Попытка номер бесконечность

Те самые багровые реки на кровати, которые со временем должны полностью высохнуть и оставить отпечатки коричневых пятен на белой простыне. Прикосновения. Они не бывают нежными. Грубые, сильные. Мёртвая хватка — вжимание в матрас. И чем сильнее хватка, тем глубже потом войдет нож в предплечье. Они трогают его в непристойных местах. Там, где нельзя трогать мальчика тринадцати лет. Двенадцати. Одиннадцати. Семи. Семь. Верно. Когда всё это началось. Этот ад, который не отпустит его никогда. Эта пропасть, которая со временем поглотит его полностью. Добро пожаловать в моё детство — место, которое оставило так много боли, что судорога охватывает все тело. Измученное тело в крови и синяках, с кровоподтёками на запястьях и глубокими порезами на руках. Он все ещё помнит. Помнит, какого это быть прикованным к кровати со сломанной конечностью. Ведь в первый раз всё именно этим и обернулось. А потом ещё раз. Помнит это да или нет? И это да. Это всегда да. Потому что, если нет, то он сделает больнее. Это в любом случае больно. Это в любом случае жгучие толчки сзади. Это в любом случае ощущение рук на своем худощавом детском теле. Но если это нет, то это будут удары головой об изголовье кровати. Это будет резкая хватка за белоснежные волосы, а может даже вырывания больших прядей. Это будет железная хватка за горло, которая перекрывает доступ к кислороду. Это будут удары. Удары либо тупым предметом, либо ножом. Дрейк ведь так любил ножи. И он чувствует мужскую руку, ползущую по спине сзади. Он набирает воздух в грудь. Он не хочет. Он ведь так не хочет. Рука продолжает свой путь примерно до лопаток. А затем… «ЭйДжи, ты ведь не хочешь, чтобы мама Кэсс была расстроена?» Рука аккуратно начинает давление вперед. Это сначала аккуратно. Это как предложение быть покорным и сделать это самому. И он… Он да, он не хочет. Он ведь не хочет ее расстраивать. Он ведь… Не хочет… Его наклоняют и он вновь чувствует руку на резинке пижамных штанов. Как пальцы заползают под ткань нижнего белья и опускают одежду до колен. Они спадают с костлявых ног до щиколотки. Звук замочка на ширинке. Шуршание ткани. Руки, удерживающие запястья над головой. А затем…«Ты, блядь, хочешь этого, тупая шлюха, я знаю, что ты этого хочешь.» Толчки резкие, обжигающие. Они разливаются жаром по всему телу, словно с него сдирают кожу, а затем начинают прижигать раскалённым утюгом кровянистую плоть. Скрип кровати. Пружина матраса, что чуствуется под щекой. Его снова хватают за волосы. Это все заканчивается и он падает на пол. Ему никто не поможет встать, не обработает раны, не поможет помыться. Смывая всю эту грязь с себя, он сдирает кожу до мяса. А потом ванная. Там уже включен свет, а за окном темно. Он сидит, облокотившись на запертую дверь. Кафель под ним обтекает кровью. Перочинный ножик в руках обливается красным цветом. Он режет все глубже. Доказывая самому себе, что это делает он.Что он сам может решать сколько боли он захочет вытерпеть в этот раз. И насколько глубже зайдет острие ножа решает тоже он сам. Это больше никто не контролирует. Он тоже имеет право на себя. Он не вещь. А потом длинные рукава кофты скрывают царапины. И он никому не скажет. Никому не скажет о том, как иногда болят руки. О том, что особо глубокие раны приходится заклеивать пластырем из-за того, что они сильно кровоточат. О том, что они чешутся, но прикасаться к ним адски больно. А затем… «О… Малыш ЭйДжи режется? Такие глубокие порезы… Давай я помогу? У меня есть ножи.» Конечно. Конечно у него были ножи. Дрейк ведь так любил ножи. И его шрамы перемешиваются со шрамами, которые оставляет не он. Он уже не может разобрать, какие из белых линий его, а какие нет. Они забрали все. Они отобрали последнее, что у него было. Они запрещают ему думать о том, что он еще может принадлежать себе. Считать себя человеком, а не вещью. Они не считают его личностью. Они воспринимают его телом. Телом, которое уже не в силах сопротивляться. Изрезанным и избитым телом. Телом, которое не имеет право на себя. Он уже не живет. Он существует. Существует игрушкой, которую трогают по ночам. Которою избивают так аккуратно, что бы раны скрывала одежда. Которая режет