Пистолет дважды не стреляет

Сид был очарован Девидом Боуи. Вообще у него много всяких восхищений, но это было особенным. Казалось, что оно уже давно прошло, ведь он больше не ломится на его концерты, не косит под него прической, но страсть ко всему яркому и блестящему всё не проходит и не проходит. А ещё Сид был очарован американскими людьми, заполонившими Лондон после взлета британского панка. Он слушал их, развесив уши, едва ли не мечтательно вздыхая, и после приговаривал как, наверное, круто в Нью-Йорке. Он верил, что люди там – вечно веселые тусовщики, на каждом углу можно встретить какую-то рок-звезду и закурить с ней, потому что он устал видеть эти унылые английские рожи рабочего класса каждый божий день. Ещё он верил, что они ходят, едят и даже спят, не снимая красивых причудливых туфель с яркими стразами. Будучи при этом абсолютно голыми, конечно, если верить словам парня. Так, чисто для эпатажа. «Туфли как у Боуи! Только там ВСЕ такие!» – с горячим энтузиазмом восклицал он. «Если там все такие, то в чем вообще блять смысл...» – бурчал в ответ Джон, угрюмо сгорбившись над банкой фасоли. Паралельно он писал слова для "No future". Сидни не нравился такой ответ. «Вечно ты всё портишь!» – таково было его отношение к словам Джона, после чего пацан снова начинал разглагольствовать про Америку, весело болтая ногами туда-сюда. Он был восхищённым подростком, который хотел всего самого блестящего, праздничного и лёгкого. У Джонни из-за этого не ладилось с головой. Ему, как бы похуй, но живёт и играет он все равно с этим ебланом, потому этот детский образ порой не выходил из головы и не выходил... Не то собака, не то ребёнок. От этих сравнений почему-то становилось неимоверно паршиво. Сид так любил всё яркое, экстравагантное и в блёстках, что просто кипятком ссался с розового пиджака Лайдона. Он то уговорами, то нелепым шантажом пытался убедить его поносить хоть чуть-чуть, но Джонни был непоколебим. Одежды было не так много, чтобы отдавать её в руки умственно отсталым. У них в группе и так одна футболка кочевала между сразу тремя участниками. Сколько же та злосчастная со свастикой натерпелась, будучи то вся в алкашки из-за Стива, то с дыркой из-за безалаберности Сида, то наконец "починенная" булавками Джона. Но даже то, что пиджак Вишесу так и не достался, он любил когда его друг хотя бы просто носил его. Идти рядом с таким "невъебическим ништяком" доставляло ему огромное удовольствие. Вот и сейчас он шёл и светился, как диско шар. Вокруг серость, влага и уныние, а он сияет покруче солнца. Джон же зеркало: знай себе идёт да отражает всю эту понурость. Только этот клоунский Барби-пиджак выдает в нём того самого эпатажного Роттена, любящего экспериментировать с одеждой и звучанием. На голове любимый берет, тот самый, который Сидни высмеял уже раз сто, а Джон уже раз сто послал его нахуй. Дождь, кстати, всё же закончился, и люди безлико выползли на свет. Их как обычно сторонились, но оно и понятно – Сид бесстыже заглядывал каждому прохожему в глаза, останавливался у каждой витрины и болтал без умолку о всякой херне. О том, как он бы хотел научиться рисовать граффити, чтобы искусным шрифтом выводить слово "хуй" на самых дорогих домах. О том, как он хочет поскорее вернуться на сцену. Как мечтает о новом трофее – ментовской шапке. И что-то ещё. Рыжий не слушал. Они шли разбитыми дворами и бедными районами. Шли вроде как с целью, но паб сначала заменился на какой-то дальний магазин, потом на чью-то хату, а после и сама цель исчезла. Они просто шли куда глаза глядят. Здесь, на небольшом склоне, около какой-то покосившийся столовой, откуда несло тушёной капустой, Джонни впервые за прогулку остановился. На уходящем вниз пригорке, в