Пистолет дважды не стреляет

Это была, пожалуй, самая ужасная прическа, которую Джон видел в своей жизни. Кричащий блонд с настолько ненатурально химической завивкой, что сухие и тонкие пряди были и вовсе похожи на чердачную паутину. Они вились против воли, но на радость своей хозяйке. Тётка лет тридцати улыбалась неловко, её строгий деловой макияж хотелось размазать одним тяжёлым ударом кулака. Тонкие губы дрожали, как и протянутая с микрофоном рука. Джонни ухмыльнулся. Надо же. Стоило ей только отойти от привычных районов, как возникла брезгливость и растерянность. Глаза незнакомки старались смотреть прямо и уверенно, всё таки профессионализм и прочее дерьмо, но зрачки украдкой бегали по узкой улочке, не в силах остановиться. Роттен буквально слышал как она думает о том, что это за ужасные грязные переулки, о том, как тут воняет сыростью и мусором, в котором она стоит, о том в какой-то смердящей луже потонули новые лакированные туфельки, и вообще говорила мама: не становись журналисткой. Наверное, тётка чувствует себя грязной с головы до ног. Чувствует себя грязной, не только из-за этого места, но и из-за того с кем она говорит. Перед ней четыре подростка. Каждый не слишком-то приятен внешностью – у кого зубы гнилые, у кого прыщи, а у кого торчащие как ёжик короткие волосы. Каждый одет как с помойки – рваная белая кофта, футболки со свастикой, один вообще в косухе на голый торс. Группу поймали средь бела дня – парни после не самой продуктивной репетиции, ссоры и скандалы которой было решено сгладить несколькими кружками пива и обедом, просто направлялись в любимую забегаловку. Химическая тётка и какой-то сопливый шкет, скорее всего студент, с трясущейся массивной камерой, окликнули их как только они весёлые вышли из бара. Джонни должен был признать их смелость. А точнее сказать приставучесть. Не каждый журналист осмелится залезть в такие подворотни, о которых правительство и его верные шавки, массовые тв и радио, обычно предпочитают молчать. Наконец, журналистика заговорила. Она представилась, чуть дрожащим голосом назвала их передачу, канал и ещё что-то, что рыжеволосый пропустил мимо ушей. Однако стоило только ей задать первый вопрос, как внутри что-то вспыхнуло. – Скажите, господин Лайдон, что вы думаете о панке, как о зарождающейся субкультуре? Стив и Пол напряглись, косясь на своего упрямого принципиального приятеля. Тот, словно бык, перед смертельным боем раздул ноздри и скривил лицо. Только он подумал, что будет забавно понаблюдать за этой тупой трясущейся конформисткой, как тут такая подстава. «Панк». Джон на хуе вертел это новомодное дурацкое слово, что как туалетная бумажка прилипо к ботинку. К его группе. К нему самому. Никто не смеет его ограничивать, загонять в рамки, вешать ярлыки. «Панк» – это малолетние педовки, достающие их на концертах, это слово, которым в СМИ окрестили их свободное движение. Одним словом – больная тема. Рыжий уже начал разгораться, будто шишка в костре, готовый отвесить тётке отлеуху в любой момент, но на сцену из-за его плеча вышел Сид. Одетый в одну лишь косуху и рваные джинсы, этот придурок из класса беспозвоночных жил про принципу если в тебя кинули табуретку, то в ответ было бы неплохо кинуть стол. Он улыбнулся своей кривой бесхитростной улыбкой, приобнял тётку за плечо, при этом облокотившись на неё немалым весом, и преувеличено вежливо затянул: – Спокойно, миледи! Для того чтобы глубокоувлажняе... да бля, не то, глубокоуважаемый господин Лайдон ответил на этот вопрос, нужна одна-а вещь. Позволите? Химическая тётка от такого перформанса приросла к земле и побледнела, словно Сид и вовсе был призраком. Тот, приняв её ступор за согласие, сайгаком метнулся к двери бара. Буквально через несколько секунд, сквозь шум и ругательства в его адрес от других посетителей, парень вернулся с широченной улыбкой и тяжёлой кружкой пива. Артистично прокрутившись вокруг своей оси, он опять прильнул к журналистке, поднял алкоголь над её головой и торжественно воскликнул: – За нас, за Англию и за лондонскую журналистику! Боже, храни Королеву! В следующие секунды химические кудри, за которые обыватели женского пола всея Англии платили по тридцать фунтов стерлингов, растеклись по голове точно дешёвые спагетти. Тётка взвизгнула, пиво полилось ей за шиворот новенького пиджака и на лакированные туфли. Студент-оператор с выпущенными глазами бросил камеру и подскочил к коллеге под оглушительный хохот подростков. Великий