Тринадцать дней до твоей смерти

— А ну-ка, маленький проказник, слезай с дерева! — Модди как можно более грозно смотрит на мальчишку, хмурит брови. — Не слезу! — вцепляется в ствол Кшиштоф. — Ты меня ругать будешь! — Не буду, — миролюбиво произносит он. — А вот если мне тебя оттуда снимать придётся, я рассержусь. Или Пугоду расскажу, что ты опять на его яблоню забрался. — Не надо! — искренне пугается ребёнок. — Я слезу сам, честно! — Вот и слезай, — поторапливает крестника Модди. — Или застрял? — Ха! — тут же становясь подозрительно похожим на Жирафа, презрительно фыркает Кшиштоф, а потом хватается за ветку повыше и ловко спрыгивает, мягко приземляясь на траву. Яблоня ему вслед качается, будто прощаясь, и Модди, если честно, ни капли бы не удивился, если с ветки сейчас яблоко упало прямо в детскую ладошку. Птицы удачливые, это факт; а вот таким маленьким и счастливым мир, кажется, и вовсе благоволит, капризы исполняет. Кшиштоф осторожно смотрит, изучает, взглядом щупает, гадает — злится взрослый или нет? — Ну пойдём, расхититель гробниц, — усмехается в бороду Модди и протягивает мальчишке руку. Тот с важным видом свою ладошку вкладывает и шагает послушно, степенно — что удивительно, вообще-то, обычно он вприпрыжку передвигается или вообще бегом. — Я правда-правда все марки соберу! Ну так случайно получилось! И новые найду! И… — он хорохорится, горячится, и Модди посмеивается только. — Вот вырасту и тебе привезу столько марок, закачаешься! — Для начала собери те, что уцелели, — вздыхает он. — Сложишь всё в коробку, а потом вместе сортировать будем заново, договорились? — Договорились! — тут же веселеет Кшиштоф. «Преступление» было таковым: Кшиштоф, гостивший у них вот уже вторую неделю, пробрался в кабинет Модди и в понятной одному ему игре распотрошил альбом с марками. А потом случайно разлил на них сок, пытался вытереть, но в результате сделал только хуже. Затем, по всей видимости, в окно подул ветер, отчего часть марок разлетелась по полу, и, скорее всего, в этот момент Кшиштоф и сбежал из дома, чтобы спрятаться в дальнем углу сада. Тут его Модди и обнаружил — сидящего на ветке, как птенчика — сравнение, между прочим, совершенно естественное, поскольку Кшиштоф — птица. Когда Нео и Жираф всё-таки решились на усыновление, в семью они взяли именно птицу, как и хотел Нео — двухлетнего малыша с необычайно зелёными глазами. Пугод настоял на крещении, в котором Жираф сомневался, в крёстные, поддерживаемый Нео, пропихнул Модди, в очередной раз заявив, что только ему, хранителю, такое по плечу, а сам загадочно щурился, будто знал куда больше, чем остальные, но делиться мыслями не собирался, даже когда Модди «допытывал» его и через связь, и более… прозаичными методами. — Ну Модди, ничего я не знаю, — повторял Пугод. — Догадываешься, — убеждённо возражал он. — И молчишь. — Я просто за него счастлив! — протестовал муж и деловито пересаживался к нему на колени. — У него и родителя два, и дядя с крыльями, и хранитель в крёстных… Ну ты просто представь, каким он вырастет! — Главное, чтобы здоровым, — вздыхал Модди и сдавался из раза в раз. — И чтобы своего хранителя нашёл и не погиб! — Рано об этом думать, — отмахивался Пугод, беззаботно жмурясь от летящих касаний губ. — Всё у него хорошо будет, я уверен! Уверен в этом один только Пугод — к Модди за последние полгода Жираф наведывался трижды, и все разы делился своими переживаниями по поводу того, что сын ошибётся, что сын не встретит хранителя вообще и улетит восвояси. И Модди мог бы сказать, что они сами выбрали птицу, что всегда знали о рисках, но вместо этого только утешал и успокаивал, говорил, что до этого ещё далеко, что от судьбы в любом случае не уйдёшь, а птицу на земле не удержишь — хотя сам за крестника искренне волновался. — А дядя Пугод уже вернулся? — вскидывается Кшиштоф, заглядывает в глаза преданно, и Модди улыбается. Мальчишке уже десять лет — всё ещё малыш, конечно, в их глазах, но иногда кажется, что он чересчур взрослый, а время слишком неумолимо ползёт вперёд. — Скоро должен прилететь, — послушно отвечает Модди и, не удержавшись, ерошит золотистые волосы на макушке. — Твои папаши уже вечером приезжают, кстати. Соскучился? — Конечно! — звонко откликается Кшиштоф и оживляется окончательно — понимает же, засранец, что на него не злятся всерьёз, и пользуется добротой на полную катушку. — А можно я тоже буду шашлыки жарить? — Можно, — благосклонно кивает Модди и поднимается на веранду. — Но сначала марки соберёшь! — Это само собой! — бодро соглашается Кшиштоф и отрывается от него, ускоряется. — Прямо сейчас и начну! Он, перепрыгивая через ступеньки, летит на второй этаж, хлопает дверью в кабинет, и Модди ему вслед