Найти кукловода

Влад монотонно стучал затылком о бетонную стену. Горло от жажды высохло до такого состояния, что даже дышать было невмоготу. Тело окоченело от сырости и холода, а голова была налита свинцом. Но всё это практически ничего не значило в сравнении с тем, что происходило внутри его черепной коробки. Он ощущал себя героем дешёвого хоррора, заключённым смертником или просто жертвой чокнутого маньяка. И все эти определения так или иначе являлись истиной в его положении. Он в полной мере ощущал, что значит сходить с ума. Время потеряло всякий смысл, он не знал, день сейчас или ночь, не мог даже сказать, сколько он здесь, в этом подвале находился. Биологические часы подсказывали, что не больше пары-тройки дней, но по внутренним ощущениям — прошли недели. И эти несколько дней, или недель, чёрт его знает, он не спит. Просто не может. Любая попытка расслабиться, погрузиться в дремоту, тут же пресекалась им. Стоило только закрыть глаза, и в голове молниеносно всплывала картина: ведущий, распятый на горящем кресте и терзаемый в предсмертной агонии. И пугало его далеко не до ужаса реальное видение, а осознание того, что оно непременно станет явью. Ларионов позволит этому случиться добровольно. Так же добровольно, как он сделал шаг в ту чёртову прорубь. По какой-то неведомой логике, он в миг распрощался со всей своей ненавистью к матери Анне, высказывая ей своё полное доверие. И это, конечно же, означало, что он собственноручно подписал себе смертный приговор. Но для чего? Что вообще должно было произойти у него в голове, чтобы он по собственному желанию плясал под дудку психопатов? Не мог же он тронуться мозгами за такой короткий срок? Что случилось в тот момент, когда сознание экстрасенса его покинуло? Почему мужчина оставил его? Почему решил, что его путь ведёт к смерти от рук чокнутых сектантов? Что это, если не сумасшествие или другая ветка реальности? Он не знал. Мог лишь предполагать, что находился здесь из-за того, что являлся помехой для этой ёбнутой общины, ведь имел возможность, вправить иллюзионисту мозги на место. И этой возможности его лишили. Его закрыли здесь, бросили умирать, чтобы он не мешался. И от этого становилось совершенно невыносимо. Он так старался уберечь их обоих, действовать на опережение, но даже не мог предположить, что его настолько легко можно списать со счетов. Как оказалось, его переиграли в два счёта. И он запрещал себе думать о том, что менталист тоже был одним из тех, кто оставил его дожидаться смерти. Он заставлял себя воспринимать его как такую же жертву. По крайней мере, ему тоже светила смерть. Вот только добровольно к ней шёл только один из них. И вопрос: «Почему?» — бесперебойно терзал и без того изнемождённый разум. Наверное, он бы предпочёл умереть прямо сейчас, чем оставаться в живых и не иметь возможности хоть что-то сделать. Но ему оставалось только просто сидеть и ждать, когда случится худшее. И несмотря на то, что Тьма уверяла — Илья ещё жив, это блядское «ещё» оптимизма совершенно не добавляло. У него нет ни единой возможности помочь ему. Да и о чём вообще может идти речь, если у него нет даже возможности помочь самому себе!? Он снова ударился головой о стену, сильнее, но уже без прежнего смысла. Просто рефлекс, приобретённый за время пребывания здесь. Автоматическое действие, которое хоть как-то заполняло пустоту. — Здесь больно, — заявила о себе сущность. «Мы и не на курорте, блять, если ты не заметила», — раздражённо отмахнулся от неё чернокнижник. — И без тебя знаю, — прошипела Тьма. — Мы одно целое. Я чувствую каждую клетку, каждый нерв, каждую фракцию боли, что ты испытываешь. И мне тоже больно от этого. Но если боль мы оба в состоянии терпеть, то рой мыслей, которые голову в тисках сжимают, я не хочу терпеть. Прекрати об этом думать, ты насилуешь не только свой разум, но ещё и мой. «Заткнись, — мысленно рявкнул Влад. — Не время для твоих соплей. Хочешь, чтобы я не думал о том, что мы тут доживаем последние деньки — думай, как выбраться. Потому что, если ты не придумаешь, как нас отсюда вытащить, хоть буду я об этом думать, хоть нет, исход всё равно будет один — мы тут сдохнем». — Я же тебе объясняла, — тоном, будто объясняла что-то пятилетке, пробурчала сущность, — что меня что-то