Скажи ему, что я его не оставлю. И что я его забираю. Назад. Домой. Тьма заметалась в негодовании. Она была согласна не мешать, если её человек намерен рыть им могилу собственными руками, но помогать в этом уж точно не собиралась. Неприятно перетекая по венам, она бросила короткое: — Сам скажи. Влад тяжело вздохнул. Он мог бы сам сказать и, безусловно, собирался это сделать, если бы сущность продолжила разводить демагогию. Но он действительно одной ногой в могиле, и было бы куда менее рискованно, если бы Тьма помогла ему. Это ведь нихуя не просто будет. Тут особых познаний в магии иметь не надо, чтобы понимать — если демона к чему-то принуждают, закрыли его в ёбаном мешке или в том, что в этом мешке находится, не важно, значит — владеют огромной силой, и пробиться сквозь неё, добиться того, чтобы он услышал, будет стоить колоссального запаса энергии. Энергии, которой в его теле сейчас нет. — Я не достучусь до него, — немного резко ответил он. — Или достучусь, но тогда нам реально хуёво будет. Если ты поможешь, неприятной части, где я блюю желчью и ломаю себе кости, получится избежать. — Ты… — начала сущность, но тут же осеклась. И пусть она не договорила, прикусив вовремя метафорический язык, колдун прекрасно понял, что она хотела сказать и чего опасалась больше всего. — Я не оставлю тебя, обещаю, — медленно произнёс он. — Ты такая же часть меня, как и он. Я не идиот, чтобы зубами грызться за одну половину себя, списывая со счетов другую. Я — твоё, ты это знаешь, и тебе совершенно нечего бояться. Я понимаю, что, может быть, прошу того, чего бы ты предпочла не делать никогда. Я понимаю это прекрасно и всё равно прошу, потому что ты — мой единственный шанс. Тьма снова разлилась по сосудам, демонстрируя, что диалог её в крайней степени раздражает, однако, всё равно небрежно спросила: — Как я должна по-твоему это сделать, если он сдерживает меня в тебе? Я в нашем теле запечатана. Если бы я могла выйти наружу, мы бы давно были на свободе. Но я не могу выйти дальше твоего тела. Не могу, даже если хотела бы. Экстрасенс на секунду задумался. Лишь на секунду. Потому что на этот, единственный из сотен, вопрос у него был ответ: — Вы оба связаны со мной, — сказал он. — Питаетесь мною, в каком-то смысле. Он — кровью, ты — энергией. Когда ты пустишь мне кровь, поток энергии в ней потянется к нему, потому что она привыкла, что она должна его питать, а ты потянешься за ней, потому что она питает тебя. Паровозиком. Или что-то типа того. Сущность снова молчала, осторожно перетекая в артерию и будто действительно размышляла, не царапалась, не сжимала голову в тиски, только обволакивала прохладой и едва ощутимо вибрировала. Череватый понимал, что должен был дать ей время, ведь такое решение не принимается сиюсекундно, но их проблема, как раз в том, что именно времени у них и нет. Некогда думать, некогда размышлять, нужно было действовать и действовать не медля. — Пожалуйста, — выдохнул он. — Пожалуйста, сделай это не ради него, сделай это ради меня. Потому что мне это важно. И в следующую секунду сущность сдалась. Она начала собираться, концентрируясь внутри него. Влад почувствовал, как его кожа становится ледяной, как по венам начинает течь густая, вязкая субстанция, уже не похожая на кровь. Это была сама Тьма, пробудившаяся и готовая действовать. Из носа брызнула тонкая алая струйка, голова начала кружиться. Чернокнижник почувствовал, как энергия проникает сквозь него, сквозь его плоть, его кости, достигая той самой нити, которая связывала Ларионова с демоном. И в этот же миг полностью покинула его тело, оставляя после себя звенящую пустоту. Сущность оставила его одного.

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