актер погорелого театра раскланялся перед друзьями, корча такую тупую рожу, что его уродливое лицо и вправду становилось забавным. Смеялись все, кроме Джона. Он застекленевшим взглядом впился в Сида, словно бы тот сделал что-то плохое. То же почуял Сид, недоуменно нахмурившись и опустив руки. Что опять не так? Вечно этот хмырь чем-то недоволен. Сейчас хмырь отмер, ещё больше насупился и пренебрежительно фыркнул: – Что за дети. Парень развернулся и побрёл прочь, не заботясь о том идут за ним приятели или нет. Они, впрочем, пошли. Куда уж денутся. Под визги уже не слишком-то химической тётки, парни покинули узкую улочку у бара. Пиная мусор и банки, валяющиеся под ногами, музыканты услышали писк – крыса, ака черная кошка, перебежала им дорогу и скрылась в канализационном отверстии. Стив, всё ещё глупо посмеиваясь, положил руку на плечо Роттену и заулюлюкал: – Эй, в чем дело? Резко стало жалко эту курицу, а, Джонни? Ты у нас теперь добродетель, такой добро- кха! Рыжий, не изменившись в лице, локтем зарядил ему прямо в солнечное сплетение. Тот схватился за Пола, чтобы не упасть, и скрючился, громко кашляя. Сидни, словно и вовсе не при делах, поровнялся с Джоном и простодушно захлопал глазами. Конечно, в бошке так пусто, что он поди уже забыл что произошло минуту назад. Стив взглядом отморозка вцепился в солиста и процедил сквозь зубы: – Мудак. А ты! – словно коктейль Молотова, он бросил взгляд на Сида, – что, заделался личной псиной? По вам видно кто кого ебет. Он выплёвывал слова как желчь, пытаясь задеть обоих, но эта дешёвая провокация не сработала – Джон смотрел всё так же холодно-безучастно, а Сид и вовсе ковырял в ухе, косясь куда-то в сторону. – Я блять защищу Джонни от любых тупых журналюг. Заверил Вишес с неожиданно серьёзным выражением лица, старательно пропуская мимо ушей все обидные слова Стива. Это, конечно, не отменяло того, что он продолжал беспечно ковырять в ухе. Где-то в глубине канализационных сетей снова раздалось тоскливое подвизгивание крысы. Джонни хотелось ей вторить, настолько его в глубине души задело то, что сделал Сид. Сделал для него.

***

Сид полон дурных привычек. Обычно когда так говорят имеют ввиду курение, чрезмерное употребление алкоголя или ещё какая хуйня, но Сид особенный. Сид всегда особенный. Он громко и противно чавкал, когда ел, постоянно клал всем руку на плечо без разрешения, хватал случайные предметы и утаскивал с собой, комкал и рвал в руках любую мелочь: салфетки, скатерть или край чужой футболки. Но самое бесячие по мнению Джона был огонь. О, этот придурок любил огонь. Так на него завороженно смотрел, будто извращенец. Порой казалось, что Сидни и вправду заводит огонь, ну, или точнее сказать мысли об насилии, которые посещали его пока под носом горело пламя. У него всегда была с собой зажигалка. И если бы только одна. Почти в каждом маленьком кармане, в каждой потайной складке одежды было не меньше нескольких штук. Эта странная привычка граничила с зависимостью. Джонни ставил на то, что даже если он окажется в чем мать родила, ловкая рука Вишеса всё равно достанет откуда нибудь из-за спины хоть одну зажигалочку. Раздастся несколько чиркающих звуков. Его тупое гыгыканье. И вот уже никто не понимает как этот долбаёб оказался в медицинском отделении с ожогами на полруки. Он похлопает большими, почти детскими от наивности глазами, причитая: «я всего лишь хотел поджечь паспорт того пидораса». Вот и сейчас он показывал какие-то фокусы с зажигалкой сморенной вечером и алкоголем толпе. В этом пабе было неимоверно скучно. На тесной сцене какой-то уебок, подобно Вишесу, рвал струны на гитаре для нескольких ещё несоскучившихся людей, потому что все остальные забились по углам, диванчикам и барным столикам. Джон сидел за одним из таких марчнее тучи. Паршивый день. Сначала неудачная репетиция, потом та тётка в обед, после не слишком удачный и дружелюбный разговор с каким-то хером из звукозаписывающей студии, и вот они тут. Сейчас перед носом брамент щедро наливает дешового бухла, а уши вянут от того, как этот неизвестный надругивается над ни в чем не повинным инструментом. Рванный свитер пропитывается всеми запахами клуба – алкоголем, плотным облаком дыма, духотой и по́том. Рыжий корывяет ногтем ещё одну дырку в ткани. Сид, который сегодня исполнял ради Джона, тот самый Сид, вдруг его бросил. Не то чтобы общество этого одноклеточного сильно было необходимо, но ощущение того, что не всем на тебя насрать, не́жило