Попытка номер бесконечность

И он снова открывает глаза. Он врет самому себе насчет того, что больше никогда этого не сделает. Но он не смог. Опять. Это была третья попытка бесконечности. И снова неудача. Он хочет понять, что его останавливает, но не может. Он вообще уже ничего не может. Он не знает зачем дышать. Зачем вставать в туалет. Зачем ему отбивать голы, когда Кевин забивает клюшкой мяч в ворота. На него орут за то, что он ничего не делает, его грозятся отчислить из университета и силой запихивают в кабинет психолога. Он уже давно не живет. Существует, не более. Он словно марионетка, которой перерезали ниточки. Кажется он уже даже разучился различать цвета. Он не помнит, как выглядят его одногруппники. Не знает, зачем ходить на тренировки. Он вообще ничего не делает. Он подает признаки жизни лишь в том, что он дышит, моргает и вроде у него даже есть пульс. Но внутри он давно мёртв. Мысленно он упал с крыши ещё тогда. Когда ему было семь. Все, что делает его живым и заставляет вставать по утрам – таблетки. Таблетки, которые он выпивает через силу, потому что их действие не настолько долгое, чтобы продолжаться всю ночь. Их приходится выпивать каждое утро и ещё в определенное время в промежутке дня. У него будильник стоит на шесть утра, однако встает он в шесть тридцать. Нет, он вовсе не просыпает. Когда он открывает глаза, то видит серый потолок общежития. Музыка звонит на протяжении тридцати минут, в течении которых, он пытается заставить себя встать. Либо задается вопросами: «А зачем вообще всё это? Интересно, получится у меня встать? Нужно попробовать. Нет. Слишком сложно. Тело, кажется, слишком тяжелое. Я не смогу устоять. Насколько долго сегодня я буду мучить себя мыслями, перед тем, как подняться? Вот бы кто-то принес мне эти таблетки и просто закинул в рот. Вот бы действие таблеток не заканчивалось никогда.» Его соседи по комнате привыкли к тридцатиминутной музыкальной рутине будильника каждое утро, и больше никто не пытается его выключить. Они знают, что он скоро встанет и просто уходят. И он встает. Спустя тридцать минут мысленных попыток, все же сбрасывает ноги на пол. Нащюпывает заветные таблеточки на столике у окна. Он закидывает белую таблетку в рот и проглатывает, запивая готовым стаканом воды. Ждет пару минут, чтобы лекарство подействовало. И вдруг чувствует жжение в животе от злости, однако, ее сразу же приглушить приторная струйка яркого возбуждения пролившееся от глотки, потом между легкими, и остановилась внизу живота. Из за приглушения ярости он злиться ещё больше, однако это лишь порождает новую порцию едкой жидкости, поедающей появляющиеся новые клетки гнева в организме. Это замкнутый круг, который оканчивается на том, что он растягивает губы в улыбке, и из за рта выдается смешок. И он идёт ‹‹жить››. Делать вид, что ‹‹живет››. Вечером он пропускает таблетки и снова сидит на крыше, свесив ноги. Оранжевый закат перед ним очень яркий. Огненно красное небо и желто-разоватые облака – одно из доказательств того, что конец тоже может быть красивым. Перед ним бутылка алкоголя. Почти полная. Он сидит и курит. Он носит чёрную одежду, что делает его рост визуально ещё более невысоким. У него светлые волосы и темные брови. Карие глаза и худые пальцы. А руки словно хрустальные и очень хрупкие с разбитыми костяшками. И из этого всего состит весь облик Эндрю, который он привык показывать людям, лишь бы хоть примерно дать о себе знать и избежать лишних вопросов. На этот раз он не пытается спрыгнуть. Это не попытка. Он просто сидит. Да, он думает о том, что хочет все закончить, но не пытается на этот раз. Просто в какой-то момент мысли о самовыпиле стали чем-то слишком обыденным, чтобы лишний раз задумываться о том, что, вероятно, это ненормально, что он об этом думает. Если не каждый раз развивать эту мимолетную фразу в голове, то она превращается во что-то совсем обычное, о чем можно потом подумать, если в какой-то момент просто хочется довести себя до грани. Так что он просто, до поры до времени, не видит смысла в жизни, пока в ней не появляется он. И он... Он как-будто внушает доверие. После того, как показал, что не представляет опасности для тех, кто физически рядом с Эндрю. Медленно и не спеша. Без резких движений. Он не пытается расположить Эндрю к себе. Он лишь доказывает, что не несет того, что может снова вернуть прошлое. Он не трогает его и не говорит слово "пожалуйста", "недоразумение" и не называет их "семьей". Он уважает его границы. Он