Здесь было тихо. И пусто. Как в маленькой, железной коробке. Когда-то он был человеком. Очень-очень давно. И в своём далёком, глубоком детстве он любил мастерить бумажные короба и сажать в них жуков и пауков: слушать, как они царапают лапками картон, пытаясь прорубить себе путь на волю, но у них это никогда не получалось. Они были маленькими и слабыми. Сейчас он ощущал себя этими насекомыми. Таким же крохотным и несчастным, кому было суждено встречать свою смерть в маленькой, тёмной коробочке. Он тоже бился, тоже пытался прорубить себе путь на волю и тоже раз за разом в этом не преуспевал. Было у них только одно, колоссальное отличие — он не может умереть. Он уже мёртв. Он мёртв уже очень давно. Он не помнил, что такое жизнь, не помнил, кем он был при жизни, что любил и кого целовал по утрам. Он не жалел и не рефлексировал по ушедшей жизни, он давно считал своё новое обличье настоящей жизнью: он имел силу, недоступную людям, знания, скрытые под тайнами тысячелетий, и способность влиять на людей, крутить ими, как марионетками. Он был силён, и однажды эта сила настолько застелила ему глаза, что он считал себя практически неуязвимым. У него был человек. Был человек, который доверял ему. Доверял настолько, что не боялся отдать контроль над собственным телом. Они не часто это делали, потому что для человеческого организма это — огромнейшая нагрузка, однако, до последнего раза всё шло неизменно хорошо. Ключевое, конечно же, тут — «до последнего раза». Он помнил это, как сейчас: он просит, нет, в тот раз именно приказывает передать ему контроль, потому что колдуну больно, он вот-вот на части рассыпется, оттого что предмет его душевных терзаний в сотый раз выбирает не его. Хотя, у того другого там тоже мозги подтекали конкретно. По его человеку в том числе, но это его мало волновало. В тот день только оградить от боли своего припизднутого хотелось. Он отдал этот приказ, совершенно не задумываясь. Он считал себя неуязвимым, всесильным и позволил себе на этот раз больше, чем обычно. Он не только забрал контроль над телом, он забрал и контроль над разумом, над сознанием, загоняя «я» Влада глубоко-глубоко, чтобы ни одна фракция боли до него не дотянулась. И всё действительно шло хорошо, они разъебали на испытании всех, выкрутили свои способности на максимум и уже практически вернулись в отель, где их должна была ждать грандиозная попойка, но в какой-то момент он, именно он, а не тело чернокнижника, почувствовал, что его будто бы стягивает тысячами цепей. И каждая из этих цепей была пропитана каким-то неизвестным ему ядом. Он пытался отбиваться, пытался найти источник нападения и уничтожить его, но не преуспел. Его сковали, удерживали, не давая предпринять ничего, и последнее, что он увидел, предвкушая, как растворится в этой агонии от расползающегося по его сущности яда — его человек, летящий мордой прямо на бетонные порожки. Больше он не видел экстрасенса. Он не видел ничего, кроме этой камеры. Его достали из него и засунули сюда. Он не знал, как это случилось, кто это сотворил и, что более важно — жив ли Влад. Он — демон, и, по сути, его не должно сильно волновать, что могло случиться с исполнителем контракта, но его волновало. Они были в отношениях гораздо выше тех, что подразумевало их сотрудничество. Они были друг для друга. Они были друг другом. И в один момент их не стало. Не стало резко, без возможности даже подглядеть краем глаза из-под завесы, как он и что он. Не было связи с внешним миром абсолютно. Не было никаких сдвигов и никакого движения, кроме непрерывно высасывающего из него энергию нечто. Это работало, как огромная капельница, но которая не вливала в него кровь, а наоборот, отнимала. И не кровь, а силу, конечно. Что с этой силой делал тот, кто её забирал, он не знал. Лишь изредка чувствовал, как склочно бьётся чьё-то сердце, когда подаваемый им поток энергии ослабевал. В такие моменты, этот некто неизменно тянул за поводок, заставляя отдать больше, практически всё, чтобы ритм чужого сердца снова стал спокойным, механическим. Он не знал, сколько здесь находится. Понимание времени никогда не было коньком демонической энергии. Для них могли проходить тысячелетия за одно мгновение, и мгновение могло тянуться, как тысячелетия. Его и не волновало время, его волновало, сколько времени прошло для чернокнижника. Ведь могли пройти целые годы. Он мог и сам уже давно мог переступить порог и стать чистой силой. И как бы это ни было почётно, он надеялся, что этого ещё не произошло. Где-то внутри теплилась надежда, что они ещё встретятся. Ещё поработают вместе, исправят или исковеркают ещё не одну судьбу. Поэтому он и бился. Ни на минуту не позволял себе перестать желать. Хотя, это, на самом деле, такое мирское. Такое человеческое. Но