саму себя, а они режут ее тоже. Дрейк ведь так любил ножи. Он хочет уже даже не существовать. Он услышал слово смерть. И он чертовски хочет этого. Хочет чтобы больше никто его не трогал, там, где нельзя. Что бы больше никто не смел привязать его к кровати. Что бы больше никто не оставил на нем ни одного пореза. Ни одного багрового пятна на простыне. Ни одного удара головой о стену. Ни одного вжимания лицом в окровавленный матрас. И тогда у него случается попытка. Он взял нож. Не тот, которые оставил ему столько шрамов. Он взял его нож. Нож, который доказывал, что он не может принадлежать самому себе. И он врезается острием в кожу сильнее. Намного глубже привычного. Острие вонзилось в детскую ручку. Несколько сантиметров лезвия потерялись под слиянем бледной кожи. И кажется, у него даже получилось. Но он не смог держать это так долго. Он не смог ковырять ножом глубже. Потому что так больно. Потому что он ещё слишком мал, чтобы самому вскрыть себе вены. И он просто вытащил нож. Забинтовал руку белыми бинтами, которые окрасились в красный. Этот порез стал одним из остальных. Обычных, просто немного глубже, чем остальные.Однако он запомнит его. Запомнит его как попытку закончить всё это. Запомнит как первую попытку номер бесконечность. Да, он сольется с остальными. Его или нет. В любом случае он запомнить, что где-то в этом месте была попытка избежать очередного ночного ада. Когда ночью его разрывает изнутри. Когда ему приходится врать о том, что он просто неудачно упал, что обернулось переломом. Когда он разучился кричать ещё в детстве. Позже он пытался сделать это еще раз. Уже по-другому. Он нашел выход на крышу, где было холодно. Он выбежал туда в одной футболочке. Весь в слезах и с окровавленными руками. Он встал на край голыми ногами. Встал и не мог заставить себя прыгнуть. Он до чертиков боится высоты. Он весь дрожит от страха, но ему все равно. Сейчас случится, то, от чего больше не будет пути назад. Он ловил мокрым и заплаканными лицом ветер. Но тот был не настолько силен, чтобы помочь ему. Он стоял на краю и плакал. Плакал и не мог сделать шаг вперед. Корил себя за страх. По итогу они все же не смог. Это была вторая попытка. Номер бесконечность. Потому что когда он пытался это сделать время растягивалось на бесконечность. Бесконечное количество мыслей заполняли разум. И было ощущение будто в промежутках проходили дни, годы. И словно в это время у него было еще бесконечно много таких попыток. Однако спустя столько времени он наконец-то решился кому-то об этом рассказать. Он не мог рисковать, рассказывая об этом Кэсс, потому что в других семьях от него отказывались и не верили ему. Или не хотели верить. Он рассказал об этом своему дяде. Заикаясь, тихо, нервно перебирая худые пальцы. Комкая в руках краешек кофты. Он нервно бегает ореховыми глазами по полу, и у него дрожит голос. Он боится посмотреть ему в глаза. А затем…«Ох, Эндрю… Что ты такое говоришь? Ну разве можно так про своего брата? Он ведь просто так проявляет братскую любовь. Мне кажется ты преувеличиваешь, вероятно, произошло какое-то недоразумение. Интернаты обычно сильно влияют на детскую психику…» Дальше он его не слушал. Не мог. Звон в ушах, похожий на смерть, заглушил, то, что ему говорили дальше. Он смотрел остеклянелыми глазами, в которых, только что снова рухнула надежда. „Братская любовь” – именно так теперь это называлось. И он до скрежета зуб ненавидел это название. Он сжимал игрушку плюшевого медведя очень сильно. Чтобы ему тоже было больно. Теперь он чувствовал лишь злость в перемешку с отчаянием. Его надежда снова упала и разбилась. Он больше не разговаривал с дядей. Он почти смирился с тем, что в конце концов не вытерпит. А потом он узнал, что он не один. Что есть человек, родной ему по крови. Человек, совершенно похожий на него. Человек, который не будет его трогать. Ему вообще не будет интересно его тело. Он узнал, что у него есть брат. Он получил от него письмо. Он перечитывал его несколько раз и миллион раз благодарил вселенную, за то, что тогда у него ничего не получилось. В белом конверте лежала почти целая упаковка наклеек с котиками. Он любит котиков точно так же, как и Эндрю! У них наверно с