не бу́дит его тактильно и не давит, в попытках узнать причину тактильных запретов. Ему не нужна причина, он сможет остановится, когда ему скажут и не будет спрашивать почему. Он докасается до него только с разрешением. Он правда очень аккуратен. Его рыжие волосы и холодно голубые глаза. Однако они так сверкают. Это все заставляет верить. И он ненавидит его за это. Такую же веру ему давал Аарон, когда дал о себе знать. Однако все провалилось. Все ушло и не вернулось назад. И он напоминает ему о брате. Вернее эта вера напоминает ему о брате. И он ненавидит его, за то, что он так... Так... Так внушает?.. За то, что он заставляет его доверять себе. В приемных семьях его часто заставляли доверять себе, чтобы потом более аккуратно им воспользоваться и чтобы он не мог подумать, что что-то не так. Он ненавидит его за то, что он заставляет его снова кому-то доверится. Заставляет дать обещание о защите, которое он должен будет выполнить. За то, что он чувствует что это может стать проблемой. Но при этом он чертовски любит и никогда не позволит ему уйти. Он именно любит. Хочет обладать и совершенствовать. Хочет отвоевать веру и позволить ответь да, если тот действительно этого захочет. И он чувствует что-то помимо гнева. Кажется, это вроде бы даже нормально?.. Вроде бы в какой-то момент он понимает, что его чувством не воспользуется, как раньше. Они будут действовать аккуратно, и чтобы не было больно... И это так заставляет верить. Это заставляет чувствовать. И, господи, да. Это стало точкой невозврата. Нил своим приходом заставил Эндрю жить. Наконец-то, именно жить, без чёртовых кавычек, и актерской игры в том, что он притворяется, будто бы живет. Перестать сидеть на краю крыши и думать о том, чтобы шагнуть вниз. Ведь теперь они сидят там вместе. И вовсе не пытаются уйти. Они будут сидеть долго, с сигаретами в руках и смотреть на то, что всё будет. Долго он будет думать, что некое влечение к нему будет лишь побочкой от таблеток. Очередным побочным эффектом, о котором его не удосужились предупредить. Однако, Эндрю сняли с таблеток. Он больше не принимал лекарства, которые заставляли просыпаться его каждый день. Однако, теперь появился кое-кто ещё, кто заставляет его вставать по утрам. Интерес не пропал даже тогда, когда он перестал принимать лекарства. И ему адски сложно свыкнуться со своей проблемой после всего того, что было. Он ненавидит себя за то, что он снова встретил того, кто способен внушить доверие. Что он вообще может ещё кому-то доверять. Что снова наступает на те же грабли. Но Нил он... Он не пользуется им. Его слабостью и доверием к нему. Он спрашивает разрешение, прежду чем прикоснутся. Он не настаивает на близости. Он отвечает да, когда Эндрю спрашивает «Да или нет?». Однако он не будет груб, если он ответит нет. Если это нет, то это нет и все. Из сердца вытащили острие ножа со звуком разрывающейся плоти. Дрейк ведь так любил ножи. Да. Дрейк любил ножи и любил ими пользоваться. Однако, важно ли это теперь? Теперь. Здесь и сейчас, когда рана, делившая сердце по полам вдруг начала зарастать, оставляя уродливый шрам на органе. Каждый лоскуточек, скрепляющей одну его половинку со второй, каждый шов, проходящий сквозь предыдущий сантиметр в последующий – из всего этого состоял Нил. В этом и был весь Нил. Тот Нил, которого он знал. Нил, у которого рыжие волосы. Нил, у которого бледная кожа, что чуть темнее кожи Эндрю. Нил с голубыми глазами и шрамами на теле, что добавляют ему еще белых ниток, которыми он все крепче сшивает две половинки сердца Эндрю, после столь долгого нахождения лезвия ножа между ними. Нил, который ростом чуть выше Эндрю. Которой всегда в порядке. Нил, который Джостен. Который здесь и сейчас, рядом с Эндрю. Все это было похоже на сказку. На сказку, в которой главные герои победили злого дракона, что держал принцессу в заточении. И чувство счастья и надежды снова поглотили его с головой. Эти страсти в виде прижимания его на полу в гостиной. Он не был против. Он не касался его. Но он... Он был реален. Он не был иллюзией, которая скоро исчезнет. Эндрю забыл о том, что когда у него что-то появлялось ранее, это вскоре отнималось. Сейчас его волновал лишь ощущение губ Нила на своих. Их языки, которые крутятся друг о друга, словно змеи. И... Он снова начал чувствовать. Снова ценил каждую секунду проведённую здесь, вместе с ним. Сказка продолжалась так, словно и не должна была никогда заканчиваться. «Она и не закончится», – думал Эндрю. Однако, горячие следы от губ на своей шеи до конца затуманили сознание и он совсем забыл, что не у всех сказок есть хороший конец. Все и в правду было так, будто все, через что он прошел, того стоило. Это все было невообразимо. Это туманило разум и ломило ноги. Тело становилось ватным. Он оставил сладкий привкус языка на его рте, а затем...