мокрой чёрной траве, группа малышни играла с раскладным ножами. Они кидали их в дерево, которое, судя по его внешнему виду, являлось любимым местом для подобного развлечения – кора была истерзана дырками от лезвий, косыми и не очень линиями, а белой краской был выделен центр ствола. Джон безучастно глазел на это как на низменное представление, как на возню жуков в грязи, что собственно, не сильно отличались от действительности – дети были облезлые и задрипанные. Как и он сам мелкий. Они толкались, перебивали друг друга и тут же забывали про ссору. Из толпы мальчишек выбежала какая-то адски худая девчонка с всклокоченными волосами и самодовольной ухмылкой. Нож в её тощих ручонках был не по размеру, словно бы выкраденный у отца. Но, несмотря на смех и улюлюканье пацанов, она кинула тяжёлый ножик без прицеливания. Никто и глазом не успел моргнуть как он попал в самый центр дерева, помеченный жирным крестом. Ребятня долго не ждала и разразилась ликованием и смехом; девчонку облепили, кричали ей что-то на ухо, били в плечо, а та лишь рассеянно улыбалась. Улыбалась, вовсе не смотря на них, а смотря вверх, на Джона. Прямо в глаза. Да так чудно́... Остальные дети каким-то образом не заметили или не узнали их, а эта пялит так, что сразу понимаешь – она кинула чтобы похвастаться перед взрослыми. Да не просто взрослыми, а перед Секс Пистолс! Сколько малолеток не пускали в клубы, когда они жалобно выворачивали карманы и строили щенячьи глазки. А этой и вовсе на вид лет десять. Они встретились глазами. Девочка не моргала, будто бы боясь пропустить малейший жест со стороны музыканта. Вокруг неё трепыхалось чёрное море, а она лишь слабо улыбалась и молчала, не раскрывая секрет о том, кто прямо сейчас смотрит на них свысока. И почему-то такое осознание, такая их маленькая тайна, заставила Джона наконец расслабиться. Впервые за несколько дней он ослабил грозный усталый прищур, а морщинка меж бровями разгладилась. – Хорошие пиздюки. Парню сперва показалось, что это он случайно с потресканных губ обронил эти слова, ярко вертящиеся на языке, но голос оказался другим – Джонни смотрит на Сида долго, а тот отчего-то сделался таким же спокойным, как его друг. Всю ебаньцу как рукой сняло. Стоит вон себе, задумчиво чешет ключицу и смотрит вниз, на детей, на растрёпанную девчоночку. Та улыбается сильнее, завидя ещё одного Пистолета, но ровно на миг, потому как теряется в этом ребяческом мареве, видны только её плечи, обрывки рук и худая спина в обносках. Дети уходят. Одной большой живой волной, как разлились по этой черной траве, как и уплыли восвояси. А эти двое так и остались незамеченными на фоне слабого солнца. – Ты чего это? – Джон недоверчиво жмурится. – Ничего. Сладкого хочу. Булочек там, да хоть сахара просто так пожрать. Ложками. В голосе улыбка, а в глазах странная уязвимость – редкое сочетание. Эта уязвимость конечно затуманена знакомой ебаньцой, вот же она, родимая. Он даже словно бы тянется к рыжему, ну, или точнее хочет потянуться, но всё же сдерживается. Он тупо лыбиться каменной стеной, спрятав руки по карманам, и уже чувствует свою ошибку – слишком близко подобрался, да ещё и какую-то сахарную вату между слов пропустил. Ну это ли сам Вишес? Джон видит в его силуэте всё: руки в карманах чтобы не подрагивали, а на одну ногу опирается чтоб расслабленнее выглядеть. Беспристрастно командует: – Многого хочешь. Двигай давай. И бредёт дальше по песку, едва сдерживая смешок от такого театра и от уверенности Сида: "да уж, отличная игра!" Тот догоняет, как обычно без спросу кладет руку на плечо и возвращается к незаконченному трёпу: – Блин жалко, я бы щас убил за сладкое. Ладно, в целом похуй, но кароче: Мэнди обещала, что всё-таки научит