Сезон непрошеных гостей

В последнюю ночь синевирского фестиваля вся компания вновь собралась на кухне Фионы: сама хозяйка, Лукас, Джон и Клара. За отдельным столом молча сидели руководители служб безопасности обеих семей, выполняя роль негласных медиаторов. Их присутствие никого не тяготило — напротив, действовало почти умиротворяюще. Фиона собственноручно подливала в чашки свой фирменный настой. Клара, на удивление, вела себя кротко и даже попросила рецепт сбора. Джон лишь удивлённо вскинул брови: его жена, кажется, до сих пор не знала, где в её доме находится кухня. Начать бы с этого… Но делиться рецептом Фиона не спешила. Она только загадочно улыбнулась: — Хочешь чай — приезжай ко мне. А если будешь вести себя прилично, так и быть, дам немного с собой в дорогу. Вопросов предстояло решить немало, и с чего-то нужно было начинать. Первое, что по-настоящему волновало Джона, — его внук Леонард. Смиту было недостаточно видеть мальчика несколько раз в месяц, в строго отведённые дни. Ему хотелось большего: приглашать его на семейные праздники, участвовать в решениях, касающихся его жизни, и со временем передать ему часть акций своей гостиничной империи. В действиях Джона просматривался строгий расчёт, почти деловой ход, мягкая экспансия. Переписав на Леонарда небольшую долю семейного бизнеса, Джон не столько обеспечивал ему будущее, сколько «клеймил» его как своего, закрепляя за ним официальный статус наследника. Однако и Макс, и Джозеф отнеслись к идее скептически. Быть Смитом — не такое уж благословение. А обеспеченным Донованам подобные жесты ни к чему. Впрочем, здесь могли вмешаться Фиона и Лукас. В последнее время эти двое слишком заигрывали со Смитами, и их мнением ни Макс, ни Джозеф пренебречь не могли. Вторым, но не менее важным пунктом обсуждения была семья Уилла — его дочь и сам Тим. Они по-прежнему жили у Донованов, пользовались услугами их службы безопасности, и, казалось, хозяев это ничуть не тяготило. Дети же и вовсе радовались появлению в доме ещё одного ребёнка. Однако Джон понимал: вечно так продолжаться не может. В этом было что-то неправильное — временное, подвешенное. Здесь решающее слово мог взять Джозеф. Кассандра всё-таки была его родной племянницей, и он считал своим долгом убедиться, что девочка окажется в полной безопасности, если Уилл надумает вернуться в родительский дом. Смиты уже однажды предали собственного сына. Какие гарантии, что однажды они не поступят так же и с внучкой? Постепенно разговор зашёл о судьбе Тымиша Домнича. Обе семьи настолько прониклись его будущим, что незаметно для самих себя уже считали его полноправным членом круга, а значит — имели право планировать его жизнь. ​Все сошлись на том, что Тымишу необходимо поступать в магистратуру. Выбор пал на консерваторию при Университете Альберты в Эдмонтоне. Старшие были уверены: именно там, в академических стенах, он наконец окажется в своей среде. Они верили, что музыка и учёба помогут ему окончательно вернуться к жизни. Предполагалось также, что поначалу Тымиш возглавит местный хор. ​Правда, Фиона, даже ни разу не видевшая его за дирижёрским пультом, уже знала: надолго он там не задержится. Интуиция подсказывала ей, что очень скоро ему станет тесно в рамках камерного коллектива. Она не сомневалась: у Тымиша есть потенциал стать звездой мирового уровня. Иначе этот парень не заинтересовал бы её внука. Макс не стал бы тратить своё драгоценное время на посредственность. Глава службы безопасности Смитов заметно напрягся. Он прекрасно понимал, что вскоре ему придётся взять под контроль ещё одного человека. Это означало привычную, но трудоёмкую работу: проверить прошлое парня — от детдома до фронта и