сдерживает. Я не могу нас вытащить отсюда. Ты думаешь, мне не хотелось бы? Что я могу, если я не-мо-гу? Череватый ощутил, как лёгкий озноб пробежал по коже. Он и сам всё прекрасно понимал, а ворчал скорее по привычке. Он знал о её бессилии, чувствовал её беспомощность, и это только усиливало его собственное. Никакой надежды выбраться отсюда, на самом деле, не осталось. Хотелось в эту же секунду рассыпаться на атомы, потому что это всяко лучше, чем принять собственное поражение. Но теперь это было неизбежно. Прими он его или нет, какая разница, если конец только один? И конец наступит не только для него, ведь он был не просто пленником, он был одновременно и тюрьмой, гробницей для Тьмы. Они оба доживают свои века. Да, это был проигрыш. Это был их общий проигрыш, и от этого было только хуже. «Тогда ты — просто маленький паразит, — фыркнул экстрасенс. — Живёшь за счёт меня, ничем не помогаешь, ничего не можешь, и только капаешь на мозги». Несмотря на его презрительные речи, сущность отлично уловила этот страх, практически ужас внутри него, отчего неприятно толкнулась в груди, заявляя: — Нытик, — фыркнула она. «На себя погляди», — тут же отозвался Влад. Такие словесные баталии стали для них чем-то вроде привычки. Хотя сейчас, на удивление, Тьма не стала разгонять это, и в его сознании повисла тишина. Но, признаться честно, Череватый сейчас был бы рад даже пререканиям с сущностью, чем снова отчётливо слышать, как в висках бьётся собственное сердце и понимать, что он находится в своём личном гробу. Ещё и вдобавок ко всему прочему, из раза в раз прокручивать в голове смерть Ильи. Ему нужна была хоть какая-нибудь привязка к реальности, чтобы не содрать с себя кожу к чёртовой матери. «Хорошо, — примирительно подумал он, понимая, что играть придётся по чужим правилам, — если ты не можешь вытащить нас, может, будешь полезной хоть в чём-нибудь?» — Я же паразит, — обиженно протянула Тьма, съёжившись в груди. — Паразиты не могут быть полезны. «Докажи, что это не так, — парировал чернокнижник. — Отвлеки меня. Расскажи что-нибудь. Что угодно, лишь бы не это». — Что рассказать? Влада даже позабавил этот вопрос. Сущность имела неограниченный доступ к его мыслям и чувствам и понимала, что ему глубоко до пизды, что именно она расскажет, лишь бы она подольше не затыкалась. Но, по всей видимости, существуя в симбиозе с ним, стала перенимать человеческие повадки вести светские беседы. Это довольно мило, но всё больше начинает смахивать на психическое расстройство. «Всё, что угодно, — ответил он. — О нашем мире, о тебе. Мне всё равно. Только прекрати этот гул в моей голове». Тьма задумалась. В сознании колдуна словно возникло пустое пространство, где она собирала свои туманные знания, обрывки воспоминаний случившихся и ещё не произошедших. Это было похоже на древний фолиант, страницы которого начали медленно переворачиваться. Начинало казаться, что действительно сейчас ожидается рассказ о сокровенных таинствах мироздания, но, на удивление, её ответом стало только: — Я знаю всё то, что известно тебе. Экстрасенс нервно хохотнул от досады. Такая многообещающая прелюдия, но такой скупой, и более того — лживый ответ. В другой раз он бы плюнул, но сейчас зацепиться за любую тему было жизненно необходимо. Лишь бы заткнуть хоть чем-то мысли. И он был готов стелиться перед сущностью персидским ковром, лишь бы она не прекращала диалог. «Ты знаешь больше, — медленно, льстиво-просяще произнёс он. — Ты знаешь то, что будет». Тьма снова задумалась, зашевелилась, но снова без толку. Она окутала его изнутри успокаивающим теплом, как бы извиняясь, прежде чем отстранённо ответила: — Да, знаю. Влад на это никак не отреагировал. Хотелось истерически смеяться, рвать на себе волосы, но он не мог ровным счётом ничего. Ему было настолько тихо и в тоже время невыносимо громко, что оставалось только забиться в угол и, ёбаный в рот, уверовать, молиться и покаяться во всех грехах, лишь бы мыслей в голове больше не было. «Интеллектуального диалога у нас с тобой не выходит, — тупо констатировал он. — Ну и в пизду тебя». Сущность неприятно сжалась в горле. Они — одно целое, и она должна делать всё ради того, чтобы им было хорошо, но даже при огромнейшем желании чего-то она делать не может. Не