Пистолет дважды не стреляет

Некая аура неудачи всегда преследовала Джона. Уже само его рождение неудача – семья не могла обеспечить столько детей, но они всё продолжали плодиться и плодиться как кролики, живя в настолько покосившейся мерзкой квартирке, что у них даже ванны не было. Обломал пацанчик кому-то жизнь. Бывает. Но хуже было то, что даже во взрослом возрасте за ним гонялись неудачи, словно он самый лакомый кусочек из всех людей в этом чертовом пижонском городе. С деньгами снова проблемы. Они проебали конверт с выручкой за последнее выступление той же ночью, когда и получили. Возможно их украли – бухие подростки, развесёленные музыкой и свободой не самые аккуратные люди. Теперь они снова жили впроголодь, словно Джонни и Сид вернулись во времена колледжа, когда сожрать первокурсника в туалете шараги казалось не такой уж плохой идеей. Вот уже как неделю Пистолеты нормально не ели. Пол пропадал весь день напролет – парень как одичавший волк ходил по многочисленным друзьям, жил у них и сжирал все запасы еды. Стив так же поступал, но в отличие от своего друга, его скверный характер не давал пропуск во все двери и он постоянно со всеми срался. Кароче говоря, Стив тоже ходил по гостям. Не так успешно, как барабанщик, но ходил. Дома его не было вот как уже два дня. А вот остальным двум было не так просто. Джонни был настолько язвительным социопатом, который говорит в лицо всё, что думает (а чаще всего он думал, что все вокруг узколобые уебки), что его мало кто мог вытерпеть. Так что и съедать чужие запасы провизии было не у кого. Про Сида вообще лучше не заикаться. Его кривая тупорылая улыбка подкупала девчонок-нонконформисток, они были готовы с радостью с ним переспать, но стоило им лишь понять какой он неотёсанный, невыносимо громкий, нихера не милый неуправляемый кусок говна, как тут же все сбегали. Люди тянулись к нему, но так же быстро обжигались. «От его тупости наверное,» – всегда язвительно закачивал Лайдон у себя в голове. И эта неделя тянулась бесконечно. Урачание в животе симфонией смешивалось со старым радио, где крутили всякие заурядные новости и тупые американские группы. Но делать было нечего, из развлечений только радио и пару книг. На улице уже несколько дней лило как из ведра. Ближайшее выступление было только через неделю, и Джон понятия не имел что им делать. К тому же он заболел. Наверное, это случилось после того самого злополучного вечера, когда они с Сидни голодные, насквозь мокрые, с дрожащими коленками и пачкой дешёвых макарон подмышкой припёрлись домой. Поднимаясь на четвертый по заплеванной парадной, они едва переставляли ноги, с одежды текло буквально ручьями. Сид той ночью жался к Джону как ребенок, стучал зубами и сквозь сон что-то бормотал, словно и вправду в бреду. Рыжий отталкивал его от себя всеми силами, отбирал свой плед, пытаясь уложиться так, чтобы собственные ступни наконец согрелись. Но столкнуть его не получилось. Вернее получилось, ещё как – свёрнутый калачиком Сид в одних трусах на полу пиздец смешное зрелище, но не для Джона в ту ночь. Он отворачивался как мог, пытался в голове поговоривать строчки любимых песен, как всегда делал, когда пытался заснуть, но слух снова цеплялся за беспокойное чужое дыхание. Проклиная себя, солист грубо потянул приятеля обратно на матрас, под тонкий плед, однако, когда Сид всё-таки оказался рядом, тут же обхватил его длинными руками-палками так, как дети хватаются за подол материнской юбки. Сравнение несомненно мерзкое, но Джонни не это смутило, а то, как неожиданно тепло ему стало, как нервозность обрела новую обёртку. Твой лучший друг жмется к твоей костлявой груди, доверительго дышит, а сегодня для тебя вообще отпугивал всех, кто тебе докучал. Рыжий положил голову так, чтобы не видеть безмятежный изгиб бровей, но отталкивать не стал. Под громкое сопение, они уснули окончательно. О, как же их на утро стебали наконец вернувшиеся Пол со Стивом, снимая на Полароид ещё не до конца проснувшихся парней. После того дня Джон и заболел. Он упорно это не признавал, не хватало ещё как мученику валяться на диване, кряхтя и сопя подобно древнему деду. Ну а Сид... А что Сид? На следующее же утро он проснулся, вскочил на ноги, живее всех живых, начал громко готовить макароны и жрать их с хлебом, потому что в доме ничего толком и не осталось. «Живучая псина» – повторял про себя Роттен пока кашлял, шмыгал