Роттеновское эго. А тут он свалил в другой край паба как будто они и не знакомы вовсе. Опять жаждет внимания и глаз, смотрящих на его тощую задницу. Как истинный клоун, он пытался развлечь людей своими выкрутасами весь вечер – сначала поспорил, что сможет унести пять кружек пива разом, потом, разлив две из них, заявил, что он, в общем-то, неплохой певец, не хуже Роттена, но когда затянулся одной из песен Дэвида Боуи, получил по башке от Стива («не смей очернять Боуи своими завываниями!»). Сид почесал репу, хмурясь на приятеля, но, как это обычно и бывает, через полминуты забыл и ринулся рассказать какую-то историю по пьяни. Публика из неприхотливых до комедии панков разразилась раскатистым смехом, а Джон закатил глаза. Смехотворно и мерзко. Этот паб с низкими потолками мерзкий, глупо корчащий рожу Сид мерзкий и пойло под рукой меркзое. Вся жизнь солиста была каким-то черным котлом с зельем злой колдуньи, вот только вместо глаз мышей туда накидали скверное детство, озлобленность на мир, дешовое пиво, отсутствие будущего и вонь злачных подворотен Лондона. Действие зелья можно было наблюдать на лице Джона 24/7: недовольный прищур глаз и кислая усмешка навечно вросли в кожу. Эта тухлая тусовка уже начала давить на нервы, но идти особенно было некуда. Парни жили вчетвером в арендованной квартире-студии уже пару месяцев. Даже если сейчас Джон вернётся один, то ближе к рассвету обязательно притащатся его приятели, так ещё наверняка с каким-то мутными тёлками. Эта квартира была худшим пристанищем, в котором Роттен когда-либо жил: маленькая, с двумя крохотными комнатами и такой же мелкой кухней. Спать было негде, кроме как на холодном полу, и каждую ночь начиналась драка за один единственный диван. Порой его посещали мысли, что лучше уж на улице жить, чем в этом аду. Хоть дышалось бы свободнее. Во всем этом бедламе рыжеволосый винил Макларена и только Макларена. Кудрявый хитрожопый говнюк видите ли не смог найти лучше жилья в такие-то сроки! Джон считал его вероломным и обманчиво приторным, готовым едва ли не языком тебе в ухо залезть. Мерзкая личинка. Такие как он, по мнению солиста, позорили их свободное движение. На репетициях этот мамкин бизнесмен ласково приговаривал: "мои сексуальные пистолеты", чуть ли не пританцовывая на месте. Жаль Мальком имел ввиду не участников группы, а саму идею и денюжки, которые ему приходили как продюсеру. Он пророчил им легендарное будущее, но при этом уходил от расспросов когда оно блять настанет и когда они наконец перестанут шататься по подворотням этого дрянного города как крысы. Возможно ответа не было не только по финансовым причинам. Пистолеты и им подобные не умели жить по-другому. Мысль о том, что когда-то они станут звёздами, будут жить в действительно дорогих апартаментах и пить что-то получше этой хмельной ссанины была смешна. В котле злой колдуньи варится не только Джонни, но и все остальные, кому не посчастливилось родиться в престижных районах у Королевы на привязи. С этими мыслями рыжий ещё раз лениво оглядел паб. Грязное место, где каждый день пропивают свою печень и молодость такие как он. Стив и Сид дурачились, наперебой что-то рассказывая толпе и пихаясь как малолетки, а Пол флиртовал с какой-то позёркой с экспрессивным макияжем. Ну что за идиллия. В локоть ткнулось нечто мягкое и тёплое – Мэнди, его старая знакомая с колледжа, ебанутая на голову художница, снова навязчиво липла. Чем-то мягким и тёплым оказалась её грудь, хаотично обмотанная изолентой. Вау. Душила Вествуд бы оценила. – Ну ты чего, Джонни? Почему ты строишь такую рожу, будто тебя здесь насильно держат? Её упрекающий тон изрядно бесил. Роттен грубо отпихнул её от себя и раздражённо выдохнул сквозь зубы: – Может потому что так и есть? Пока он ворчал, Мэнди, как обычно отвлекшись и пропустив всё мимо ушей, уже достала из сумочки новые духи и болтала о них с какой-то другой девкой. И лишь когда на коже почувствовался прожигающий холодом знакомый взгляд, девушка оглянулась и невинно улыбнулась. – Упс, прости, здесь шумно. Ты что-то сказал? Ответом ей был средний палец и полный игнор, словно её и не существовало вовсе. Джон сгорбился над пивом, точно мученик. В каком-то извращённом смысле он и вправду был счастлив – бесконечные пьянки, тусовки, концерты, после которых горло болит, драки, после которых ночуешь в обезьяннике с друзьями, никаких забот. Предел мечтаний для такой гнили под ногтями как он. Гнилой-гнилой Роттен... В локоть