меня граффити. Но, говорит: "ты только со своими баллончиками приходи, хуё-моё, я тебе свои не дам, обойдешься". А я ей такой: "ты стебешься блять? Мы неделю уже не жрем, какие нахуй баллончики?" Ну и кароче договорились мы с ней. Не, баллончики я конечно у кого-нибудь спизжу, но знаешь... Его болтовня по-странному не давила на мозг, а наоборот успокаивала. Этот голос и тупая неграмотная манера речи не изменится ни при каких обстоятельствах. Из головы не шла та девчонка. Джон в воображении почему-то сравнил её с серой лошадью с серебряным боком – такая же отстранённая и одинокая, даже когда вокруг пляшет черная жизнь. – У нас есть баллончики, Сидни, – он звучит неожиданно умиротворённо. Сидни не отвечает, смотрит долго и переваривает нотки в голосе друга. Роттену думается, что это потому что он обычно слушает его вполуха, особенно если это по его мнению неважно (по его мнению много что неважно). А тут ответил даже чё то. Но Вишесу не принято думать долго. Не на то заточена смоляная голова, в которой место есть только конфетам, пиву и кутежу. Парень хватает чужой берет, чуть не вырвав при этом клок волос, и срывается вперёд. – На этом буду практиковаться! Лайдон сам не знал что на него нашло, но вид стремительно удаляющегося Сида, его безмозглое гыгыканье и громкое хлюпанье по лужам, заставило погнаться следом. Прохладный влажный воздух ударил по лицу, дышать стало сложнее, особенно из-за насморка. И всё же Джон бежал с весело-мстительной улыбкой, ловя лицом первые проклевывающиеся отголоски солнца. Оно выцветшими лучами огладило ресницы, розовый пиджак и рыжую бошку, полную шестерёнок и новых строчек. «Мэнди носилась за граффити: "Привет и прощай" Архаично красно На её руках.» «Какая же лажа, » – с лёгкостью признал Джон, но от этого строки ему меньше нравится не стали. Сид проворен, но не как кот, а как енот. Прыгает по мусоркам, изворачивает конечности и длинный хвост. Пацан забирается на кирпичную стену по мусорному контейнеру, чуть не подскользнувшись на каком-то гнилье, сгорбливается и смотрит на Джона сверху вниз победно – "а ты так сможешь?!" Его ладони ободраны, потому что кирпич не самый мягкий материал, а заветный берет держит в зубах. Псина ебучая. Но рыжий тоже не пальцем деланный. Он ниже, скошен болезнью, но неожиданно полон сил – взбирается сначала на забитый до верху мусорный бак, потом подтягивается на руках и становится лицом к лицу удивлённого Сида. Ещё более удивлённым оно становится, когда Джон чуть не падает, на секунду потеряв равновесие, причем не в сторону мусорки, а в другую сторону, где до убийственного бетона метров семь, не минимум. Вишес хватает его за розовый пиджак и тянет на себя так, что тот впечатывается в костлявую грудь. На голову ворохом надевается украденный берет. – Да ты бля как дед. Совсем чума переебала, да? Сид звучит даже почти сочувственно, особенно когда прижимает Джона двумя руками к себе, как непутёвого младшего брата, лишь бы тот не шлепнулся. В ответ тишина. Солист пытается успокоить дыхание после бега, всё ещё тыкаясь носом в потную футболку приятеля, как будто от этого станет лучше. Так странно. Вроде такой же болтливый, вонючий и тупой(переделать слишком прямолинейно), но как минимум расшибиться в лепёшку не даст. Это уже неплохо. Очень даже неплохо. Роттен жмурится, не отпуская Сида, потому что ещё не до конца уверен в своей устойчивости – он нашел опору только в левой ноге и в любой момент мог упасть – однако вместе с тем отпускать и не хотелось. Так оказывается намного теплее, ну, когда рядом друг с другом, и ветер не задувает за шиворот, и щеки наконец теплые. Дышать правда сложно (парень пару раз шмыгает носом в чужую футболку) но всё же терпимо. Он готов