носом и подолгу спал. Он не мог нормально читать – от усталости буквы перед глазами плыли порой похлеще чем он бухла. Вот уже почти неделя прошла с той ночи, но болезнь и не думала отступать. Сид тем временем продолжал доставать друга своими разговорами и просил научить писать, но уже не так часто. Он лишь иногда напоминал, что всё ещё не бросил эту затею, и если не Джона, то другого попросит. Эта была дешёвая манипуляция. Никто в целом мире не будет тратить свое время на такого оболтуса, тем более что-то разжёвывать. Лайдон бы на такое никогда не повелся, если бы в доме не было так невыносимо скучно. На улицу он выйти не мог из-за слабости, да и не хотел – ноги едва переставлялись из-за голода. Поэтому и согласился. Терять кроме своих нервов нечего. Роттен старался не задумываться зачем Сиду понадобилось писать. Не хотел. Он отчаянно гнал эти мысли прочь из головы, потому что перед глазами вставал тот вечер, его сухие глаза и откровение, которым обычно никто из них не располагал. Роттену было плевать зачем и почему. Роттену было плевать на кой ляд слабоумному другу не хватало памяти. Зачем этот тупой додик именно его достает. Просто хочет получить больше внимания? В любом случае, Роттену плевать. Плевать, плевать, плевать. Сид, несмотря на вообще-то большое количество знакомых, Джона в болезни не покидал. Он мог пошляться под дождем, встретиться с Уолли и Беккой где-нибудь в пабе, спиздить у зазевавшегося прохожего батон из подмышки, но под конец дня всё равно вернуться. Он всегда возвращался. Объяснял парень это тем, что их диван – самое удобное, на чем он только спал в жизни. После сквотов и долгих ночей в других хибарах оно и понятно, но Джонни с этого объяснения бесился, хотя сам не мог до конца растолковать себе почему. Вроде всё по правде: он никому не нужен в целом мире, не за кого цеплятся и надеется лишь на самого себя. Эта мысль настолько привычна, что срослась с сознанием и даже вопросов не вызывает. И все-таки что-то бесло в оправданиях Сида. Возможно то, что этот ебучий диван был ближе к его сердцу, чем лучший друг. Джон старался гнать эти мысли прочь. Прочь, прочь, прочь. *** Была одна песня, которая помогала солисту скрасить время в болезни. Это была самая первая песня, которую он написал для группы, но она так и не была выпущена. Песня о Мэнди, которая хотела убить своих родителей. Он написал её задолго до прихода Сида, в самом начале формирования группы. И она была абсолютно ужасна. Кровавая, яростная, полная графичный описаний расчлененных тел на ковре и бунтарства. И Джону это пиздецки нравилось. Он впервые пришёл в их помещение для репетиций с горящими глазами, ожидая, что такой самородок они точно не откинут. Откинули. Глэн испуганно таращил глазёнки, говорил, что это это выходит за все рамки и предлагал играть какие-нибудь кавера. Остальные согласились, а Джон с того дня по-особенному возненавидел Мэтлока. Он всё ещё лелеял надежду её дописать, но каждый раз было что-то не то. Сюжет, потрясающе жестокий, вызывал в парне бурю эмоций, протестных в том числе, но текст всё время требовал доработки. То Мэнди была школьницей-психопаткой, то несчастной молодой девушкой, что никак не может съехать от своих узколобых родителей. Название тоже было отстоем. Оно не нравилось Джонни больше всего. Пока он временно вернулся к одному из самых первых вариантов: «Mandy, who killed her parents». Оно было такое скучное и прямолинейное, что хоть висок себе простреливай. «На ковре кровь. Кровь на лестнице. И у дорогуши Мэнди... Кровь на волосах!» Что-то не давало юноше бросить эту песню. Мелодия ускользала от него, просачивалась как туман через пальцы. В нездорово коротких отрезках сна, которые только мог себе позволить солист из-за своего образа жизни, она звучала тихой нотой где-то вдалике. Чем хуже становилась ситуация в группе, тем чаще Джон возвращался к песне. Ссоры, драки, музыкальные разногласия, личные причины, внешние факторы – липнущие журналюги, противники их музыки. Это не то, о чем парень мечтал, когда приходил в эту группу. Конечно, с самого начала было понятно, что каждый участник мусор, но Джон в глубине души надеялся, что будет иначе. Он записывал песню в свою записную книжку – самое сокровенное, что только у него было. И эту песню тоже. Ха, надо же... Высмеивал Сида с его желанием вести дневник, а сам-то что? Сам уже пару месяцев его ведёт и