снова что-то толкнулось, на этот раз твёрдое и холодное. Это был Сидни с какой-то мазней в руках, скорее всего едой. Удивительно, что в таком-то месте нашлось что-то действительно съедобное. Он участливо-пьяно заглядывает в чужие уставшие глаза. – Эй, ты чё такой кислый? Джонни начинает закипать. Закипать так, как не кипел даже от приставучей Мэнди. Она то что, всего лишь попалась под горячую руку, а вот Сид... Из-за его тупого типа неравнодушного тона перед глазами встала сегодняшняя картина: он опрокидывает бухло на тётку, кланяется вроде как всем троим приятелям, а глаза так и смотрят солисту в душу. Только в его душу. И ждёт, ждёт одобрения, ждёт что его чуть ли не по головке погладят и за ушком почешут. Потому что защитил от нехорошей химической тётки. Потому что знал как его бесят все эти разговоры про «панк». Псина вонючая. Что б тебя машиной перекосоебило. Джон сжимает стеклянную кружку так, что почти слышит её треск. Слова вырываются подобно рычанию. – Сид. Если ты сейчас же не съебешь, я эту миску засуну тебе в жопу. Оба молчат. Становиться отчётливо слышно как парень на сцене всё так же насилует струны своей гитары, а люди вокруг шумят, точно рой пчёл. Мэнди смотрит на них уже чуть поодаль – она на всякий случай отшатнулась, стоило только Джону повысить голос. Кто ж знает этих пришибленных. Вишес же моргает недоуменно, не хватает только чтобы обернулся, подумав что не ему сказано. Он чуть нагибается вперёд, чтобы пронзить голос и с серьезным лицом сказать: – Научишь меня писать? Да он блять издевается. Это была последняя капля. Джонни безэмоционально встаёт, задевая миску локтем так, что она чуть не падает, и направляется к запасному входу. Протискивается сквозь по-дебильному шумящих панков, льющих водку друг другу на головы и рассказывающих небылицы наперебой, кто-то вслед кричит «Джон!», а в висках так и стучит: валить. Валить куда угодно. Сейчас даже на помойке ему будет лучше, чем в одном помещении с этими ебланами. Стив, Пол, Мэнди, Уотти, Мальком, Вив, Линда и другие. Бесполезные ничтожества без своего мнения. И Сид... Будь ты проклят, Сид. Само воплощение слова "помойка". Он помойный с головы до ног, в мозгах у него помойка, в желудке и в крови. Пошел нахуй со своей отвратительной внешностью, мелкой россыпью прыщиков, с запахом сырости и алкоголя, с дешёвой кожанкой и тяжёлым ржавым замком на шее, с тупыми блять приколами. Научить писать. Все знали, что он писал и читал так себе, едва мог вспомнить как пишется собственное имя. Но неужели ничего более смешного и оригинального не придумал? Хотя куда уж ему. Жертва неудачного аборта. Воздуха не хватает, настолько внутри паба душно и жарко, но когда Джон наконец открывает дверь, лёгкие расправляются. В переулке как всегда темно: фонарей нет, только тусклая лампа над входом желтоватым светом захватывает круг асфальта под ногами, стену дома напротив и парочку мусорных баков. Прохладно, небо затягивает тучами и будто бы скоро пойдет дождь. Пот от жара и злости на лбу приятно холодит, но сама ненависть никуда не исчезает. В голове мысли бьются друг об друга. Курить. Курить и валить. Срочно. Хоть на городскую помойку, хоть в любой самый дешёвый хостел, хоть в океан, чтобы утопить собственную злобу. Сейчас бы к Вествуд зайти. Да-да, к той напыщенной девчонке, которая считает, что всё лучше других знает. Разъебать бы её чёртов бутик с безвкусными тряпками, которые она видите ли "делает с глубинным смыслом". О, нет, нет-нет-нет. Надо запереться дома и выкинуть все вещи этих придурков из окна. Джонни от этой идеи тут же подло улыбается, сигарета едва ли не падает из его губ, когда он представляет охуевшие хлебала своих "приятелей", обнаруживших свои шмотки на асфальте. По ним наверное ещё и машины успеют проехаться и дождь смешает с грязью. Да, это точно то что нужно. От гаденькой улыбки болят щеки. Рыжий пытается поджечь сигарету, но пальцы дрожат, а ветер задувает даже самые маленькие искорки. От этого Роттен бесится ещё больше, улыбка растягивается ещё шире и вот он уже похож на маньяка в грязной подворотне. Крысы – вечные спутники Джонни. Всю жизнь они словно его личная охрана следуют за ним по пятам. Будучи мелким пиздюком он гонялся за ними, шмыгая носом и глупо хихикая, пытался скормить тушки, найденные в крысоловках своему коту, и тот охотно жрал эти полугнилые останки. После колледж. Бесполезный, но даже там, когда он прогуливал пары по длинным пустым коридорам, вместе с