ранения, навести справки о его родственниках и ближайшем окружении, просчитать возможные риски. Опыт ему подсказывал: музыкант ещё доставит немало сюрпризов. Клару, как истинную тревожницу, беспокоили ещё два вопроса. Первый — будут ли у её сына ещё дети? Ответа не знал никто. Но тут же всплывал второй вопрос: не скажется ли заикание Тимофея на развитии её будущих внуков, если они появятся. Клара жила в своём идеально стерильном мире, и «несовершенные» наследники в него никак не вписывались. Фиона, наблюдая за ней, спрятала улыбку в пол. В чём-то она даже завидовала Кларе: насколько ничтожными казались её страхи по сравнению с реальной жизнью. От крепкого настоя мысли всей компании поплыли. Современная вытяжка едва справлялась с плотными клубами табачного дыма. Клара уже потеряла счёт сигаретам — кажется, третья подряд. Жалеть она будет завтра, а сейчас ей было всё равно. Фиона подлила всем нового настоя — бархатно-красного, с терпким послевкусием. Никто не знал, какие «видения» посетят их компанию в следующий миг, но всем было чертовски интересно. Хозяйка плотнее прикрыла занавеску и многозначительно произнесла: — Я знаю, как вылечить заикание. Все мгновенно насторожились. — Но чтобы я взялась за дело, нужно согласие кого-то из близких Тимофею. Фиона пристально посмотрела Джону Смиту в глаза, будто ища поддержку. В её взгляде было что-то властное, гипнотическое. Он, взрослый мужчина, отвёл взгляд. — Не бойся, Джон. Мне не нужна подпись. Достаточно кивка. — Пусть Тимофей или Уильям решают, — хмуро сказал Джон, пытаясь снять с себя ответственность. — Они не могут, — отрезала Фиона. — На то есть уважительные причины. Джон молчал, и Фиона, видимо, решила: молчание — это «да». — Говорят, подобное лечится подобным. Слушайте же, — Фиона понизила голос до вкрадчивого шёпота, от которого по спине Клары пробежал мистический холод. — Здесь, недалеко в лесу, течёт ручей. В это время года он часто пересыхает, но я давно там устроила тихую заводь. Летом вода в ней ледяная, а зимой она никогда не замерзает. Я развела в ней вьюнов, привезенных из Европы. Так вот нужно набрать оттуда воды и внезапно выплеснуть её на Тимофея. Он, конечно, испугается… но обязательно выздоровеет. ​ Джон вытаращил на Фиону глаза. Да, он чувствовал себя пьяным, но не настолько, чтобы соглашаться на подобное безумие. Стоит только позволить ей действовать — и последствия могут оказаться самыми непредсказуемыми. А отвечать за них, разумеется, придётся ему. — Нет… — неуверенно сказал Джон. А вот его жена — Клара, напротив, заметно оживилась, попав под дурное влияние Фионы. Она подумала, что если уж невозможно сделать из её родного сына гетеросексуала, то пусть хотя бы у его партнёра не будет проблем с речью, от которых он так страдает. И перед людьми тогда не будет так стыдно. До рассвета оставалось не больше часа. Фиона торопила. И вся компания, подстрекаемая её напутствиями, но больше таинственным напитком двинулась в лес. Той ночью важная дама Клара Смит, кажется, «опустилась» окончательно. Она натянула на себя чьи-то мужские брюки и влезла в огромные резиновые сапоги, нашедшиеся в доме Фионы. Всё это великолепие дополнял помпезный зонт, который она зачем-то прихватила с собой, и который в сочетании с новым стилем выглядел по-прежнему нелепо. Таинственно перешёптываясь и как-то совсем по-дурацки хихикая, эти взрослые, абсолютно солидные люди продирались сквозь заросли. Где-то из самой глубины леса на них пялилось лесное зверьё, остолбеневшее от масштаба человеческого безумия. Но компания, подгоняемая Фиониным чёртовым зельем, шла чётко по намеченному маршруту, пока наконец не вышла к тихой заводи… ——— Владения Донованов тесно граничили