ним очень много общего… Письмо было безгранично. Он перечитывал его каждый раз, как в первый, вчитываясь в каждую букву. «Привет, меня зовут Аарон Майкл Миньярд. Мне 13 лет, как и тебе, наверно. Я живу в городе, а где живёшь ты? Как ты выглядишь? Какой твой любимый цвет? Расскажи, пожалуйста, о себе. У меня светлые волосы и карие глаза. Я люблю рисовать, а еще мечтаю о собаке. Я живу с мамой, ее зовут Тильда. Но она часто пьет и иногда нюхает какой-то белый порошок, через бумажную трубочку, после чего, у нее расширяются зрачки и слезятся глаза. Тогда она почему-то смеется или бьет меня. Она часто бьёт меня… Иногда у меня остаются синяки и идет кровь. Еще она говорит приносить ей эти порошки или пиво, но я не знаю где это взять поэтому она тоже меня бьет… Но я все равно очень люблю ее! Она правда очень хорошая, и точно меня любит. Она иногда покупает мне фруктовые йогурты, которые я ем по утрам. Вы обязательно должны с ней познакомиться. Я живу в трёхкомнатной квартире и учусь в шестом классе. У меня в квартире есть гостиная, кухня, ванная, мамина и моя спальня. Если ты приедешь ко мне, то мы будем жить в одной комнате. Это было бы, наверно, так круто! У меня нет друзей, но зато теперь я узнал, что у меня есть ты. Мы могли бы стать друзьями. Ты же не против? Надеюсь, мы с тобой скоро встретимся. Очень хочу с тобой познакомится и жду от тебя ответа. Твой брат Аарон.» И он будто получил веру. Получается у него есть мама. И есть брат. И есть шанс выбраться отсюда. Однако, его надежды снова разрушили они. —У ЭйдЖи есть братик? — с ухмылкой спросил Спир. Он делает акцент на сокращении его имени. Потому что знает, как, до скрежета зуб, Эндрю ненавидит это прозвище. Так его называли, когда нагибали и вталикавли в кровать ритмичными движениями. Он сидел за одним столом с Эндрю и пил чай. При Кэсс он всегда играл заботливого брата. Что внушало Эндрю надежду, что предыдущая ночь точно была последней. —Да, они с Эндрю близнецы, — отвечает она своим мягки голоском. Она протирает тарелку и не смотрит в их сторону. —И он может приехать? — с надеждой спрашивает мальчик. Женщина мягко улыбается и оборачивается: —Ну, если ты захочешь, то можно конечно. У него засверкали глаза. Но длилось его счастье недолго. Он радовался до самого вечера и много-много раз перечитывал письмо. Весь день думал о том, чтобы написать ему в ответ. Представял, как они вместе буду гулять в парке. Разговаривать очень-очень долго. Сердце у него снова окрасилось в темно-розовый оттенок и он вновь задышал. Он придумывал темы для разговоров, вопросы, которые можно будет ему задать и мысленно отвечал на предполагаемые вопросы, которые тот мог бы задать ему. И опять это был он. Снова тот маленький мальчик, который умеет радоваться жизни. Глаза которого из темно-коричневого, почти черного, перекрасились в миндальный оттенок. Который вновь научился улыбаться белоснежной улыбкой и идеально ровными зубами. Который получил надежду и мечту. Который почти получил счастье. Но у него снова забрали то, что у него только-только появилось. Грубо выхватили из рук со словами «Это теперь моё.» Мерзко засмеялись и загнали его в угол. А затем… _«ЭйДжи… Милый мой малыш ЭйДжи… А ты знаешь, если твой братик приедет, то нам вместе будет очень весело. Я покажу ему твою комнату и эту кровать. — Он указывает рукой на двуспальную постель с высохшими следами крови.— Соглашайся, чтобы Миньярд-два приезжал. Мы втроём очень хорошо проведем время.» Эндрю сильнее сжимает плюшевого Мишку. У приятеля вырван глаз и распорото ушко. Это был как способ издевки о том, что Эндрю не может с ним спать. Розовые очки разбились стеклами вовнутрь. Он не мог так рисковать. Он не может позволить, чтобы его брат, — его брат — почувствовал тоже, что и он. Ту кровь, стекающую по ногам. Ту беспомощностью, когда запястье привязаны ремнями к изголовью кровати. Дрейк хотел и Аароне тоже. Ему было мало одного. Он хотел сразу двоих. Эта мысль убивала. Грубо и безжалостно. Позади он услышал грохот. Будто в Землю влетел метеорит. На самом деле это разбился его внутренний мир. Снова. Ему пришлось забыть о том, как они с братом будут гулять. Будут задавать вопросы, узнавая друг-друга