должна. Людям этого не понять. Люди вообще многое не понимают, но очень многое чувствуют. И её человеку сейчас неимоверно страшно и больно. И у неё был только один вариант, куда она могла бы перевести фокус его внимания и отвлечь от медленной потери рассудка. — Хочешь, покажу тебе Илью? — осторожно предложила она. «Что толку мне на него смотреть? — тут же фыркнул чернокнижник. — Как будто я могу что-то сделать…» Но Тьма, невзирая на протест, начала транслировать поразительно чёткую картинку в сознании. Ларионов стоял у вырытой, неизвестно каким образом в мёрзлой земле, ямы в человеческий рост. Его губы были сжаты в плотную линию, руки зафиксированы по швам, и только плечи едва заметно поднимались при вздохе. Это было единственным показателем, что он — живой человек, а не восковая статуя. Он действительно выглядел куклой, так идеально похожей на самого себя, но не живой. Его лицо, до этого всегда было открытой книгой с тысячами сменяющих друг друга выражений в минуту, и именно это первым заметил в мужчине экстрасенс — он был живым и ярким. Сейчас же на его лице не было ни единой эмоции. Только какое-то нездоровое, потустороннее спокойствие. Это было чуждо, неправильно и пугающе реально. И в этой новой, абсолютно пизданутой реальности, подле ведущего, с развивающимися от ветра полами длинной юбки и таким же бесстрастным лицом, расположилась мать Анна. Они выглядели людьми, которые без слов понимают друг друга и доверяют друг другу. Они стояли молча, но было отчётливо видно, что этим двоим слова не нужны. Им хватало простого присутствия, знания, что они не одиноки. И это было абсолютным бредом, потому что тот Илья, которого Череватый знал, ненавидел эту суку всеобъемлюще. И где-то на подкорке сознания грызлась мысль, что это — совсем не тот человек, которого он знал. Плохой брат-близнец, собой в матрице, параллельные вселенные — всё что угодно, но только не он. Не хотелось верить, что всё это действительно происходило, не с кем-то там, а именно с Ильёй, и он, в свою очередь, совершенно происходящему не противится. Но и не верить, глядя на эту картину — было невозможно. Взгляд фокусника синхронно с настоятельницей был устремлён вглубь котлована. Хотя, по сути, «котлованом» это назвать было нельзя. Вернее, можно, но этот синоним был из очень далёкого разряда. Это не котлован, не яма, а что ни на есть — свежая, блять, могила. И Влад даже не хотел задумываться и размышлять, в их-то ситуации, кому (из них двоих) эта могила была уготована. Вместо этого он вгляделся в знакомые янтари, будто в надежде, что мужчина сможет его рассмотреть, услышать и весь этот кошмар закончится, но сразу же пожалел, что это сделал. Они были тусклыми, безжизненными, остекленевшими. Казалось, медовые омуты стянула кромка льда. Они были такими пустыми. И в этой пустоте только смирение, приятие, пугающая податливость. Как у верного пса, который готов выполнять команды хозяина по первому зову. И если в Илье раньше и просматривалось такое поведение, то, как ни было бы тяжко признавать, только в отношении одного человека. Его самого. И если в их случае причины на то были более-менее безобидны, приземлённы и плотски, сейчас всё было куда опаснее. «Почему он это делает? — колдун, наконец, задал вопрос, который непрерывно крутился в голове всё то время, пока он находился здесь, но не мог собраться в слова, подсознательно боясь ответа на него. — Почему он позволяет отправлять себя на гибель?» — Он этого не позволяет, — мгновенно отозвалась сущность. — Не думаю, что он понимает, что делает. Им управляет то, что сдерживает меня. Просто дёргает за верёвочки, а Илья двигается по команде. Это не позволение, это — подчинение. Подчинение не физическое, на уровне энергий. Полное подчинение его тела и разума. Череватый медленно покачал головой. У него складывался любой из тысячи возможных сценариев происходящего, но только не тот, в котором ведущему просто-напросто запудрили мозги. Человеку с убеждениями, абсолютно полярными, вложить в голову даже самую маленькую идею весьма тяжело. А полностью подчинить разум, превратить в марионетку — практически невозможно. И это «практически» — одна тысячная процента, оставленная на откровенное чудо. «Хуйню говоришь, — запротестовал он. — Мы не в сказке про