с землями Фионы, но от остального посёлка были отрезаны старым храмом с погостом. Поздно вечером Уильям и Тимофей прогуливались у самой кромки леса. Сюда редко забредали случайные прохожие, а звуки фестиваля доносились лишь приглушённым эхом. Но Тим каждый раз болезненно каменел, когда ночное небо рассекали залпы фейерверков. Он, наверное, был здесь единственным, кто не чувствовал восторга от праздника. Уилл понимал — это отголоски войны, и ему до боли хотелось пожалеть Тима, спрятать, накрыть собой. Но делать это не стоило. Тиму нужно привыкать к новой, мирной реальности: к шумным праздникам, к радости на человеческих лицах. Здесь никто не станет менять правила ради одного человека. Напротив, Уилл не раз наблюдал, как самодовольные обыватели, уловив акцент Тимофея, демонстративно включали на телефонах записи сирен или прилётов. И что бы ни творилось на душе у Тима, ему приходилось терпеть и не ввязываться в ссоры, пока его положение в этой стране оставалось шатким. Стояли последние дни синевирского лета, но эта ночь выдалась необычно тёплой. Тимофей и Уилл долго бродили среди вековых деревьев, держались за руки, рассматривали звёзды. В конце концов они устало завалились в стог сена, что стоял рядом со старым донованским домом. В этом доме, уже давно ставшем семейной реликвией любил коротать свои ночи Николас. Каким-то невероятным чутьём он почувствовал близость парней и принёс им несколько стёганых, набитых шерстью одеял. Расстелил их прямо на сене. А Уильям всё не переставал удивляться прозорливости этого чёрного человека. В детстве он люто его ненавидел. В памяти на всю жизнь отложилось, как жилистая, сильная рука Николаса проходилась ремнём по его детской заднице. Но ведь было за что. Кому-то ведь нужно было остановить того мелкого засранца, которым он был когда-то, если собственные родители не видели в его поведении ничего плохого. Теперь же Уильям смотрел на Николаса с благодарностью и уважением. Он, едва дождался, когда Николас скроется в доме и прижал Тима к себе, всё ещё до конца не веря, что они теперь вместе. Он был по-настоящему счастлив — так, что даже боялся шевельнуться, чтобы не спугнуть это счастье. Он и сам не понимал, чем заслужил такое. Ведь никогда не считал себя хорошим человеком. Несколько соломинок попали Тимофею под воротник, и тот тихо рассмеялся. Уильяму нравилось, что его партнёр способен на живые, настоящие эмоции — несмотря на всё, что ему пришлось пережить. Он заботливо расстегнул ему рубашку и сдул мешавшие соломинки. И тут же почувствовал его руки у себя на ширинке. Когда-то — он уже и не хотел вспоминать когда — Уильям больше всего боялся, что у них не получится нормальной интимной жизни из-за травм Тимофея. Но тот оказался очень даже заинтересован в сексе и явно любопытен. — Это так не получится? — спросил сам себя Уильям и потрогал начавший твердеть член Тима. ​— Что? — Тим не понял вопроса. Но недопонимание длилось недолго. Он уже хотел. В нём проснулось нечто древнее, животное. Он первым рванулся навстречу, нашёл губами рот Уилла и впился в него. ​Он был голоден. Уиллу казалось, что сексуальный голод не покидает Тима никогда. Он и сам с того мгновения, как у него появился Тим, стал испытывать этот голод постоянно. Пальцы Тима ввязались в неловкое сражение с пряжкой ремня и Уильям бросился ему на помощь, лихорадочно освобождая себя от брюк. От рубашки. От всей одежды, которая казалась ему сейчас неуместной. ​Абсолютно нагой, Уилл растянулся на мягком одеяле, ощущая всем телом холодный шёлк оббивки и лёгкий ветер. Он жёстко вдавил пальцы в плечи Тима, вынуждая его опуститься ниже. Тим подчинился мгновенно, признавая над собой эту власть — словно то, что