получше. О том, что они смогут уехать отсюда куда-нибудь и оставить прошлое в прошлом. А главное ему пришлось забыть о письме. Письме, которое он перечитал больше десяти раз за этот день. Он разрушил все планы о том, что он напишет в ответ, и пришлось ограничиться грубым: «Уходи. Не пиши сюда больше никогда.» Ему пришлось смять конвертик в руках и выкинуть в мусорку. Он выкинул бумагу в мусор вместе со всеми мечтами, которые строились на этом листе и вместе с ним. Наклейки он тоже выбросил. Чтобы наверняка. Он выкинул письмо, но он нашел его. Прочитал его при нем и засмеялся. Эндрю сжался. Он поежился от мурашек, пробежавшихся по телу. В груди пролилась обжигающая струйка крови. Страх. А затем… «"Надеюсь, мы с тобой скоро встретимся"? ЭйДжи, почему ты скрывал от нас это прекрасное создание раньше? Нам вместе же будет куда веселее! Пусть приезжает.» И… «Знаешь, а это даже хорошо, что вас разлучили в детстве. Будет чудесно, если он приедет сейчас, мне как раз нужна новая игрушка. ЭйДжи, соглашайся.» И… «Близняшки значит? Два ЭйДжи на одной постели! Ха-ха-ха! Он точно не пожалеет, если приедет.» Он обнимал себя за плечи со всей силы и тихонько хныкал. Он издевается над ним. Издевается, потому что знают, как он хотел с ним увидится. Потому что видел, как загорелись его глаза, когда Кэсс разрешила Аарону приехать. Потому что знает, что теперь он ни за что не согласится, чтобы он приезжал. Конечно ему пришлось отказаться. Мир снова окрасился в черно-белый фильтр. Он снова перестал улыбаться. Снова дрожал каждый раз, когда видел, как закрывается входная дверь, за которой скрывается уходящая Кэсс. Снова начал считать вздохи до момента, когда умрёт. Он снова упал в ту пропасть, залитую кровью на белом матрасе. Его мир вновь стал таким же серым. Серым с оттенком красного, — крови, которая продолжала литься из-под него по ночам, когда Кэсс не было дома. Однако теперь он даже не мог все это закончить. Теперь он даже не имел право на попытку, потому теперь он знал, что в этом мире не один. И сколько бы киллометров их не разделяло, все равно есть тот, кто ближе всех, даже, если так далеко. Ему снова пришлось терпеть все это. Только теперь его стали бить еще больше. Еще сильнее и чаще. Они уже забыли о своем правиле: «не бить по лицу, чтобы она не заметила». Они били везде. Не взирая на силу. Его душили, кидали в стену, били головой о батарею и грозились выкинуть в окно. «Ну, если ты захочешь, то конечно можно.» «Если ты захочешь» Теперь они пытались выбить из Эндрю согласие. Он пообещал себе, что никогда не сдастся. Как бы больно не было. Как бы сильно его не били. И куда-бы они его не били… А ведь они знали, куда бить. Знали, что Эндрю боится щекотки и то, что этим можно было воспользоваться. Знали его слабые места. Куда можно сильнее надавить, под правильным углом. Но он дал себе обещание. А это либо слова, внушающие доверия, которые после будут оттягиваться до самой смерти, либо – он всегда сдерживает обещания. Потому что по отношению к нему их никогда не сдерживали. Сколько бы раз они не обещали перестать, если он попросит. Сколько бы раз приемные родители не обещали оставить его. Как бы много они не подлизывалась к рыдающему ребенку конфетами, обещая, что больше никогда не тронут его. Он верил всем. Но никто так и не выполнил то, чего он так хотел. Никто и не выполнит за все, те годы, пока он будет плавать в этой моральной боли. Но он сбежал. Смог унестись оттуда и выжить. И теперь он здесь. Двадцатилетний. Снова на краю крыши кампуса, точно так же, как и много лет назад, когда ему было всего семь. Он снова стоит здесь. В паре миллиметрах от обрыва. Только теперь уже обутый. И не плачет. Он уже давно разучился плакать. Его мир пуст. Так же, как пусты его глаза, которые снова потеряли цвет. Теперь он не боится. Ему нечего терять. Он давно встретился с Аароном, однако всё было совсем не так, как в его радужном детском мире. Они вовсе не гуляют и не разговаривают. Не задают друг другу вопросы и не касаются друг друга. Аарон винит его за то, что Эндрю убил Тильду. Но он ведь знал, как это больно. Чувствовал на себе и ни за чтобы не позволил, чтобы его брат ощущал нечто подобное. Он помнит, какого