пойти на такое, чтобы несколько секунд погреться и посидеть в благоговейной тишине. Это напомнило ту ночь после фееричного Сидовского поджога – они ведь после этого лежали вместе на одном матрасе и под одним пледом, Джон проговаривал про себя строчки любимых песен, прислушивался к симфонии дождя и чужого беспокойного дыхания. А сейчас дождя нет и парень криво улыбается уголком рта. Давно он так не веселился... Даже не с тех пор как заболел, а раньше. Намного раньше. Джонни думается, что всё-таки Сид иногда не придурок, иногда его подколы уместные и даже смешные. М-м, ладно, возможно слишком сильное слово, «смешные», но родные и привычные это уж точно. На кирпичной узкой стене сидеть неудобно – в ноги и задницу даже сквозь джинсы впиваются мелкие камешки, а в воздухе строительная пыль. Мокро. Дождь закончился лишь час назад. Джон держится за кожанку друга как за спасительный круг. Наконец успокоился. Унял беспорядочные мысли и принял момент – да, он сейчас сидит больной около мусорки, от здания столовой за спиной всё ещё воняет капустой и Сид, ну, так скажем не лучшая компания, но что-то в этой ситуации являлось бесконечно успокаивающим. – Ты чё уснул? Голос басиста чуть хриплый от влажности и он прокашливается, а его приятель беззвучно ухмыляется – как незаметно тот пытается скрыть что-то в своем тоне. Джон ещё не знает что конкретно, да и знать не хочет. Ему откровенно говоря насрать, но рыжую голову всё-таки поднимает. Сидни ловко разыгрывает цирк: в глаза не смотрит, делая вид, что разглядывание балкона жилого дома около них интереснее, однако когда рыжий чуть сильнее сжимает его спину, наконец глядит прямо. Прямо и растерянно, как домашний хомячок. – Я не спал последние три дня. Дышать сложно пиздец, – честно признаётся Джон и сам недоумевает зачем. – Оу-у, бля.. Вона как. Сид неловко тянет своё "оу" как в мультиках и не знает куда бы деться. У него плохо с поддержкой, с искренними эмоциями, но у Роттена так-то тоже, и он без понятия почему сейчас слова так легко ложатся на язык. Два эмоциональных калеки, не иначе. Лайдону чувствует себя как в какой-то мелодраме, и его почти это отвращает, но всё же рожа этого дебила возвращает всё на места. Ну как такого возьмут в мелодраму? Мелкие прыщички, колючие волосы, уложенные с помощью алкашки, наглые тёмные глаза. «Кому ты такой уродец нужен» – с каким-то успокоением думается Джону, когда он снова утыкается носом куда-то в футболку. Ричи хочет уйти, и это видно, но он не трепыхается, даже не говорит ничего. Да и хочет ли? Он явно хочет покинуть кирпичную стену, чтобы не видеть прищур солиста, но сам невольно продолжает ладонями выпиваться в чужую горячую спину, зачем-то поглаживая кончиками пальцев колючее пальто. Это слишком неловко для обоих, эта неловкость достигает своего пика и выливается в самую стыдную хрень, которая только может быть - словесный поток. Помойный рот Сида не сдержать, и дамба даёт трещину. – Что было в той записной книжке? И... солист каменеет в его руках. Перед глазами тот день и кадры друг за другом. Блокнот в руках Сида, падающее сердце Джона и колкая обида. Первая мысль – сбросить его нахуй отсюда, чтобы он все кости о бетон себе переломал. И язык. О да, особенно язык. Чтобы старая английская врачиха с редкими седыми волосами и мерзким нравом зашила ему рот к чертям собачьм. Было бы славно. Парень пытается принять ситуацию, не думать к чему завязался этот разговор и упорно молчит, надеясь на то, что Сид догадливый, Сид заткнется. Но нет... Сид же тупой. Сид бестолочь, придурок, долбоёб. Сид не затыкается, лишь глупо шарит глазами по приятелю и зачем-то нелепо уточняет: – Ну, ту книжку, которую ты на шкафу держишь. Глаза впиваются в лицо напротив