Три-Девятое Царство. Так не работает магия, тебе ли, блять, об этом не знать. Такого не бывает в жизни, ты уже волшебство какое-то тут разгоняешь». — Твоим познаниям — грош цена, — твёрдо заявила Тьма. — Бывает ещё и не такое. Раньше каждый дурак умел крутить людьми, не то что сейчас. Ни черта вы не знаете про настоящую магию. «Тебе-то откуда знать, что было раньше? — фыркнул экстрасенс. — Ты существуешь без году неделя». Сущность снова растеклась теплом по телу, успокаивая, молчаливо прося принять её слова как истину и не задавать вопросов. И только тихо, практически с нежностью, ответила: — И да, и нет. Я существую вне твоего понятия времени, — уклончиво сказала она. — Но мы сейчас говорим не об этом. Мы говорим о том, что из Ильи сделали послушную куклу на ниточках. На него влияют непрерывно, каждую минуту, а его сознание находится где-то в глубокой спячке, пока тело выполняет механические действия. Такое бывает. Если это нечто способно сдержать меня, то человека подчинить для него — проще простого. Посмотри сам, если мне не веришь. И, не дожидаясь согласия, она подтолкнула их обоих вглубь транслируемого видения. Чернокнижник ощутил лёгкое головокружение, будто его тело пропустили через сито. Перед его мысленным взором пронеслись картины, сменяющие друг друга с головокружительной скоростью: лица незнакомцев, горящие факелы, падение в ледяную воду. Всё это проскальзывало мимо, но не собиралось в единую картину, ничего тем самым не доказывая. «Куда, блять, я должен посмотреть? — зарычал он. — Ты мне какое-то слоумо показываешь». — Вглубь, — прозвучал безэмоциональный ответ. Влад вгляделся в ландшафты, но кроме заснеженного поля и двух стоящих у могилы людей, которые априори не должны, в его картине мира, находиться на расстоянии менее чем пара десятков метров друг от друга, он там не разглядел. Вглубь чего он должен смотреть? В глубь дна, на котором они находятся? Так оно уже пробито. «Вглубь чего? Ямы? — с ноткой сарказма спросил он. — Присматриваем себе новое жильё?» — Ильи. Идиот, — фыркнула сущность. — Смотри на него. И, как по указке, его зрение расфокусировалось, заставляя замечать едва заметные детали. Поначалу ему казалось, что мужчина стоит совершенно спокойно. Но сейчас Череватый замечал, как едва заметно подрагивают его руки, как напряжены мышцы на его шее. Он изучал его осунувшуюся физиономию, опущенные плечи и покрасневшие от недосыпа глаза, пока, наконец, не разглядел это — тонкую, едва видимую нить, тянущуюся из груди, от самого сердца Ильи прямо к стоящей рядом настоятельнице, соединяясь в конце своего пути с небольшим льняным мешочком, висевшим на груди у женщины. Эта нить напоминала пульсирующую вену, тёмного, почти чёрного цвета, с редкими всполохами болезненного, тусклого света. Он никогда не видел подобного ранее, но, кажется, всё равно знал наверняка, чем эта вена являлась. «Связь?» — недоумённо спросил он, всё же подсознательно надеясь, что ошибся в своих предположениях. — Связь, — подтвердила Тьма. — И с чем бы он ни был связан — оно сильное. И оно закрыто там, в этом мешке. Но я всеми фибрами чувствую, что оно противится этой связи так, будто само боится. Оно непрерывно пытается разорвать их связь, правда, совершенно безуспешно. И у меня нет ни единого предположения, почему так происходит. Оно как будто бы не хочет на него влиять. Сам погляди, это какой-то нонсенс. Влад, подчиняясь приказу сущности, осторожно попытался ощупать эту нить. Сначала ничего. Пустота. Холод. Но затем, отпуская сознание, позволяя Тьме вести себя, он почувствовал слабое, но настойчивое биение, отдалённо напоминающее стук сердца. Он вслушался в этот ритм, пропуская через себя каждый удар, и то, что он ощутил в следующую секунду, заставило его поперхнуться воздухом. Это было не биение жизни. Это было биение памяти. Разбитой, истерзанной, но такой отчаянно цепкой памяти. В каждом ударе он слышал отзвуки своих собственных воспоминаний. Чувствовал отголоски прожитой им жизни, своих надежд, своих взлётов и падений. И самое страшное — ощущал пульсацию глубинного, первобытного страха. Собственного страха. Он чувствовал там себя. И это могло означать только одну вещь на свете. — Мать твою, — произнёс он первые за долгое время слова. — Я знаю, что это.