на это так наплевать сейчас, что даже смешно становится оттого, насколько этот мальчишка, которого он спас просто от скуки, стал ему важен. Стал ему чем-то вроде того, что люди семьёй зовут. Так бы он и продолжил распаляться в этой позорной меланхолии, как и делал всё то время, что приходилось коротать здесь, как вдруг почувствовал, как что-то настойчиво долбит в стену с обратной стороны. Сначала он не понял даже, откуда этот звук, едва уловимый скрежет, пока тот не начал нарастать, превращаясь в ритмичные удары, будто что-то за стеной целенаправленно намеревалось её сломать. И было ли это хорошей или плохой новостью — сказать невозможно. Вся его сила уходила от него прочь, он не мог знать ничего из того, что раньше казалось элементарным. Раньше он мог бы ощутить, кто стоит за стеной, мог бы понять его намерения, мог бы контролировать ситуацию. Но теперь… теперь он был всего лишь запертым насекомым, слышащим, как вздрагивает его клетка. Иногда, ему казалось, что он слышит слова. Не отчётливые, искажённые, словно доносящиеся из-под толщи воды. Но он не мог разобрать их. Слишком далеко. Слишком слабо. Но эти слова определённо были адресованы ему. А кому ещё? Он тут один. Совершенно один. А может, и не было слов. Может, от этого одиночества он это себе придумал. Чёрт его знает. Хотя, и чёрт не знает. И вдруг, удар. Совсем близко. Стена истончилась. И в этот момент, сквозь вакуум окружающей его пустоты, он почувствовал… что-то. Что-то странное, что-то совершенно незнакомое, но узнаваемое. Оно было чужим, но одновременно родным до дрожи. И чем бы оно ни было — было понятно — оно пытается достучаться до него, пытается пробить барьер… но, чтобы что? Он попытался сосредоточиться. Попытался нащупать оттенки намерений того, кто пытался попасть в его камеру. Раньше это было для него так же просто, как для людей дышать. Раньше он мог различать каждый атом во вселенной по первой необходимости. Теперь же даже простое усилие узреть сквозь стену казалось мучительным. Он не только не мог пробиться сквозь непроглядную, чёрную пустоту и всем своим естеством ощущал, как эти жалкие потуги вытягивают из него последние силы. Слабость. Вот что он чувствовал. Невероятная, всепоглощающая слабость, накатывающая волнами, каждый раз сильнее предыдущей. Казалось, что он мог и вовсе рассеяться дымом в воздухе, переставая существовать. Но, конечно же, не мог. Вечность — его кредо. И сейчас это уже не казалось такой уж привилегией. Он сейчас испытывал не просто невыносимую боль — он был болью. И истязать себя, мучать, заведомо зная, что результата это не принесёт — совсем не в его стиле. Он просто отступил, позволяя происходящему дойти до логического завершения. Чем бы оно ни было, оно так или иначе пробьёт решётки, и он так или иначе узнает, чем эта странная энергия является. Ничего другого, кроме как дождаться, пока всё само собой станет очевидным, ему не оставалось. Он выбрал ждать. И вместе с этим решением удары по стене начались новой, более настойчивой волной. Кто-то там, за этой трескающейся стеной, не отступал. Кто-то продолжал свою работу. Монотонно, уверенно, медленно каждый удар отдавался вибрацией по всему периметру клетки. Стены вздрагивали, поскрипывали, пропуская тонкую, но отлично различимую трещину. Бес тут же, не упуская возможности, попытался сквозь неё просочиться, но вышло примерно так же, как и при попытке поглядеть сквозь стену. Прагматизма ему, конечно, не занимать, но сил, увы, это не добавляло. Ну, он хотя бы попытался. Попытался, чтобы снова разочароваться и отступить. Он вновь позволил ударам идти своим чередом. Позволил стене трещать и рваться. Позволил этой странной, неведомой энергии проникать в его камеру. Чем бы это ни было — пыткой, освобождением, чем-то иным — он узнает. И словно в подтверждение его выводу: «Я иду», — пронеслось в сознании. Не слова, а знание. Уверенность. Демон удивлённо замер. Это он сказал? Или это… ему сказали? Он не знал. Но одно он знал точно: его тюрьма рушилась. Рушилась медленно, по кирпичикам, рассыпаясь обломками по бытию. Он вздрагивал в унисон каждому удару, ощущал, как пульсирует воздух вокруг него. Казалось, само пространство резонировало с этой нарастающей мощью. Что это за странное