острой проволокой и не отпускают. Почему ему это важно? Нахуя докапывается? «Ай, да в пизду» – жарко думает Джон и сжимает зубы. Какое это имеет значение. Нужно просто его заткнуть. – Никогда не смей её трогать. Понял? Он почти что рычит, а льда в голосе столько, будто он им хочет выколоть басисту глаза. Тот выглядит крайне глупо, кивает как болванчик и снова отводит взгляд – балконы важнее лучшего друга. Чё, блядь, думаешь этого достаточно? Покивал и сойдёт? А вот хуй там. Джонни вдруг хватает его за подбородок, грубо разворачивает к себе и слова серьёзно чеканит: – Ты мне блять нормально скажи: ты понял? Обещаешь? Смотрит пытливо, пальцы едва сдерживает, чтобы не сжать со всей силы и не проломить ему челюсть. А этого так хочется на самом деле. Глазёнки Сида из чуть растерянных и удивлённых в раздраженные и дикие превращаются. Не зря он всё таки Вишес. Головой дёргает, как буйный, едва не скидывает приятеля и бездумно повторяет эхом, ни на секунду не вложив в слова смысл: – Да обещаю, обещаю. Парень дёргает головой, будто воду из уха вытряхивает, и ногой пинает огромную крышку мусорного бака. Удивительно, но она поддаётся и с грохотом закрывается, давая Сиду место куда спрыгнуть. Джон прыгает следом, а после угрюмо запускает руки в пиджак. Приехали блин. С этим ублюдком хрен расслабишься. От былого лёгкого, утекающего сквозь пальцы спокойствия, не осталось и следа, и парень уже готовится сваливать отсюда, наплевав идёт ли за ним вслед товарищ, как тут Сид дёргает плечом и слова тихо роняет: – Я не буду ничего трогать. Я тогда случайно нашёл её. Больше не буду. «Пиздит как дышит» – едко подумалось Джону сперва, но когда Сид наконец посмотрел прямо, поток мыслей остановился. Сид не ржет. Даже глаза темные и честные не отводит, хотя очень видно, что хочет и что едва выдерживает тяжесть чужого ирландского взгляда. Плечом снова незаметно дёргает – хочет потянуться. Зачем-то. Зачем-то. Джон всегда размышлял зачем. Долгими ночами, когда не спалось, потому что накидался какой-то хуйни из аптеки, когда глаза саднили и пальцы тряслись, воспалённый мозг Джона иногда думал об этом дёргающемся плече. Он хочет... его толкнуть? Сжать до крови кожу? Или как-то по-другому причинить боль? Это единственный вариант, который приходил в голову такому побитому уродцу как Джон. Нежности не существует, после мягкого поглаживания по спине идёт толчок в сторону, разбитые кости и обида. Что-что, а уж это он точно усвоил в своей жизни. – Не, я трогать конечно не буду, но, бля, ты максимально хуево её сныкал, пидора- – Да понял я, понял. Завали, – Джонни прерывает очередной словесный поток и расслабляет кулаки в карманах. Парень не знает насколько слова его приятеля честны. Доверять такому раздолбаю что угодно, тем более что-то такое хрупкое как доверие – смех. Он и сам удивляется почему злость вдруг немного улетучивается, хоть и от чужого наивного выражения лица тянуло блевать. Остаётся только молчать и с кислым интересом пялить на спину басиста, лениво размышляя: если ему в спину тихонько плюнуть, он не заметит? – Джонни, глянь, там кот! Кс-кс-кс. Бледная худая рука тычет в балкон жилого дома совсем рядом с их головами, а тот открыт и там взаправду сидит кот. Его белоснежная шкурка несколько раз дёргается, и непонятно это от ветра или от криков. – Он глухой, Сид, – тускло отзывается Джон. – Че? – Хуй через плечо. Кот белый. Значит скорее всего глухой. Вишес игнорирует его слова, отмахивается и тянется к коту, не переставая звискивающе кис-кискать. Тот и вправду не слышит. Как сидел спиной так и сидит, но пацан упрямый – забирается на небольшой каменный выступ, встаёт на одном уровне с стеклами балкона и мелкими шоркающими шагами приближается к ещё