притом тщательно прячет от других участников группы, благо от таких алкашей и раздолбаев это сделать просто. Но не от Сида. Этот алкаш и раздолбай был особенным, впрочем как и всегда – он был лучшим другом Джона. Поэтому ему нужно было липнуть как банный лист, таскать его шмотки, при том смеясь над чужим вкусом в одежде и уплетать его еду, когда он спиздел что-то в Morrison. А ещё Сиду нужно было лезть в совсем личные вещи, вроде его книг и... да, и его записной книжки. Она лежала на верхней полке шкафа, и когда Джонни прятал её туда, он думал, что в каком-то смысле всех обыграл, ведь кто нахуй увидит с такой высоты, что там что-то лежит. Увидит. Увидит самый высокий Пистолет, тот, что постоянно стукается своей тупой бошкой об дверные косяки и елозит смоляными волосами по низким потолкам в клубах. Однажды, около месяца назад, Роттен застал его, сгорбившегося над тайной записной книжкой и готовый её открыть. Он выглядел так нелепо, оправдывался так слабо, потому что ему было плевать личная это вещь или нет. Его просто душило детское любопытство и желание проникнуть в каждую нить жизни солиста, которого от таких выкрутасов захватила душащая ярость. После этого они не разговаривали две недели. Но идти больше было не к кому и некуда. Им обоим. Именно поэтому Сид возвращался в конце дня, а Джон терпел его выходки. Снова и снова. Отпустить друг друга казалось самоубийственной идеей. А Джонни всегда презирал самоубийц. *** Сигаретный дым скользит по горлу чуть глубже, задевает внутри какие-то невры, а после проделывает обратный путь. Странное, почти болезненное удовлетворение гулко ломает что-то внутри, заставляет дрогнуть, едва не раскашляться, но устоять. Джон сглатывает это першение в горле и громко шмыгает носом. Вот что значит первая сигарета за день. Он сидел на старом стуле у стены, поглядывая на мерзотную погоду за окном. Через щели в деревянных массивных рамах с потрескавшейся белой краской задувал ветер. Джонни пытался заткнуть их пледами, но толка особенно не было, как и сил придумать что-то ещё. Сейчас лучше было бы лечь в кровать, чтобы отогреть адски ледяные ступни, но рыжему уже так осточертело валяться как дряхлый дед без дела, что он больше просто не мог принять горизонтальное положение. Вокруг блеклая и пустынная от отсутствия большого количества вещей квартирка: незаправленный диван, мятые штомки, на полу газеты многонедельной давности, которые солист перечитал уже вдоль и поперек от скуки. На кухонном столе огрызки яблок и обрывки листов. Джон пытался написать новую песню о том, как костный мозг плавится и металлической жидкостью стекает в желудок, будучи метафорой на сопротивление с системой образования, но получалась какая-то лажа. «Фу блять. Ну и описание. И вправду лажа,» – угрюмо кивнул Роттен сам себе, выдыхая дым. За кофейным столом на холодном пыльном полу расселся Сид – сосредоточенный, едва ли не пыхтящий от натуги, он выводил кривые буквы раз за разом. Его неуклюжие движения рукой, то как он локтем почти задевал бумажный стакан, служащий пепельницей и забитый окурками до отказа... Отсюда он походил на ребёнка, и, пожалуй, эти ассоциации рядом с ним слишком часто всплывали. Что поделать, если его тугодумие и безгрешность так странно сочетались и рожали этот образ. Наконец, Вишес отвлекся и хныкающим тоном снова завел свою шарманку: – Нахера мне это делать? Я уже устал калякать эту ебучую «Д». Снова и снова. Нахуя?! Просто научи меня писать предложениями! Он остановился чтобы перевести дыхание и снова извергнуть поток страданий из своей прокуренной глотки, но Джон прервал это, встав со стула, подойдя неспешным шагом и притянув к себе бумажку. Он на удивление спокойно отозвался: – Я не повторяю дважды, Сидни. Видать болезнь скосила не только тело парня, но и разум. Сейчас он чувствовал себя точно просветлённый буддистский лама где-то в тибетских горах, настолько ему было откровенно насрать на постоянный гундёж Сида. Он прищурился, пытаясь сделать так, чтобы буквы не плыли, но они и без того хороши – кривые «Д» были похожи на умирающих лебедей со свёрнутыми шеями. Так они ещё и ровно по линии не шли, постоянно танцуя то вверх на сантиметр, то вниз. Джонни бы называл это бунтарским духом, если бы в этом был какой-то смысл. А смысл нечасто посещал смолянистую бошку. Сид смотрел на приятеля выжидающе, даже почти забыл про их короткую перепалку, так