он собирался сейчас сделать, было для него чем-то привычным уже много лет. ​Ему нравилось ощущать во рту горячую, живую плоть, перекаты вен под кожей, резковатый вкус мужчины. Даже властный, требовательный ритм Уилла ему нравился. Лишь когда контакт становился слишком интенсивным, Тиму сложно было терпеть. Но Уилл всегда чувствовал этот предел. Он никогда не доводил до крайности. ​Все оборвалась внезапно. Когда Уилл резко отстранился, Тиму на несколько секунд стало пусто. Но он доверял Уиллу. Он знал, что сейчас будет что-то более интересное. Уильям перевернул Тима на лопатки и привычным, уже отточенным движением бережно согнул его искалеченную ногу в колене. Они всё ещё были стеснены в движениях и выборе поз. Уильяма снова накрыла острая жалость, такая, что он замер. Он стал болезненно осторожным. Пальцы касались кожи едва-едва, словно проверяя: не больно ли? не слишком ли? Но Тим сам потянулся навстречу, направляя его руки, требуя большего. Когда пальцы Уилла добрались до самой глубины, до того самого нервного узла, Тим вздрогнул. Приятная волна наслаждения разлилась по его телу, и он жадно толкнулся вперед. Ещё раз… Но скоро ему стало мало одних лишь ласк. Он, заикаясь, попросил Уилла войти. Уилл властно перехватил его за бёдра, заставляя шире раздвинуть ноги. Подавшись вперёд, он вошёл в него, и они начали двигаться навстречу друг другу резко, почти зло. Уилл едва успевал за этим безумным ритмом. Он чувствовал, как напрягались мышцы Тима — горячие, влажные от пота. Его Тим. Уильям накрыл ладонь Тима своей, мягко направляя её вниз. — Можно, — горячо выдохнул он. — Со мной можно всё. ​Тим послушался. Его пальцы заскользили по собственному члену — сначала робко, а потом уверенно. И это зрелище завело Уилла ещё сильнее, хотя казалось, сильнее уже невозможно. Он смотрел на Тима с нескрываемой гордостью — на то, как тот старается, как отбрасывает стыд и легко отдаётся безумию. Когда разрядка накрыла Тима, он до боли впился зубами в плечо Уилла и тот сдался, больше не в силах сдерживать собственный оргазм. …Уилл лежал неподвижно, вслушиваясь в то, как Тим отчаянно пытается восстановить дыхание. Его тревожило, как быстро его мальчик уставал — эта хрупкость каждый раз напоминала о том, какой ценой Тим возвращался к жизни. Когда грудная клетка перестала судорожно вздыматься, Уилл прильнул к нему и бережно, по одной, вытянул из волос запутавшиеся травинки. ​Тим слабо улыбнулся, словно извиняясь за свою усталость, и в этом взгляде было столько доверия, что у Уилла перехватило горло. Он бережно запахнул одеяло; прохладный шёлк подкладки на мгновение коснулся разгоряченной кожи, прежде чем тяжелая ткань укрыла их обоих, создавая кокон, дарящий тепло и защиту… ​Тимофей привычно вздрагивал во сне, и Уилл нежно успокаивал его, шепча что-то на ухо. Этой ночью Тимофею снова снилась Украина. Как и всегда, он плакал во сне — беззвучно и горько. В этот раз ночные мороки завели его совсем далеко — в самое детство. ​Туда, в те времена, когда у усыновившей его семьи родился собственный ребёнок и Тима вернули в детдом. Сначала это стало сокрушительным потрясением. Но позже он привык и к казенным стенам, и к таким же брошенным детям, и к уставшим лицам воспитателей. ​Но однажды пришёл человек. И даже это хрупкое, сомнительное спокойствие рухнуло. ​Он долго и тяжело осматривал воспитанников. Тымишу даже во сне стало до смерти страшно, что его снова заберут. А как известно, то, чего боишься сильнее всего, случается именно с тобой. ​Человек указал на него пальцем: — Возьму этого. Он похож на моего сына. Будет играть с ним. ​Желания Тимофея никого не интересовали. Кому он нужен: безликий, убогий, нежеланный? В доме