ничего не подозревающему животному. Уголок рта Джонни тут же кисло дёргается в верх скорее в какой-то судороге, чем в улыбке, а голос уставший: – Ой блять ты то куда лезешь с котами говорить, их твоя вонь собьёт с ног. Сид не отвечает, даже не оборачивается, лишь дальше лезет на балкон, но Джон видит его как брови смешно сдвинулись к переносице. Насупился. Под этот шоркающий аккомпанемент и завывания ветра на пустыре в голову только самые дурные мысли лезут. – Пиккалилли! Да ну нахуй... Тут целых две банки! Роттен насмешливо изгибает бровь, его другу и не такое могло в причудится (даже без действия наркоты), но когда парень поднимает руку и на солнце заманчиво сверкает стеклянный бок, рыжий оживляется. А вот это уже интересно. Он не медлит – копирует движения Вишеса, вытягивая носки кед на маленьком выступе, с которого белая краска пеплом летит вниз, шоркает к другу, толкает плечом, так ещё и для пущего эффекта ворчит: – Дай сюда! Я получше тебя разбираюсь, всё детство одни консервы жрал. А Сид и не возражал. Ему было откровенно наплевать на чужую грубость и бесцеремонность, он лишь с блестящими глазами тыкал и тыкал в этикетку, приговаривая: – Ахуеть... что это за марка? В жизни такого не видал, бля буду! Видать дорогущая... Ну чё за рандом – на каком-то открытом балконе первого этажа специально для них стоят консервы. Специально для двух голодных долбоёбов, у которых при одной мысли о тостах с пиккалилли сводит желудок. Какая удача... Сидни ждал какого-то вердикта что-ли, пока кот, наконец заприметив их, начал с нежностью толкаться белой мордой ему в предплечье. Пацан гладил животинку, не отрывая взгляда от банок с овощами и ожидая мнения от своего друга-эксперта-по-консервам. – Ну, на хлеб у нас точно хватит. Можно и намазать. Лукаво заметил Джон без тени улыбки на лице, но внутри все же ухмыльнулся. Этого было достаточно – Сид просиял девятилеткой. Он бы в любом случае стащил еду, о чем разговор, но одобрение со стороны друга ему польстило – всё-таки иногда у них одни мысли на двоих. Парень так рад, что зачем-то снова дёргает плечом, но на этот раз всё же решается и тянется к приятелю – его рука на плече Джона. Почти невесомо, потому что Ричи боится. Это видно для всех, у кого только есть глаза. Для него так прикасаться страшнее и нервознее, чем бросить спирт в скина и поджечь его. Проще выебываться перед толпой озлобленных панков и лезть драться, заранее зная, что проиграешь. И всё же он касается его плеча, перетекающего в шею, молчит и даже улыбаться перестал. Опасное место, беззащитное. Такое не каждому доверишь. Это отрезвляюще, странно до мурашек, но как будто само собой разумеющюеся – так думает Джонни, почти утыкаясь грудью в чужое острое плечо. На лице снова каменная приросшая маска, но сам он думает лишь о том как бы не выронить их находку из погорячевших рук. – Берём? – спросил один. – Берём, – ответил другой. Убегая под крики лысого мужика, хозяина квартиры, наконец увидевшего двух воров на своем балконе, Джон молился, чтобы Сид ничего не проебал. Он был бесхитростен, легко поддавался манипуляциями и так же легко терял чужое доверие. Скажи ему, что теперь модно носить ненавистные ему береты или пришивать кожаную обувь к рукаву куртки, он бы это сделал. Лайдон для него не мама, чтобы оберегать и выслушивать его сопли (ага, ещё какую ванильную фигню заебашить?), но он молился за него как за непутёвого сына или младшего брата – не проеби. Не приноси в их обшарпанную квартирку запах сладкой ангельской шмали, не исполняй настолько, чтобы потом собственные рёбра не собрать. И не трогай эту чёртову записную книжку. Не проеби. Просто не проеби, как проебалась Мэнди, когда в конце песни всё же покончила с собой.