существо, что заставляет мир вокруг вращаться вокруг собственной оси? Почему оно в моменте показалось таким знакомым? Что ему нужно? Ответов на эти вопросы не находилось, а тем временем трещина, что раньше была ничтожной, теперь расцветала, расползаясь по метафорическому бетону причудливыми узорами. Как мороз рисует свои шедевры на стёклах, это существо рисовало на стенах разрушающих их орнамент. И вот, когда очередная волна энергии прокатилась по камере, стены задрожали, трещины начали расширяться и буквально через мгновение с грохотом обрушились вниз. Сначала была всё та же пустота и темнота. Но потом, по частицам, эта темнота и пустота начала приобретать очертания, складываться в силуэт. Темнота больше не была пустой, она была живой, пульсирующей. Эта темнота изучала его, проникала вглубь его сущности, сканируя его полностью. И самое гнусное в этом всём — он совершенно не мог ей противиться. Он невообразимо слаб и, захоти это существо сделать с ним всё, что ему угодно — оно справится с этой задачей с лёгкостью. Он буквально физически ощущал, как оно просачивается сквозь него, сжимает в тисках. Но не больно, лишь на пробу, не доводя до приступа огненной боли, но и не давая ускользнуть. — Забавно, — одновременно нигде и повсюду, заговорила эта сущность. — У тебя получается сдерживать меня, но при этом тебе не хватает сил даже попытаться мне воспротивиться. Это… интересно. Демон напрягся, в ту же секунду пытаясь вырваться из кокона, в которое его заключило это существо, лишь бы его не уличали в беспомощности, но у него, ожидаемо, это не вышло. Его чрезвычайно раздражало, что он в таком немощном положении, однако, он не пропустил мимо ушей суть фразы, сказанной неизвестной энергией. — Я сдерживаю тебя? — с едкой насмешкой спросил он. — Да я сейчас не у состоянии даже муравья на верёвке удержать. Существо безмолвно рассмеялось, и этот смех был подобен треску льда под ногами. — Ошибаешься, — раздался голос, обволакивающий, словно шёлк, но с острыми, как бритва, краями. — Ты не просто сдерживаешь. Ты — якорь. Скорее всего, неосознанно. Думаю, тебя просто связали, и делают, что хотят с твоей силой, а ты просто сидишь тут и ни сном, ни духом об этом. Такая сила у пустоголового кретина… Ужасающее расточительство. Тебя посадили на цепь, и ты тут же начинаешь гавкать. Не бес, а натуральная дворняжка. Только хвостика не хватает. Ты хотя бы хоть чуточку прикидываешь, что происходит и для чего тебя, идиота, используют? Демон подавился словами — от смеси ярости и, к его собственному ужасу, зарождающейся растерянности. Он и впрямь не знал, кто его сюда затащил и, тем более, для чего. Но это отвратительное, наглое создание, судя по всему, знало всё, куда лучше него. И что, пришло просто поглумиться? Добить оставшиеся горсти его достоинства? — Шо ты такое? — прорычал он. — И какого Дьявола тебе от меня надобно? Сущность закружилась хаосом вокруг него, то окутывая его бархатом, то сковывая льдом. Она прокручивала в его сознании тысячи образов: зарождение и падение империй, появление новых галактик и тысячи вариаций вселенных. Это существо было хаосом. Чем-то, что по силе превосходило его десятикратно. Быть может, оно превосходило самого Дьявола. Оно было разрушительным, но в то же время — созидательным. Оно было пугающим и успокаивающим. Оно было чуждым и родным. И у него невольно закралось самое абсурдное предположение. — Ты — Бог? — спросил он, поморщившись. Сущность снова безголосо рассмеялась, проникая в его материю и беспардонно устроившись прямо там, ответила: — Я польщена, правда. Это очень приятно, что ты приравниваешь моё могущество к божественному, но… я не Бог. Я — Тьма. Существо снова прокрутило в сознании беса образы: звёздные туманности, сплетающиеся в формы, планеты, рождающиеся из космической пыли, картинки, как разумные существа, впервые открывают глаза на мир. Он чувствовал, как его собственная энергия пульсирует в унисон с этими видениями, как будто он сам был частью этого грандиозного, хаотичного процесса. Бесспорно, это было монументальное, величественное зрелище, но он был не из тех, кому легко запудрить мозги красивыми картинками. Вопросов у него не уменьшалось, они лишь перестраивались в новые: что значит «Тьма»? Что