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

Ты считаешь фишки — я считаю твои дни,

Молоток по крышке это, сука, сэ-ля-ви.

© Murda Killa. «По крышке».

⋅•⋅⊰∙∘☽༓☾∘∙⊱⋅•⋅

Ларионов поморщился от странного покалывания по коже. Это было не физическое ощущение, а скорее внутреннее и совершенно неприятное. Такое чувство обычно возникает, когда кто-то прожигает тяжёлым взглядом спину. Он медленно обернулся к матери Анне, но та лишь мягко улыбнулась ему. Было не похоже, что этот взгляд принадлежал ей. Она смотрела мягко и подбадривающе. Он помотал головой, стряхивая с себя неприятное ощущение, и ответил женщине такой же улыбкой. Наверняка, он просто разнервничался и его организм стрессует. Это и не удивительно, ведь каждое его испытание — огромная ответственность, не говоря уже о том, что ещё и полная неизвестность. На первое его вели, как священную корову. Все смотрели только на него, шли за ним торжественной процессией, а сегодня они с Анной были только вдвоём. Это не разочаровывало, наоборот, так он чувствовал себя гораздо комфортнее, но шестое чувство твердило, что что-то здесь не так. — Где остальные? — неуверенно спросил он, обводя взглядом раскинувшееся поле. — Они уже ждут тебя, — отвечала настоятельница. Илья нахмурился. Что-то уж очень ему было тревожно. Да ещё и женщина отвечала слишком размыто. Казалось бы, всё предельно понятно: как и в прошлый раз ему необходимо сделать шаг, провести какое-то время в могиле и выйти на финишную прямую: начать готовиться к третьему испытанию. Всё просто, понятно и логично. Тогда почему они медлят? Почему все просто не собрались здесь? — Ждут? Где? — спросил он, глядя на свежевырытую могилу. — Разве… э-э-э, мне не… туда? — Не сейчас, — ласково произнесла мать Анна. — Всё должно быть по правилам. Ведущий взглянул на неё, пытаясь прочитать на расслабленном лице ответы на свои вопросы. Их было множество: о каких правилах речь, почему в груди щекочет странное беспокойство, что его ждёт сегодня, а завтра? Но прежде, чем хоть один вопрос смог сложиться в слова, он снова ощутил это непонятное покалывание. В этот раз оно было сильнее, интенсивнее, будто тысячи иголок впивались под кожу. Он сжал кулаки, стараясь не обращать внимания на нарастающую панику, но выходило из рук вон плохо. Что-то однозначно было не так. Абсолютно всё было не так. И дело было не только в отсутствии наблюдателей. Дело было в нём самом. Потому что, вдобавок ко всему прочему, присоединилось какое-то непонятное чувство, будто ему остро чего-то не хватало. Чего-то само собой разумеющегося. Как было бы, если бы его лишили конечности или жизненно важного органа. Это ощущение было с ним ещё с того момента, как он готовился сделать шаг в прорубь, но тогда он от него просто отмахнулся. Сегодня же оно грызло где-то под рёбрами особенно сильно. Что это за странная утрата? Откуда она взялась и почему ощущается так остро? Тогда, на берегу Байкала, за секунду до того, как сделать шаг, он, кажется, помнил об этом недостающем фрагменте. Помнил, что он был важен. Возможно, даже чрезвычайно важен. Но сейчас абсолютно не мог понять, чем же это было и куда оно пропало. И было ли сейчас это важно? Могло ли быть важнее высшей цели, к которой он шёл? Очень вряд ли. Нет ничего важнее совершенства во спасении. Нет ничего важнее очищения и искупления. Нет ничего важнее перерождения и единения с Богом. Нет ничего важнее всего этого. Когда-то было. Но точно не сейчас. — Правилам? — наконец спросил он. — Я думал… не знаю, я просто шагну туда… Анна снова снисходительно улыбнулась, качая головой, и аккуратно обхватила его за локоть. — Идём, я тебе покажу, — произнесла она, уводя его прочь от холодной могилы. И фокуснику ничего не оставалось, кроме молчаливого согласия. Они зашагали по узкой, извилистой тропинке, ведущей к главной избе. Воздух