«Спасибо. Ты был великолепен.» А потом... Нил пропал. Исчез так, будто его и не существовало никогда. Словно он и правда был лишь иллюзией таблеток, действие которых закончилось прямо сейчас. И Эндрю он... Он... Он готов был сделать все, лишь бы его найти. Он перерыл каждый уголок стадиона, где состоялась их последняя игра. Он проверил во всех местах, куда он бы мог пойти, и где бы его быть не могло. Поднять на уши всех, кого можно. Перевернуть всю планету. Убить кого угодно. Найти что угодно, что могло бы стать небольшой подсказкой. Ключем к разгадке. Сделать что угодно, лишь бы найти его. Но он нашел то, дало бы о себе знать при любых обстоятельствах. Что Нил бы не бросил никогда. То, что даже под дулом пистолета не осталось бы без хватки Нила. Его сумка, телефон с пришедшим, немногословным сообщением в виде цифры «0» и погнутая клюшка, на которой всё ещё остался след пальцев, которых Эндрю никогда не коснётся. Он продал бы душу за любую информацию о нем. Он готов был умереть, лишь бы Нил вернулся. Потому что... Нет ведь жизни без того, кто заставил тебя жить. Карие глаза Эндрю, которые только-только начали было процветать ореховым оттеноком, вновь остеклянели и покрылись болью. Цвет угас так же, как и угас внутренний мир Миньярда. Опять. И эти два дня отдавались невыносимой болью. Эта боль не была равна с ударами головой о батарею. С метровой хваткой за шею, что сильнее вжимает в окровавленный матрас. Со вкусом протухшего молока, которое приходилось пить. С запахом грязной простыни, на которой приходилось спать. С проблемами ходить в туалет, или сидеть впринцыпи, после того, что было. Это были невыносимые муки, с которыми он бы не справился. Он бы никогда не выбрался оттуда. Случилась бы четвертая попытка бесконечности. Затем последовал бы пятая. Шестая. Седьмая. Но ни одна бы из них так и не стала бы удачной. Ему по-просту не хватит сил сделать это. Однако внутри его давно убили. Растерзали его сердце и разрезали острым ножом все стежки, что проделал Нил. "Дрейк ведь так любил ножи." – Что снова приобрело значение. Потому что теперь нет того, кто бы делал всё по согласию. И он не смог бы отпустить прошлое один. А единственный, кто отгораживал его от него и осторожно, не спеша, уводил от страшного детства, – теперь мертв. Он ненавидит себя за то, что не сделал слишком много, о чем не мог бы жалеть сейчас, ведь он не так сильно хотел его и показывал, то, что его сердце по-тихоньку зашивается белыми ниточками. Однако всё не закончилось. Когда Эндрю тоже готов был пропасть, вдруг дверь палаты открылась. И туда вошёл Нил...Остатки его облика, но внутри он всегда оставался Нилом. А затем... «Прости.» И...«Ещё раз услышу – убью.» Однако нет. Нет, он никогда его не убьёт. Даже весь в синяках и с обоженной плотью на лице, с родным цветом волос и теми голубыми глазами, которые так близко к нему мелькали, даже при всем этом, в сердце Эндрю он навсегда остаётся Нилом. В тех частичках, которые еще не до конца были разрубленны лезвием. Теперь неважно, что кто-то из его прошлого любил ножи. Детский кошмар остается в детстве. А Эндрю ещё долго помогал Нилу собирать хрупкие частички сердца во одно целое. Однако, имеет ли это значение сейчас? Когда им больше не нужно считать количество поцелуев до их последнего. Потому что последний не настанет. Когда они не буду пересчитывать шрамы и серьёзность травм под толстым слоем бинта. Потому что травм больше не будет. Когда поцелуи начнут спускаються все ниже и даже переходят ту грань. Потому что нет больше никакой грани между ними. Когда это «Да или нет?» и это «С тобой — всегда да.» Они будут всё больше открывать себя друг другу, изучая каждый сантиметр тела друг друга, после чего, собирая все в одно целое, запоминая все признаки, по которым они могут и будут узнавать своего человека. Расположение и форму шрамов на телах друг друга. Закусывание и особое внимание им, потому что, невзначай на их историю, именно из этих следов, состоят те части друг друга, которые они знают. Потому что это именно то, что их свело. И навсегда мы остаёмся с теми, кого учили любить и позволяли доверять, и с кем научились.