этой Тьме от него нужно? Почему эта Тьма считает, что он её сдерживает? Что Тьме известно о том, почему он здесь? — И шо ты от меня хотишь, Тьма? — неприязненно протянул он. — Чтобы ты перестал быть идиотом, — едко отрезала сущность. — Чтобы наконец-то вспомнил, для чего ты был создан, и перестал плясать под человеческую дудку, тем самым сажая на поводок меня. Демон сухо расхохотался. Хоть существо и твердило, что он каким-то образом мешает ей, он никак не мог взять в толк, как он это делает. Он чувствовал её силу, чувствовал, что стоит ей только захотеть — она раздавит его в два счёта. И он всё ждал, когда же это случится. Если он ей так мешает, почему бы просто не устранить проблему? Он, обычно, так и делал — давил тех, кто слабее. Но, конечно, он не собирался показывать свою слабость и своё бессилие перед ней. Чего у него не отнять, так это гордости. Он намеревался защищаться, не позволяя какой-то наглой стерве обвинять его в пассивности и бездействии. Посидела бы она тут с ним, он бы посмотрел, как бы она запела. Выскочка ненормальная. — Я помню прекрасно, на шо я был создан, — процедил он. — Но як-то возможности не представлялося демонстрировать это. В заперти-то, не разгуляешься. А пиздеть усе могут, пока на своей шкуре не распробуют. Тьма фыркнула, демонстрируя свою неприязнь по максимуму. Она искренне не понимала, чем этот никудышный бес мог столько лет помогать её человеку. Неудивительно, что когда они слились, он был дураком набитым, боявшимся, упаси Господи, признать, что может что-то чувствовать. Постоянно сбегал от любых новых эмоций, чувств, которые пугали его своей неизвестностью, попутно причиняя кучу боли себе и своему человеку. Она, конечно же, могла перейти сразу к сути, как и просил её Влад, но был какой-то непреодолимый импульс внутри неё… унизить, что ли. Убедиться в своей уникальности и его чопорности. Конечно же, это не потому, что она ревнует или что там ей экстрасенс пытался доказать, нет. Она лишь пытается подтвердить свои предположения, что этот демон не стоит ни её, ни колдуна. — Не думала, что ты такой нюня, — хмыкнула она. — И что, ты так и собираешься сидеть и терпеть, что тебя, такого «распрекрасного» и «сильного», превращают в дойную корову? Бес на секунду замялся, чтобы в следующую, наконец-то, сложить картинку в голове. Сущность, безусловно, была сильна и если бы хотела — уже давно от него оставила одно лишь мокрое место. Глупо ведь ныть, что кто-то тебя сдерживает и вместо устранения проблемы, точить с этой проблемой лясы? Очень глупо. Но она именно это и делала, а значит, ей от него что-то нужно. Он ей нужен. А коли нужен, значит, не она тут верховодит, как бы она этого ни хотела. — Раз ты здеся, усираешься предо мною, значится — хотишь предложить шо-то, — протянул он в ответ. — Ну так валяй, чегось кота за яйца тянешь, окаянная? Тьма, будь у неё лёгкие и умей она дышать, задохнулась бы от возмущения сию минуту. Демон не просто первосортный хам, он — вовсе, будто только из леса вышел. У неё навыков социализации меньше недели, но присутствует базовое понимание, как вести диалоги. А этот, мало того, что чёрт (в прямом смысле этого слова) безграмотный, так ещё и умудряется выставить себя в наихудшем свете. Филигранная способность испортить о себе впечатление. Да уж, на какие только ухищрения не приходится идти ради своего ясновидящего! Даже его бешеную псину терпеть будешь. Потому что этому австралопитеку просто повезло найти Влада раньше, заполучить его доверие и научить закрывать глаза на тонны своих недостатков. А ей спасать дуралея приходится, чтобы другой дуралей соли не жевал. Всё-таки странные существа — люди. Могут привязаться ко всему, что плохо лежит: к коту помойному прикипают настолько, что готовы домой забрать; отдаться ледяному чернокнижнику с поволокой во взгляде готовы — настолько, что порой это граничит с безрассудством; беса бескультурного частью себя считают. Определённо странные. — Предлагаю разорвать эту связь, — нехотя, с натяжкой произнесла она. — Освободишь себя, освободишь меня, и того гляди, что-то из тебя получится. Пока что ты только на словах горазд, а на деле стелешь себя под людей. Демон готов был рвать и метать, вытурить эту окаянную из его клетки