ему хотелось услышать некое подобие вердикта. Эти блестящие влажностью глаза ни с чем не спутать. Джон снова перевел взгляд на буквы, которые так и молили о том, чтобы закончить их страдания. – Нормально. Сухо сказал Джонни и тут же кашлянул. Он ненавидел врать, благо сейчас и не совсем врал – это и вправду выглядело лучше пары прошлых прописнных страниц. Вишес просиял, вскочил на ноги и на радостях вырвал из чужих рук листик вместе с сигаретой. Он сунул её в рот и улыбнулся так, что она едва не выпала, пока весело рассматривал бумагу. – Значит, теперь научишь предложениям? – Сигу отдай. Джон говорил монотонно и намеренно игнорировал, чтобы поставить друга на место. Он бы с радостью сам забрал, возможно начав короткую драку, но сейчас был так вымотан, что не мог лишний раз и руку поднять. Сид бросил раковую палочку в пепельницу, но не затушил, лишь с вызовом впился в острое лицо напротив. – Научи. Он звучал требовательно, нагло, но весело. Опять шило в жопе играет. В такие моменты уставший Джонни часто уходил от приятеля, бурча под нос всякие гадости. Собственно, так он и поступил. Диван как всегда послушно принял его, привычно скрипнув и тут же заткнувшись – парень не двигался. Открытыми ступнями чувствовался холод, идущий по полу от окна, но сил пошевелиться, надеть носки или укрыться не было от слова совсем. Казалось, так он и помрёт. В усмерть голодный, холодный, с больным горлом и спиной. Джонни привык бороться с самого детства, ещё когда болел менингитом и провел в больнице некоторую часть детства. Сейчас боль в позвоночнике пульсировала особенно сильно, и это напоминало те ужасные дни. Что касается Сида, то парню было уже до лампочки обиделся он, не обиделся, хочет продолжать учиться писать или нет. Диван снова прогулся и скрипнул – Вишес лежал и задумчиво чесал нос, положив свободную руку на бок Джона, но у того не было сил, чтобы отпихнуть его. Басист как бы извиняющиеся предложил: – Может тебе прошвырнуться надо? Бухла там шлифануть или ещё чего. – Нет. И напомни сколько у нас осталось денег? – отрезвляюще хмуро буркнул Джонни. Сид смутился и снова зачесал нос, причем куда усерднее. Кажись, и вправду пытался вспомнить сколько им в последний раз неохотно давал Мальком. Оба притихли. Пока старые часы, найденные на барахолке, мерно тикали, отсчитывая секунды их жизни, каждый размышлял о своем. Роттену было уже откровенно плевать, лишь бы Сид снова голос не подавал. В такой удушающей убогой квартирке ему казалось, что вот-вот откуда-нибудь пойдет дым от специальной машинки. Он густо застрелет весь пол, но только будет не как в красивых сияющих клипах глэм-рок исполнителей, а как в карцере: пустом и промерзлом. Лёгкие нормально не расправлялись, они точно крылья какой-нибудь старой больной вороны сложились, и казалось что навсегда – пыль, сырость, непроверенная комната, болезнь. Джон уже откровенно растекся по дивану тающим, но всё ещё вязким маслом. И спать охота снова, и глаза смыкаются, вот только это не принесет плоды. Парень проснется таким же разбитым. Его отрывают от поверхности. Безвольной куклой он пару мгновений даже не замечает изменений, но после подбородок утыкается в что-то знакомо острое. А перед глазами высота, почти до полотка, совсем не под стать его обычному росту и руки от оттока крови отнимаются. Под ухом мерзкий смешок: – Если ты не идёшь к пиву, значит тебя... к пиву.. идёшь ты к пиву... Кароче я тебя понесу! С какой-то гордостью заключает Сид после запинки. Джон не видит его лица, но сквозь слова чувствует как этот дегенерат лыбиться. Это становится точкой кипения. – Отпусти меня, отпусти, скотина ебучая! Джон рычал, брыкался и приказывал. Он извивался червем, но тяжёлые ладони на спине не давали отстраниться. Непонятно откуда в руках взялась сила. Он остервенело застучал кулаками по худому плечу Вишеса, по его ключице, и, боги, как же приятно было чувствовать кости, потому что это означало, что он бьёт достаточно сильно, чтобы стало на самом деле больно. Солист нацелился ближе к локтю, воображая в рыжей голове как боль волнами расходится по всей руке и как Сиду от этого делается просто невыносимо. Но к большому сожалению, парень лишь встряхивает разок тело друга, будто он мешок картошки, и весело пыхтит: – Да не брыкайся ты, ебаный рот! Мы просто пройдемся до паба. Сам же говорил, что хуже старого деда. А дедов надо выгуливать, хех.