был сырым, морозным, а землю устилал первый, колючий снежок. При каждом шаге он неприятно поскрипывал под ногами, и этот скрежет отдавался фантомной болью где-то в районе его души. Он старался максимально закрыться от этой паники, абстрагироваться и настроиться только на то, что считал важным в данный момент. На то, что действительно было важным в данный момент, но страх никуда не уходил, он застрял комом в горле и отдавался перманентной дрожью в коленях. «Главное — не думать», — твердил он себе, но это проще было сказать, чем сделать. Страх был липким, всепроникающим, и казалось, что он не просто сидит в нём, а пропитывает каждую его клеточку. Когда они наконец приблизились к деревянному домишке, Ларионов разглядел на снегу несколько дорожек следов, ведущих к крыльцу. И это совсем не добавляло ему храбрости, а только подкидывало новые поводы накрутить себя. Но он не хотел быть слабаком. Не хотел позволить хоть чему-либо встать на пути к спасению. Он впился ногтями в ладонь, прежде чем через силу заставить себя сделать шаг вперёд. Да, возможно, сейчас ему страшно, но страх можно перебороть, перетерпеть, потому что конечная цель того стоила. Медленно поднявшись по ступеням, он отряхнул ноги от снега и наконец толкнул тяжёлую дубовую дверь. Знакомые сени тут же открылись его взору. В печи потрескивали дрова, а за большим столом сидели все жители общины. И Илья совершенно точно мог сказать — эта посиделка была не радостной. Не было улыбок и зажжённых факелов, как во время его первого испытания. Люди сидели молча, с каменными лицами. На столе вместо пирогов — на этот раз только несколько мисок с варёным картофелем, пара банок с солениями и литровая бутылка самогона. Стол был весьма скромный, застолье мрачное, и невольную догадку подтвердили сразу две вещи: на гранёных стаканах траурно лежал кусочек чёрного хлеба, а взгляды присутствующих были устремлены на прикрытое белым полотном нечто, стоявшее у окна на двух табуретках. Нечто прямоугольной формы, чуть зауженное к одному концу и по размеру чуть меньше пары метров. Не нужно было быть гением, чтобы понять, какое мероприятие здесь происходило. Ведущий медленно прошёл в сени, его сердце бешено колотилось где-то в районе горла. Гением так же не нужно было быть, чтобы понять, кого собравшиеся люди готовятся провожать в последний путь и чьё тело будет лежать в гробу. И это понимание буквально заставило выпустить на волю шумный выдох, а кровь отлить к ногам. — И меня..? — не смог закончить он, слова застряли в горле. Он только смотрел на прикрытый полотнищем деревянный гроб и чувствовал, как тело пробирает дрожь. Мать Анна взяла его за руку. Прикосновение было быстрым, но наполненным пониманием его испуга. Она поглядела ему прямо в глаза и, отстранённо поправив мешочек на своей груди, принялась тихо, размеренно объяснять: — Мы должны соблюсти традиции. Всё не просто должно выглядеть по-настоящему, всё должно быть по-настоящему. Тебе нужно завершить переход. Ты уже очистился от всех грехов, но прежде, чем переродиться, тебя надо придать земле, — произнесла она, и Илья прекрасно понял несказанное «ты должен почти что умереть». — Когда ты ляжешь в него, каждый собравшийся здесь помолится за твою душу, а ты помолись за наши. Ты заберёшь с собой в землю все наши грехи и оставишь их там. Ты спасёшь каждого из нас. С этими словами она медленно потянула за шнурок верёвки. Ткань упала на пол, оставляя на её груди висеть только знакомый медальон. Он уже видел его у неё пару дней назад, но сейчас начинало казаться, что он видел его и раньше, но не успел он это как следует обдумать, как почувствовал, как что-то медленно, но настойчиво заставляет его ноги делать шаг за шагом, ближе к деревянной коробке, а мысли уже привычно затухать в сознании. Он видел, как его ноги ступают по скрипучим