любыми методами, вот только не мог. Как и не мог отрицать, что в её словах правды — лавина доля. Но что он мог поделать, если его тут закрыли и присосались к его энергии? Он бился до последнего, пытался вырваться, но что он мог сделать, если на этот раз человек оказался сильнее? Да ничего он не мог сделать. От этого и горько. — Да откуда ты вообще узялась таковая умная? — процедил он. — Ты шо, думаешь, я не пытался вырваться? Думаешь, я тут живу себе припеваючи и ничего мне не надобно? Сущность снова показательно фыркнула на упование беса. Она ничего не думала, касательно его персоны. И предпочла бы вообще никак с ним не взаимодействовать. Поэтому, она, решив не тратить время на его душещипательную тираду, ответила лишь на первый из заданных им вопросов: — Мой человек послал. Демон замер. Он считал, что выскочка явилась исключительно по той причине, что он мешает ей той связью, о которой она разглагольствовала, и, задавая ей вопрос, который предполагался как риторический, совсем не ожидал, что получит на него конкретный и совершенно неожиданный ответ. — Твой человек? — переспросил он. — На кой я твоему человеку сдался? Тьма заворочались в пространстве. Этот разговор был неизбежен, однако, ей совершенно не хотелось произносить вслух всё то, что наказал ей экстрасенс. Не хотелось этому хаму предлагать свою помощь и уж тем более не хотелось делить с ним Влада. Но, она прекрасно понимала, что её желания здесь не играют особой роли. Она пообещала ему, что приведёт беса, и она должна это сделать. И лучше сделать это, как можно скорее, чтобы не было возможности передумать и не выполнить обещание. — Он… — начала она, буквально выдавливая из себя слова. — Он… наш человек. Демон замер вновь. Он прекрасно уловил перемену в тоне сущности. Не было больше того гонора, которым та пульсировала буквально минуту назад. Теперь в её интонациях читалось лишь смятение и какая-то странная отрешённость. Но в большинстве своём его смутило далеко не это. Она говорила о… нет, конечно же, нет. Это самый настоящий бред. Он, вероятно, ослышался или она как-то по-идиотски выразила свои мысли, потому того, о чём он подумал, просто не могло быть. Просто не могло. Его человеком был Череватый Влад. И он был только его человеком. Никакая Тьма его никогда не касалась и никогда не должна была коснуться. Она ненормальная просто. Мерзкая и противная. Он знал своего человека достаточно хорошо, чтобы понимать, что на сделку с такой стервой он не пошёл бы даже ради его спасения. И он нисколько его в этом не винил, ведь это существо противное до невозможности. Тьма, уловив оттенки мыслей демона, раздражённо толкнула его, заставляя перестать так много думать, если он, очевидно, ни к какому умозаключению прийти не в состоянии. Вернее, он пришёл к нему, но отмёл этот вариант молниеносно. И она бы солгала, если бы сказала, что это её не порадовало. Бес буквально не рассматривал тот вариант, что экстрасенс будет пытаться вызволить его отсюда, прибегая к нестандартным методам. Это ей просто-напросто льстило, давало понять, что он сам не считает себя таким уникальным для него. Да, он действительно не считал так. Зато чернокнижник имел на этот счёт своё, наиглупейшее и абсолютно противоположное мнение. И, опять же, чего только не приходится делать ради своего человека. Из чистой вредности она сдавила демона в плотное кольцо, ощутимо, практически больно, прежде чем наступить на собственное горло и, собрав в себе всю волю, что имелась, на одном дыхании выпалить: — Наш человек — Влад. Я появилась, когда он лишился тебя. Это долгая история, и я не та, кто должен тебя в неё посвящать. Сейчас главное, что он нашёл тебя и хочет забрать назад. Я пришла сюда по его крови, и мы сможем вернуться обратно по тому же пути. Но ты привязан к этому месту, тебя буквально посадили на цепь, приклеили к другому человеку, которого питают тобой. Пока это так, пока есть эта привязка — я не смогу тебя забрать. Разорви связь. Освободи нас обоих. И пойдём… домой. Бес дрогнул при упоминании такого знакомого имени. Казалось бы, он заевшей пластинкой бесчисленное количество секунд прокручивал его в голове, но услышать это имя из уст сущности было совершенно иным. Одновременно это казалось концом всего: концом заточения, концом страданий и концом разлуки, но в то же время — наглой ложью. По своему опыту он знал, что доверять нельзя никому, особенно когда кто-то пытается сыграть на том, кто дорог ему. Сыграть на его слабом месте, на его уязвимости. — Ты лжёшь, — произнёс он, слова были тихими, но в них звучала жёсткость. — Ты не можешь быть от него. Он бы не… — Он бы, — перебила его Тьма, её голос стал ещё твёрже. — Он бы сделал всё. Ты знаешь это. Ты знаешь его. Тогда зачем ты сопротивляешься? Ты думаешь, мне хочется тут с тобой куковать, в ожидании того, что на тебя снизойдёт озарение и ты наконец-то увидишь, что мне нет никакого смысла тащить тебя за собой. Это нужно ему. Он хочет тебя себе. Ты хочешь к нему. В чём тогда проблема? Пораскинь мозгами, сложи два и два и давай убираться отсюда. Демон был непреклонен. Он не верил этому существу, пусть и поверить в её слова хотелось невероятно сильно. Но он всё ещё находился в своём уме. Он куда быстрее поверил бы в то, что сама сущность и являлась его тюремщиком, в то, что у неё был какой-то хитрый план, личная выгода в том, чтобы позволить увести себя отсюда. — Чушь, — только холодно отозвался он. — У тебя не получится ввести меня у заблуждение. — Вот дурак, — взвыла Тьма. — Неужели тебе и вправду хочется до скончания веков просидеть в этой вонючей яме?! — Усё лучше, чем пойти на поводу у тебя и добиться того, шо мои века скончаются сегодня, — отрезал бес. — Ну какой же идиот! — воскликнула сущность. Упрямство демона граничило с глупостью, что, конечно же, совершенно не удивляло, но определённо усложняло её задачу в несколько десятков раз. Она изначально не планировала посвящать демона в таинство своего рождения, в то, что происходит там, в мире людей, но этот кретин просто не оставлял ей никакого выбора. В ту же секунду она, подхватив их обоих, скинула их в обрыв собственной памяти. За миллисекунду она вплела в сознание беса всё, что знала сама. Она показывала ему, как она, из маленького семечка, прорастала в теле Влада, как его глазами впервые видела его лицо в зеркальной глади, как загорелись его обсидиановые глаза её собственным пламенем. Она показывала ему Илью, как он становится для экстрасенса не просто важным, а тем, от кого невозможно отказаться, как бы ни было страшно продолжать. Максима Левина, что направил двоих мужчин в то место, где они все сейчас и находились. Показывала самолёт, который уносил двое изломанных, но вздымающихся в унисон душ за тысячи километров от того места, где Череватому пришлось проститься со своим помощником. Показывала, как всё это время она развивалась в нём, наращивала свою силу, сливалась с человеком, становясь единым целым, и лишь после этого окончательно понимая друг друга, переставая бояться. Показывала ему настоятельницу, обводя её в круг, давая понять, что от неё исходит опасность. Показала убийство младенца, и как в ту же ночь, двое людей любили друг друга так, что один был готов убить, а другой быть убитым. Снова Максима, его взаимосвязь с матерью Анной. Видение, ещё не произошедшее, но готовое случиться в любую минуту — сгорающий заживо ведущий. И снова Ларионова, уже не будущее, а произошедшее. Как он тоже, вместе с ней самой, становился частью чернокнижника. Не физически, конечно, нет. Но ментально, эмоционально они оба были чрезвычайно важны друг другу и наконец-то перестали бояться об этом говорить. Как она сама перестала желать истязать его, подавлять и испытывать, потому что этого перестал желать Череватый. Показывала темноту, момент, когда всё рухнуло. А вслед за этим показывала тёмный холодный подвал, единственным звуком в котором были медитативные удары затылком о стену. Показывала себя, их связь с Владом, их общий страх. Снова Илью, в полном невменозе шагающего в прорубь. Экстрасенса, готового разносить по кирпичикам планету, но имеющего возможность лишь молчаливо стискивать зубы, повторяя про себя, как мантру: «Нет. Нет. Нет. Нет». Снова подвал, снова Анну, рядом с человеком их человека. Показывала мешочек, из которого тянулась пульсирующая нить связи. Как женщина умело контролировала направление нити и Илью, который двигался, словно марионетка, стоило только натянуть поводок. Показывала своё собственное