ним от деканата бежали они – маленькие, с глазами бусинками и опасными заражённым зубищами. Сейчас какая-то заблудшая крыска осторожно вылезла из-за мусорных баков и покосилась на Джона. Он не двигался, почти сросся с кирпичной стеной позади. Крыса подбежала чуть ближе. Безмозглое существо. Не понимает, что в любой момент может сдохнуть. От этих мыслей стало как-то по ядовитому приятно. Раздавать бы. В кашу. Выместить свою злость. Но нет, крыса это мало, это мелочно, нужно что-то покрупнее, что-то что будет выглядеть настолько жалко, насколько это только возможно. Крыса пискнула и изчезла в темноте, потому что из двери вышел никто иной как Вишес. Все ещё чуть растерянный и чуть пьяный под мерзотно жёлтым светом лампы. Идеально. С лицом примитивного дурачка он начал осторожно подходить к Роттену, будто бы к дикому хищнику, с явным желанием как-то сгладить ситуацию в пабе. Сид не умел говорить по душам. Даже если пытался выходило так стыдно и неестественно, что все вокруг тут же начинали его затыкать. Потому что нехуй тут из себя строить. И только-только он открыл рот, как Джонни тут же перебил, выпаливая чуть ли не с гордостью то, что вертится на языке: – Я выкину твою любимую леопардовую майку нахуй. Голос твердый и уверенный. Сид замер, сбитый с толку. Главное лицо Секс Пистолс, любитель как следует повыебываться на сцене и построить из себя неуязвимого сейчас в оцепенении застыл, не зная что делать. Но его лучший друг поможет. Он всегда ему помогает. Четко и угрожающе рыжий отчеканил, пристально глядя прямо в глаза: – Из окна. На лице происходят какие-то шевеления: нахмуренные брови и взгляд типа «харэ, тупая шутка». Но шуткой тут и не пахнет. Вишес делает шаг вперёд, а Джонни снова шипит: – На асфальт. Ещё шаг. Тела разгораются и напрягаются. – И перед этим обоссу её. Лицом к лицу. Нос к носу. Сид держит друга за грудки, стоя рожу лютого британского отморозка. А глаза напротив него неожиданно чёрные и такие сука страшные, что в них будто бы морские чудища плещутся. Джону захотелось разозлить Сида. Так, чтобы он и сам почувствовал то, что солист чувствует. Бездушная скотина с тупым лицом простачка, который ничего в этом мире не вдупляет. Давай, ощути как бурлит внутри ярость, как напрягаются кулаки и как хочется превратить лицо лучшего друга в месиво. Первый удар самый сильный. Потому что тело не сразу реагирует, а сигарета вылетает куда-то и на щеке красный след. Джонни выплёвывает шматки то ли крови, то ли собственных гнилых зубов и скалится. Вишес тоже скалится псиной, но уже не верной домашней, а бешеной, с такими же заражённым зубищами как и у крыс. Пацаны махаются нещадно, щедро посыпая друг друга оскорблениями и ударами. Сид выше, но Роттен умнее и лучше знает куда пиздануть. Печень – басист коротко вскрикивает – пропитая насквозь хмельной ссаниной. Солнечное сплетение – басист скрючивается в три погибели – курить меньше надо, долбаёб! И наконец ржавая цепь с замком – потянуть и рукой ебануть по затылку – лицо впечатывается прямо в кирпичную стену. Руки за спиной, суставы больно и неестественно до хруста выгнуты назад и наконец слышен стон поражения. Ещё слышно как воздух из груди выбивается, а вместе с тем булькающие звуки от количества крови во рту. У Джона щеки горят и сердце стучит в горле, пока руки стальной хваткой держат обмякшее тело. Тело с именем Сид больше не сопротивляется, лишь с покорной обречённостью пытается повернуть голову, чтобы не разбитой губой в кирпич упираться, но солист встряхивает и вбивает в стену с новой силой. Бледная кожа на запястьях начинает краснеть. Джонни питается об один лишь его внешний вид. Жалкий. Строптивый буйный Вишес теперь обездвижен и выбора у него нет. Только заткнуться и терпеть боль, какую и он сам испытывает. Так они и стоят. Разъяренный хозяин и псина, получившая заслуженное наказание за то, что лезла не в свои дела и была слишком тупой. Тупая скотина. Задыхаясь в своей же крови, скотина хриплым голосом снова просит: – Научи. В пожар злости подливают керосина. От ярости сводит зубы так, что болят, как будто почти трескаются. Джон ещё сильнее сжимает чужие запястья и рычит волком, проклиная весь этот мир: – Завали, завали, откуда ты блять взялся в моей жизни?! Какого хуя тебе надо?! Урод. Ненавижу. Хватит так шутить! – Да не шучу я, не шучу! Просто научи. Он едва находит силы чтобы чуть повысить тон, после чего снова молитвенно опускает голову, проезжается носом по полотну из