это, когда тебя бьют. Когда твое маленькое хрупкое тело истязают, как собаки крошечного котенка. И он… уходи, уходи, уходи, оставь меня! Пожалуйста, не надо, я не хочу, хватит, мне очень больно… Та его надежда рушится даже тогда, когда ее некому забрать. Когда больше никто не трогает его тело (хотя он до сих пор ощущает отпечатки мужских рук на себе). Когда он больше не нуждается в том, чтобы резать себя (хотя он до сих пор не скрывает свои шрамы и хочет чтобы их видели, чтобы знали, что это сделал он, а не кто-то другой.). Когда его больше не дергают за волосы (хотя он до сих пор пользуется шампунем против выпадения волос). И он больше не хочет помнить всё это. Он снова хочет все это закончить. Как тогда в детстве. Он ведь до сих пор чуствует, что его кто-то трогает. Его до сих пор мучают кошмары. Он до сих пор не может позволить кому-то прикасаться к себе. Аарон не расстроится его смерти. Никто не расстроится. Он ведь монстр. Бесчувственный, пустой монстр. Перед ним долгое падение вниз и в конце концов удар всем телом о твердую землю. Он больше не будет чувствовать эту боль. Больше никто не воспользуется его телом. Он снова стоит здесь и снова не может заставить себя прыгнуть. Он не боится смерти и не видит в ней ничего плохого, но и хорошего тоже. Но какая уже разница? Его мир пуст. Сер, и больше ничего не может заставить его улыбнуться. Таблетки помогают но не долго. Он глотает их одной за одной, запивая алкоголем. Он почти перестал есть. Он крошит еду, потому что в приемных семьях его морили голодом. Он живет под действием белых пилюлек, которые ненадолго приводят его в возбужденное состояние и добавляют кислотных, ярких и больных оттенков в черно-белый мир. Это состояние заглушает нож, который в клочья растерзивает сердце. Дрейк ведь так любил ножи. Да. Дрейк любил ножи. И Эндрю любит. Он долго не скрывал своих шрамов и не стеснялся их. Они напомнили ему о плохом прошлом, но при этом напомнили, что это сделал он сам. Что это его работа. Что он сам захотел их. Сам решал насколько глубокие будут порезы. Сам решал вдоль или поперек они будут расположены. На запястье или на венах? Глубокие или острые? Скрывать их или нет? Долгое время он ходил с открытыми руками. Однако сейчас до него дошло, что шрамы могут иметь иное значение. Они могут выглядеть слабо. Словно он не справился. Но это не так. Поэтому он начал их скрывать. Он купил себе черные повязки от запястья до локтя. Он скрывал свое прошлое под тёмной тканью повязок. Он бежал оттуда. От мерзких прикосновений и ударов по телу. От затягиваний ремней на запястье. От некорректных высказываний и противных комментариев по поводу его тела. Он называл их шуткой. Это ведь так смешно. Он должен выглядеть смешным, чтобы никто не подумал, что ему на самом деле может быть больно. Он ведь монстр. А монстрам никогда не бывает больно. Сейчас он тоже стоит здесь и не может заставить себя упасть вниз. Мысленно просит кого-то, чтобы тот его наконец столкнул. Он не помнил сколько стоит здесь. Не помнит какой сегодня день недели, какие число и сколько сегодня пар. Разве это так важно, для темной пропасти?.. Резве вообще теперь что-то важно? Третья попытка бесконечности. Две в детстве и одна сейчас. Но она не окажется провалом. Здесь и сейчас он это сделает. Спустя столько лет. Спустя три попытки. Он наконец сделает шаг вниз и больше не встанет. Он больше не проснется в страхе, что сегодня его опять будут трогать. Он больше не будет крошить еду, потому что ему так проще есть, из-за того, что все дество его морили голодом, и не почувствует вину за каждый съеденный кусочек. Он больше не будет корить себя за слабость после очередной попытки. Потому что: Больше не будет ни одной попытки. Бесконечность захватит его с головой. Он знает, что прямо сейчас это сделает. Прямо сейчас закроет глаза и больше никогда их не откроет. Он закрывает. Кажется уже темнеет, но ему все равно. Возможно следовало оставить записку, однако, кому это может быть важно? Он уже все решил. Он чувствует, что ему страшно. Чувствует как сердце набивает ритм. Ведь он до чертиков боится высоты. Но ему все равно. Он сделает это сейчас. Сейчас он сделает шаг вниз. Он сделает… Он уже.