того человека детей было много. Все шумные, кричащие, толкающиеся… Тимофей хотел лишь одного: спрятаться под одеяло, туда, где тепло и безопасно. Он свернулся в позу эмбриона и… Резкий, парализующий холод пронзил Тимофея до самых костей. Грудь будто стянуло тугим обручем — воздуха не хватало. Он захлёбывался, словно тонул в ледяной воде. ​«Ненавижу этот мир», — подумал Тим и вскочил на ноги, задыхаясь. ​Светало. На мокром сене извивались и пронзительно, почти по-человечьи пищали длинные твари с ярко-жёлтыми полосами вдоль скользких тел. ​Рядом суетился перепуганный Уилл. По его лицу Тим сразу понял: Уилл боится не за себя — за него. ​— Змеи… — выдохнул Тим, абсолютно не заикаясь. — Кричащие змеи. Что это такое, Уилл? Почему они здесь? ​Уилл бросился к Тиму, стараясь перехватить его ледяные руки, успокоить, удержать в реальности: — Не бойся. Я рядом, Тим… Это не змеи, это всего лишь рыба. Правда, дрянь какая-то редкостная… ​Вдалеке, в лесной тени, мелькнула странная компания, а ближе всех — Фиона. Ведьма совсем обезумела. ​— Сука! Тварь! — в ярости заорал Уильям ей вслед. ​Но та лишь издевательски расхохоталась в ответ. Уилл, собиравшийся уже броситься в погоню за Фионой и разобраться со всей этой пьяной компанией за их безумные выходки, вдруг замер как вкопанный. До него только сейчас дошло. Голос Тима звучал чисто, без мучительных пауз, легко и свободно. И это было самое прекрасное, что Уилл слышал в своей жизни. ​— Тим?.. — Уилл медленно обернулся, забыв и про рыбу, и про Фиону. — Ты ведь сейчас ни разу не запнулся. Как у тебя это получилось? ​— Не знаю, — Тим растерянно моргнул, сам удивляясь себе. ​Он уже и не помнил, когда в последний раз слова давались ему так легко — без удушающего спазма в горле, чисто и гладко. Ведьма тем временем, подхватив ведро, удирала так прытко, что её было не догнать — а иначе Уилл точно запустил бы в неё чем-нибудь тяжелым. Он ещё крепче прижал Тима к себе, гладил по спине, убеждая, что всё позади. Что эти Донованы вместе с его родителями окончательно спятили от своих странных чаёв. И вдруг Уилл поднял голову и столкнулся взглядом с отцом. Джон стоял неподалеку, глядя на них с удивлением, в котором сквозило странное, глубокое понимание. Уиллу стало не по себе от этого взгляда. ​— Пошел вон отсюда! — выкрикнул он, заслоняя собой Тима. — Я… Я только рыбку заберу, — растерянно пробормотал Джон. — Давно мечтал завести домашних животных. Фиона сказала — вьюны… Вьюны предсказывают погоду. Перед бурей будут метаться себе по аквариуму, пищать, безобразничать… Люблю безобразия. ——— Тем временем Фиона шла по дороге, припрыгивая, пританцовывая и размахивая пустым ведром, словно маленькая девчонка. Она весело затянула странную песенку: ​— Була в мене парова машина… Я її продала… Продала! ​Фестивальные гости, заночевавшие в Синевире и имевшие несчастье пересечься с ней в этот час, испуганно шарахались в сторону. Спросонья им казалось, что это галлюцинация после вчерашних возлияний, но вскоре до них доходило: у этой леди «дурь» была куда интереснее и качественнее их собственной. ​А вот местные жители, завидев ведьму, обреченно сворачивали с дороги. В Синевире еще помнили старое поверье: женщина с пустым ведром приносит несчастье. А если это не просто женщина, а Фиона — пиши пропало. Здесь знали: если она что-то затеяла, то пойдет до конца, и на пути у неё в такой момент лучше не стоять. ​Никто из них не догадывался, что под маской мнимого безумия Фиона лихорадочно разрабатывает новый, самый хитрый шахматный дебют. Она твердо решила наконец уделать этого Ульриха, а в его лице — унизить весь мужской род, доказав свою интеллектуальную мощь. ​Не колдовством единым… ​К О Н Е Ц