собственной кровищи на стене и молчит. А в голосе столько смирения, сколько Джонни ещё никогда не слышал. Злость отступает, и пускай картина всё ещё выглядит по-садистски ахуительно, во взгляде парня появляется осознанность, не затуманенная ненавистью и отчаяньем. В сухом горле комок, который всё никак не желает сглатываться. Кирпичная стена, полная неровностей, царапает спину даже сквозь любимый драный свитер, когда тело съезжает вниз, в самую грязь. Глаза устало ищут сигарету и вскоре находят, благо упала не в лужу и раскурить ещё можно. На рукав падают багровые капли, и Джон шмыгает носом как тогда в детстве, когда гонялся за крысами. Щёки горят. Отдышаться бы, но лучшее успокоительное это по-прежнему доза никотина. Рыжий закуривает. Последняя из пачки. Больше нет. Сид, жалкий Сид, тот самый, который недавно болезненно молил, сейчас грубо выплюнул «блять», напоминая какой на самом деле дикий неотёсанный торчок и алкаш стоит рядом. Уйти бы от такого и больше никогда не видеть. Больше не выслушивать его нытье, не терпеть его уродливую прыщавую рожу, не наблюдать как он лижется с очередной шалавой и не смотреть как он выделывается перед всего одним человеком, пытаясь заслужить эфемерную похвалу. Но идти некуда. Никогда не было куда. Единственный дом – крошечная квартира-студия, единственный путь донести мысли до масс – собственный хриплый голос, а единственный друг – отбитый долбаёб, с которым даже дружить стыдно и мерзко. Долбаёб присаживается рядом, как в те времена, когда они ещё были мелкими, жили чуть ли не напротив друг друга и впервые учились курить. Лицо Сида – причудливый арт перформанс, который Мэнди и другие панк-художники обсуждали бы ещё целый месяц: на скулах рванные ссадины, нос в пыли и крови, губа разбита и глаза грустные как у побитого щенка. Он шарит по карманам, но без толку – сигарет нет, лишь одна пустая мятая пачка. Ну конечно. Зажигалок напихал, а поджечь-то нечего. Сид полон дурных привычек. Они словно опарыши разъедали тело и мозг, а тот и бровью не вел. Балбесина. Джонни выдыхает это слово вместе с дымом-призраком, улетающим в чернильное небо, и безмолвно протягивает сигарету. Одну единственную на двоих. Вишес не говорит спасибо. У таких как они все равно аллергия на добрые обывательские слова. Накрапывал дождь. Джон не мог больше злиться, лишь бессильно выдохнуть. – Зачем тебе учиться писать? – Хочу кое-чё накалякать. – Конкретнее, – это уже было угрожающе процежено сквозь зубы. – Хочу вести дневник. Типо, как телки иногда делают. Хочется насмешливо спросить нахуя и неужели он подхватил Битломанию и хочет стать примерным мальчиком, как Глэн когда-то, но Сид сам отвечает: – Не хочу ничего забыть. Роттен не может сдержаться и поворачивает голову: поникшие глаза и плечи, на кожанке пыль от стены, пальцы со сбитыми костяшками по-детски размазывают по асфальту какую-то грязь. От такого зрелища кулаки сжимаются так, что ногти до боли в ладони впиваются. Если бы можно было сказать что-то правильное, но в голове пусто, лишь отголоски сырых гитарных рифов, криков «до дна!» и никаких забот, рамок, заводов, фашистской власти, вечерней пиццы с семьёй. Никогда. В каком-то извращённом смысле он и вправду был счастлив. Вместо ободряющих слов губы складываются в одну напряжённую линию и с них срывается тихое и злое: – Как ты меня заебал. Ненавижу спать с тобой на этом ссаном матрасе. – Я тоже, – как ни в чем не бывало кивает Сид. – И Пол со Стивом меня заебали. Опять блять будем сраться как последние псины из-за этих уродов. – Конечно будем. Мы ж Пистолеты. Джонни не ответил. То как Сид обречённо-спокойно и не задумываясь это говорит заставляет внутри что-то на миллиметр колыхнуться. Его честность и простота – сахарная вата смешанная с водкой. Как в его мире просто. Если Пистолеты, то обязательно алкаши с одинаковыми днями, весельем и смертью до двадцати двух лет. – Но если, тип... хочешь, может сгоняешь до дома? Посидишь там один, повыебываешься у зеркала какой ты невсраться крутой. Вишес говорит это с долей неловкости, но его глаза слабо заискрились, стоило лишь только ему это представить. Попутно передавая сигарету другу, он эффектно выдыхает дым через нос прямо в жёлтый свет лампы. Излюбленная привычка. Рыжий горячими от прилившей крови пальцами берет сигу и пялится в одну точку. Эти двое очень слабо представляют что такое забота, раз с детства никем нелюбимые. Куда ни зайдут знают – им будут не рады, а потому всегда готовы бить