половицам, приближаясь к траурному ложу, но это больше не пугало. Это казалось правильным, понятным, и он позволил этому ощущению обволакивать себя. Каждый его шаг отдавался эхом в тишине, но люди за столом не двигались. Их каменные лица оставались неизменными, только взгляды, впившиеся в него, казалось, проникали до самых глубин его существа. Мужчина медленно, оттого, что всё тело будто резко потяжелело, откинул ткань, и неказистая деревянная крышка открылась его взору. Он посмотрел на дно, на холодную, грубую древесину и не почувствовал ничего. Страх, который совсем недавно сковывал каждую клеточку его тела, стал далёким, чужим. Он постоял так, глядя перед собой с минуту, и его голос не дрогнул, когда он, наконец, произнёс: — Я готов. Анна кивнула, её лицо оставалось непроницаемым, словно высеченным из камня. Но в её глазах, однако, мелькнул огонёк одобрения. Она медленно приблизилась к нему, останавливаясь за его спиной. — Ничего не бойся, — сказала она. — Все твои страхи от Нечистого, Илья. Что-то ёкнуло в груди, когда он услышал о Нечистом. Что-то до боли знакомое, практически родное. Что-то, что никак не поддавалось логике и объяснениям. Будто бы его тело отзывалось на это слово. Не на прямое понимание Дьявола, нет, именно на слово. На его звучание, на звуки, будто он раньше так часто слышал именно это слово бесчисленное количество раз. Будто оно ассоциировалось с чем-то важным. С кем-то важным. Но этот отклик так же быстро, как и появился, растворился в той неге, которая окутала всё его тело. Он мог только бегло посмотреть на настоятельницу, прежде чем изловчиться и забраться прямо в гроб. Его ноги коснулись дна, грубого и холодного, но сейчас оно ощущалось как мягкая перина. Тяжесть в теле усилилась, притягивая его вниз, и он не думал ей сопротивляться. Он лёг, скрестив руки на груди, и это не показалось ужасающим. Совершенно наоборот. Он сиюминутно почувствовал, как его охватывает волна спокойствия, почти блаженства. Такого рода умиротворения он не испытывал никогда. Едва ли он мог о таком судить, но отчего-то казалось более чем уместным сравнение с утробой матери. Было настолько хорошо, что в какой-то момент стало лень даже дышать. И он действительно был весьма близок к тому, чтобы позволить себе утонуть в этом ощущении, как вдруг почувствовал, как что-то мягкое, но настойчивое, коснулось его лица. Это была рука Анны, прикрывающая его веки. — Молись, Илья, — прошептал её голос, уже совсем тихо, практически неслышно. — Молись за наши души. И помни: пусть один станет многим, а многие — одним. С этими словами женщина кивнула сидящим за столом мужчинам. В ту же секунду, следуя сигналу, трое мужчин, массивных и молчаливых, поднялись. Один из них подошёл к гробу, держа в руках приготовленные молоток и гвозди, а другие разместились по противоположным концам деревянного ящика. Их движения были отточены, лишены суеты, словно они совершали этот ритуал не в первый раз. Настоятельница наблюдала за этим с непроницаемым лицом. И единственным словом, которое она произнесла, было: — Закрывайте. И, не медля, троица поспешила исполнить отданный им приказ. Ухватившись по краям, двое из них подняли крышку, укладывая её на своё законное место. И последнее, что увидел менталист, было грубо обработанное дерево, закрывающее его от этого мира, а вслед за этим — только бархатная темнота. Больше он не мог ничего видеть, мог только слышать, как гвозди вбиваются в крышку в такт биению его сердца. Скрип молотка вплетался в его сознание, но страшно не было. Это было… закономерно. Как будто вся его жизнь вела к этому моменту, к этой окончательной трансформации. Было лишь чувство предвкушения чего-то монументального, великого, доступного только ему одному. Он не чувствовал себя вторым Иисусом, но бесспорно ощущал собственную значимость сильнее, чем когда-либо.