бессилие. Как её буквально запечатывали внутри чернокнижника, не давая выйти за пределы его тела, остановить это безумие, спасти. Показывала энергию нити, печати на ней самой, идентичной энергии беса. Снова подвал, снова Влада. Его медленное, но верное лишение рассудка, приближающаяся и уже нависающая над ним смерть. И наконец тот самый момент: узнавание, понимание, зажигающийся огонёк надежды в душе экстрасенса. Торги. Её собственное, не слишком уверенное согласие. И наконец, завершая всё — тяжкий, практически непосильный путь, пробиться сквозь лёд, сюда, к нему, ради их человека. — Нет, — это было не слово, а скорее тихий вздох, полный отчаяния. Тьма ощущала, как демон застыл, а его прежняя уверенность испарилась, оставив лишь ледяной страх. — Ты… он… — не смог договорить он. Но в словах необходимости не было. Сущность всё понимала без слов, ведь она чувствовала то же самое. — Да, — подтвердила она, позволяя своему голосу окраситься той горечью, той болью, которую она испытывала, чувствуя всё то, через что проходил колдун. — Он ждёт. Он страдает. Ты — его единственная надежда. И ты отказываешься от неё. Тьма отступила, позволяя бесу самому пройти через эту бурю эмоций, которую она вызвала. Его упрямство рушилось, как карточный домик. Недоверие сменялось паникой, а паника — отчаянным желанием оказаться на своём месте, освободить Череватого от страданий, сохранить ему жизнь. — Но як… — только и смог выдать демон. — Як мне..? — Ты знаешь, что делать, — сказала сущность, чувствуя, как по её телу пробегает волна усталости. — Разорви связь. Освободи нас обоих. И уматываем отсюда. Он ждёт нас. И этого было достаточно. В сознании беса всплыл образ колдуна, его подрагивающие пальцы, его бледное лицо, подкатывающее безумие, отражающееся в глазах. И эта боль, которая уже стала его собственной. Если раньше его спасало незнание, остатки надежды, что с его человеком всё хорошо, то сейчас он знал. И куда сложнее казалось бездействовать, чем совершить невозможное. Там, где раньше ощущалась лишь холодная пустота, теперь пульсировала слабая, но настойчивая нить — нить, соединяющая его с тем, кто питался им. Нить, соединяющая его с человеком его человека. Ну и заварушку он пропустил. В любой другой момент поржал бы с этого от души, но сейчас было совсем не до смеха. Надо выбираться отсюда и побыстрее. Он был готов бороться. Готов рвать, ломать, уничтожать всё, что мешало ему вернуться. Он сфокусировался на этой связи, что тянулась из него. Это было похоже на попытку нащупать жилу в твёрдом камне. Сначала — лишь сопротивление, ледяное и непреклонное. Но он и не думал сдаваться. Он вливал в эту попытку всю свою ярость, всю свою боль, всю ту ненависть, что копилась в нём годами. Он представил себе эту нить как канаты, натянутые до предела. И он начал тянуть. Тянуть всей своей волей, всем своим существом. Он ощущал, как сопротивляется невидимое, как дрожит ткань реальности. Он видел, как эта связь засияла тусклым, болезненным светом. Демон взвыл и в одно движение, словно отсекая несуществующую конечность, разорвал привязь. Воздух вокруг них задрожал, как от мощного взрыва. Боль была неимоверной, словно его разорвали на части, но вместе с ней пришло и долгожданное чувство освобождения. Пустота, которая раньше казалась бездонной, теперь была просто… пустой. Бес издал протяжный, полный боли и облегчения стон. Он сделал это. Он справился. Связь разорвана. И больше медлить он был не намерен. Тут же находя знакомую за столько лет лазейку, кровавый след, он потянулся к нему, утягивая за собой это странное, принадлежащее его человеку существо. С ней он планировал разобраться позже. Сейчас были вещи куда более важные, не терпящие отлагательств ещё вчера, как любят говорить люди. Тьма почувствовала, как её что-то тянет за собой, выдёргивает назад, прочь из тёмного места. Последнее, что она увидела, прежде чем покинуть разрушенную клетку, были рубиновые глаза демона, обращённые к ней. В них читалась только решимость и, очень хорошо скрытая под толщей надменности, — благодарность. Но это её лишь позабавило, совершенно не разозлило. Ей не нужны были пламенные речи. Главное, что она справилась, она вернула питомца Владу. Главное, что они возвращались домой.