или бежать. И привязанность у них какая-то болезненная – то Сид Джона бесит до истерики, то наоборот. Но избавиться друг от друга не получается, сколько не старайся. Это не как с Полом, Стивом или кем-либо ещё. Это другое. Это нечто другое заставляет басиста псиной таскаться за парнем, а его, в свою очередь, спускать с рук все чужие косяки, бесячие поступки и беспросветную тупость Сида. Дверь открывается, громко стукаясь о стену, и на пороге появляется перепуганная Мэнди, у которой макияж смазан, а на предплечии будущий синяк краснеет. Изолента на груди криво порвана, и в этот раз это явно не модная задумка. – Блять вот вы где. Валим быстро! Сид и Джон так и подскакивают на месте, недокуренная сигарета снова летит куда-то под ноги. Голос девушки дрожит, как и губы, готовые вот-вот растечься в истерическом плаче. Всего двумя словами она описывает ситуацию: – Облава. Скины. Чуть не касаясь её макушки, пролетает пустая бутылка из под водки, в полете она предупредительно свистит, точно бомба. Парни ринулись вразброс – стекло разбилось о стену, около которой они стояли секунды назад. Осколки красивым льдом разлетелись во все стороны. Брошено в порыве, но очевидно не в них. Внутри паба шум и звуки того, как кому-то дырявят голову ножкой от стула. Не самое приятное окончание вечера. Джон не боится. Он был бы рад саморучно надрать задницы этим чёртовым нацикам, от одного упоминания которых блевать тянет и руки чешутся, но не сегодня – на лице и костяшках засыхает кровь, а пальцы дрожат от выпитого алкоголя. Два пьяных и уже порядком покоцанных друг другом грустных "панка" ничего эффективного не сделают. Джон всегда был реалистом. Нужно валить. Он до треска кожи сжимает чужую куртку и без слов тащит в сторону, но тот не слушается, как будто к земле приклеивается и вот никак его не сдвинуть, хоть экскаватором, хоть чем. Рыжий хмурит брови, потому что ему очень хорошо знаком этот взгляд – в нём воодушевление и тщеславие дьявольски загорается. Там черти пляшут. Дело дрянь. – Спокойно, чуваки. Положитесь на меня. Парень самодовольно лыбиться, готовно сжимая кулаки. Художница от страха переходит к непониманию – сщуривает глаза и, наверное, вот-вот ждёт, что он крикнет «пошутил!» и убежит, а тот всё не кричит и не кричит. Не принимая слова «нет» в качестве ответа, Джонни снова тянет на себя и твердо отрезает: – На сцене повыебываешься. Пошли. Холодные руки хватают одну Роттеновскую и сжимают сильно, доверительно. При этом заглядывает в глаза так прямо и так, сука, честно. – Ты мне веришь? На губе кровь только-только начала покрываться какой-никакой коркой, но Сид по-детски шмыгает носом и нарушает заживление. Если бы это был кто угодно другой, то его бы прикончили на месте, но Вишес – это ядерный мальчишка без малейшего чувства самосохранения, но зато с богатой фантазией, которая часто и спасает его тощий зад. Он всегда выходил сухим из воды, оставаясь при этом спокойный и верным себе. За это его и любили. Джон это понимает и в этом странном моменте, пропитанном атмосферой амереканских мелодрам, молча кивает против своей воли. Сид оживляется и как фокусник, вот-вот готовый продемонстрировать свой лучший трюк, зовёт ассистентку принести реквизит: – А ну-ка, Мэнди, дай мне попробовать твои новые духи. Девушка подскакивает от очередного грохота за спиной, прижимается к спине Сида, чтобы тот, если что, был живым щитом, как бы это эгоистично не звучало, и попутно передает разрисованную сумку. Сид роется в ней как злодей из мультиков 30-ых – экспрессивно и с хитрой ухмылкой. Сумка летит на пол, в руках флакон новенького аромата, а парень шагает в хаос паба и там же растворяется. В это время Мэнди как верный посыльный дрожащим голосом докладывает, что Пол, Стив и остальные их приятели уже свалили и в безопасности. Солист кивает и отправляет её куда подальше, он сам пока присмотрит за своей псиной. Когда юноша заходит внутрь, он клянётся, что так и выглядит ад для таких как он – вокруг царит атмосфера разбитого вечера, когда их движение просто мирно отдыхало, вселилось и всей душой отдавалось анархии. То, что он видит теперь тоже анархия, но извращённая. Такая, где люди жаждят насилия. Плохого, неравного насилия. И не ради забавы, общей цели или своих убеждений, а ради геноцида. И только геноцида. Высокие бритые парни захватили опустевший паб, гитарные грязные рифы изчезли, лишь грохот мебели, крики и звуки драки. Чужаки не были в большинстве, но их ненависть