Удар.

Удар.

Удар.

Удар. Звон металла отдавался в ушах, медитативно и ритмично. Воображение само рисовало картинку, как камень бьёт по стали. Он принялся исполнять наказ. Никогда в жизни он не молился, но сейчас всеми фибрами души чувствовал, что должен. Он закрыл глаза и начал мысленно взывать к высшим силам. Слова приходили сами, спонтанно, словно пробиваясь из глубины его существа. «Я не знаю, как молиться, — мысленно произнёс он, — но я здесь. Я здесь, потому что меня выбрали на эту роль. Я должен спасти всех. Я не знаю, почему именно мне выпала эта честь, и чем я это заслужил, ведь праведно я никогда не жил, но одно я знаю точно — я доведу это до конца. Я исполню свой долг. Пусть ваши грехи станут моими. Я забираю их с собой. Я молюсь за вас. Я молюсь за наше единство. Я молюсь за наше спасение». Неприятное жжение разливалось в горле с каждым новым словом. Это жжение взялось резко и прямо из ниоткуда. Сначала оно ощущалось как маленькая точка, пчелиное жало, где-то в районе кадыка, но с каждым новым ударом, с каждым мысленным обращением эта точка раздувалась, распространяла яд по всему телу, а горло раздирало саднящее першение. Оно не прекратилось, только усиливалось, когда он ощутил, что его усыпальницу подняли под ленты и погрузили, судя по резкому толчку — на плечи. Его несли. Несли к избавлению, спасению, к выполнению долга. Но вместо благоговения, которое ещё недавно наполняло его, теперь был огонь. Он разрастался, заполняя собой каждую клеточку, каждый нерв. Илья пытался бороться, пытался вспомнить слова молитвы, пытался удержать ускользающую негу блаженства, но пламя было сильнее. Оно вытесняло всё, кроме себя, охватывая его тело, сантиметр за сантиметром, и медленно, но верно, пробираясь к разуму. Его раскачивало, подобно маленькой лодочке, что непонятным образом оказалась в открытом море, при бушующем шторме. Его руки непроизвольно тянулись к шее, ногти впивались в кожу, пытаясь буквально достать из-под неё, выпустить через царапины этот яд, который истончал непонятного происхождения жало. Лёгкие будто наполнились тягучей жижей, каждый вдох давался с титаническим усилием. Что с ним происходит? Он не боялся смерти. Не боялся её, когда соглашался исполнить своё предназначение, не боялся, делая шаг в ледяное озеро, не боялся, ложась в этот деревянный ящик. Он её не боялся, но и не ждал её раньше, чем на третьем испытании. Но сейчас он был готов просить, кричать, молить о смерти, но не мог издать и звука. Внутри, в самой глотке, будто разливалась раскалённая лава. Он чувствовал, как его опускают в эту яму. Медленно, неотвратимо, в землю. Но вместо ожидаемого покоя, вместо ощущения завершённости, его раздирало это жжение. Оно душило его, забирая последние силы. Он пытался вдохнуть, но лёгкие были словно набиты песком, а разум метался в агонии. В теле не осталось ни единого ощущения, кроме закипающей до тысячи градусов крови. Он слышал каждый удар комьев земли о крышку. Его хоронили заживо. Но он предпочёл бы быть просто мёртвым. Это жало, оно не просто расползалось ядом, оно словно пыталось повторить фигуру его тела, слиться с каждой клеточкой. Он чувствовал, как земля сыплется на крышку гроба, уплотняя его узилище, а вместе с ней росло и ощущение чего-то неестественного, чужеродного, разрывающего его изнутри. Звук падающего вниз грунта становился всё приглушённее, тише, пока не пропал совсем, оставляя его в вакууме. Ещё несколько минут, несколько бросков лопаты — и он будет по-настоящему погребён под толщей земли. И как только он об этом подумал, боль пронзила каждый нерв его тела. Ощущения были такими, будто внутренности меняются местами, а кости одна за другой вылетают из суставов. Голову сдавило давлением, из носа побежала кровь — и он уже с облегчением подумал, что умирает, как вдруг его собственными устами заговорило нечто: — Я — Тьма.