захлёстывала с головой, вымывая последние не фашистские мысли из мозгов и придавая сил. Вдруг очень близко слышится звон стекла – перед глазами предстает раздраконенный плечистый скин, футболка которого пропитана чем-то тёмным. Алкоголь? Пот? Джону тоже так сперва показалось, но вот он видит напротив Вишеса и флакона с духами уже нет в руках, зато на лице играет гаденькая улыбка. Рыжеволосый с замиранием сердца и одновременно кислым смирением подводит итог – пиздецу быть. Прямо сейчас. Сид такой чувак, который вроде смотрит на тебя как ни в чем не бывало, а у самого в глазах плавится огонь анархии. И он дружелюбно кивает, так по-свойски подмигиает и сам уже считает секунды до отлёта чужого ментального здоровья. Попутно он залезет в карман, достает оттуда пачку Смартис, распаковывает с ленцой и протягивает опешившему оппоненту. Когда не получает ответа, Вишес сквозь бесхитростную улыбку, сквозь весёлые зубы начинает намурлыкивать мелодию ABBA, пока рядом с полуоткрытой пачкой и растаявшими конфетами не появляется малюсенькая зажигалка. Наполовину измазанная в шоколаде, это не мешает ей выдавать пламя. А горит пламя красиво, ярко, завораживающее. Особенно на футболке мужика. Люди вокруг замирают. Тишина. Замирает и Джон. В теле – ступор, в голове – белый телевизионный шум. Скин через секунду всеобщего замешательства начинает орать, желание врезать басисту отходит на второй план, как и у других, которые подскакивают к своему другу и комично начинают пытаться снять с его широких плеч и отвратительно толстой шеи футболку, а та всё горит и горит. Джонни хватают за плечо и тянут к выходу – это Сид ржет как умирающий лебедь и орет прямо в ухо: – Валим валим валим! Дверь хлопает, а ручка снаружи блокируется длинной лопатой, вставшей перпендикулярно. Всё. Закрыто. И без того оттопыренные волосы Вишеса как будто ещё больше взъерошеваются, как у ежа, а на лице такая безумная голодная до насилия и возмездия улыбка, что ни один человек не посмеет подойти. Но оба знают, что останавливаться сейчас – самоубийство. Перед глазами мелькают улочки и переулки, перепуганные обыватели и тычащие пальцами дети. Они бежали без остановки, забивая на дыхалку, на дождь, на ломящее от недавней драки тело и на уставшие ноги. Джон все боялся услышать за спиной тяжёлый топот чужих сапог, но всё что было – хлещущий по ушам ледяной ветер. Щека и ободранные костяшки болью горят. Джон раз за разом проходится рукой по лицу как будто это каким-то образом сделает лучше. Парень хватает ртом воздух, рядом так же пыхтит его приятель, согнувшись в коленях. Они в какой-то подворотне, настолько похожей на ту, из которой они сбежали, что даже смешно становится. Дождь разошёлся, его шум наполняет голову вместе с мыслями. Обрывки того, что сказать, вертятся у солиста в голове, но ни один из них не звучит правильно. Он тихо зовёт «Сидни», тот поворачивает голову, но Джон тут же осекается. Что «Сидни» то? «Ты пришибленный еблан»? «Нахуя ты это сделал»? Или может вообще «спасибо, что в каком-то роде спас, псина ты тупая»?! Бред. Проглотив все вертящиеся на языке слова, парень оглядывается, пытаясь понять где они, но взгляд снова и снова возвращается к Сиду. Такой казалось бы мокрый и жалкий, с прилипшими к голове смоляными волосами, а в глазах сквозь пелену усталости проглядывается та самая искра ебаньцы, которая и спасла их. Если быть точнее спасла их честь как двух свободных людей в не самой свободной стране. Всё, что удаётся Джонни, это отвести взгляд и буркнуть себе под нос, молясь, чтобы он всё таки не услышал: – Пошли домой. Не «вали отсюда и предоставь мне квартиру хотя бы на ночь», как они изначально договаривались, а «пошли домой». Вот просто так. Без тупых Стива и Пола, чёрт бы их побрал. Эти пусть шляются всю ночь под дождем, да и похуй на них. Просто пошли домой. Вместе. Если бы у Сида хвост – вилял бы изо всех сил. Джон так это видит: большой пушистый хвост, в котором запутался репейник, а с кончика капает грязь, будто это большая кисточка для красок. Вишес улыбается так, что едва ли уголки губ не трескаются. Весь мокрый, он цепляется к Джону, кладет ему руку на плечо, хотя сотню раз говорили так не делать, иначе без пальцев остаёшься. Но ему хоть бы хны, он лишь лыбиться и тараторит: – Зайдём за макаронами? Я нахуй щас убить готов за них. – Зайдём. Этот день так и остался хуевым со всеми своими конфликтами и кучкой фашистов. Но макароны по итогу и вправду оказываются вкусными.