смотрит, посмеиваясь. Эту дачу они с Пугодом купили в прошлом году, и на летний период это их практически постоянное пристанище — после городской суеты приятно оказаться в подобном месте, потому что двор уходит в лес, а в километре отсюда — небольшая, но звонкая и чистая речка. Может быть, это уже старость о себе заявляет, но даже садово-огородные труды теперь вселяют лишь тёплое, приятное умиротворение. В храме служат новые пары птиц и хранителей, что позволяет Пугоду трудится там гораздо реже и на правах старшего требовать себе долгие отпуска — а его вся мелочь крылатая уважает, восхищается, да и Диамкей, всё ещё занимающий свой пост, ценит. По мнению Модди, его птице в целом отказать невозможно — думаете, он за эти пятнадцать лет не пробовал? Сотни раз, и ни одного успешного! Ну, может, и были какие мелочи и уступки, но это просто Пугоду выгодно было, обманываться не стоит. Модди и не против — он счастлив, когда муж счастлив, и капризам его потакать несложно, уж не звезду с неба всё-таки просит, хотя если бы захотел, Модди бы всё сделал, чтобы её в любимые руки вручить. На душе становится теплее, и на лицо скользит улыбка — Пугод приближается, ещё чуть-чуть, и еле слышное хлопанье крыльев станет громче. Модди не двигается, притворяется, что ничего вокруг не замечает и слишком занят осмотром стола на веранде, который они только-только покрыли новым слоем краски. Шаги у Пугода кошачьи, неслышимые, и всегда забавно сравнивать его с котом, когда по природе он птица. — Что, даже не соскучился? — раздаётся из-за спины, а в следующее мгновение на него запрыгивают, на груди руки сцепляют, а на пояснице лодыжки скрещивают. Модди выпрямляется, подхватывает его и оборачивается украдкой, чтобы хоть как-то лицо Пугода видеть. — Ты улетел пять часов назад, — напоминает он, и муж фыркает, ластится, трётся виском о щёку и хихикает, когда борода щекочет ему кожу. — А вот я по тебе соскучился! — Я тоже, чудо, — признаётся шёпотом Модди. — Слишком привык тебя чувствовать постоянно. — Минусов не наблюдаю, — смеётся Пугод, целует его звонко в кончик носа и крыльями хлопает, через секунду повисает вверх тормашками, глазами медовыми глядит и улыбается — счастливый, ни капли не постаревший, это у Модди седина пробивается, а Пугод выглядит возмутительно молодо. Может, потому что птица? — Где Кшиш? — В моём кабинете, марки собирает, — безмятежно откликается Модди и нежно касается манящих губ на мгновение. — Как там в храме дела? — Скукотища! — отмахивается Пугод и всё-таки изволит принять нормальное положение в пространстве. — Нео написал, что им ещё два часа ехать, надо уже готовить что-то, а то они голодные приедут… — Мы с Кшиштофом шашлык жарим, — сообщает Модди. — Но это попозже. Ты в доме хозяин, давай, решай. — С чего это я в доме хозяин? Я такой же хозяин, как ты! — несерьёзной яростью блестит Пугод. — И вообще, ты лучше меня готовишь! — Ну овощи запеки, они у тебя отлично всегда выходят, — предлагает Модди, и Пугод подвисает, задумываясь, потом улыбкой сверкает и в него впечатывается, льнёт опять. Правда ведь скучал — пока был там, в нескольких десятках километров, и на крыльях до храма долететь тоже не как два байта переслать, а уж и одному, без хранителя… Это сейчас для Пугода подобное несложно, он уже опытный, умелый, а раньше тяжело было, он уставал и жаловаться не смел, но Модди всё видел и поддерживал изо всех сил, помогал и плечом к плечу рядом стоял, напоминая, что всегда тут, всегда охранять готов. Хранитель же, ну. — Я всё собрал! — торжественно объявляет Кшиштоф, скатываясь по перилам. Ойкает, замечая Пугода, радостно подлетает к нему и обнимает со спины. Пугод беспомощно застывает, потом, пораздумав, крылья втягивает — Модди смеётся, на них глядя, отходит вежливо. — Что, сегодня на яблони не покушался? — строго спрашивает Пугод, и мальчишка мотает головой, бросает быстрый взгляд на Модди. — Не покушался, — подтверждает он, давя усмешку. — Мы сегодня вдвоём паиньки. — Ну-ну, — фыркает муж и отстраняет Кшиштофа от себя. — Ладно, шагайте на кухню, там Жираф с Нео уже на подходе, у нас пир на весь мир будет. Кшиштоф хихикает, но слушается, цепляет крёстного за руку деловито, и Модди извиняющеся пожимает плечами, мол, сам видишь, ребёнок приказал за ним следовать. Пугод только машет рукой и уходит вглубь дома, в душ, кажется. — А десерт будет? Я могу сбегать и мороженое купить! Или сами заморозим лёд, у нас же фруктов много! — У нас вроде валялось в морозилке мороженое, — бормочет Модди, но Кшиштоф смущённо кашляет. — А, понятно, уже не валяется, да? — Возможно, — хитро щурится крестник и забирается на столешницу. Модди уже отчаялся его научить сидеть нормально, а не забираться на самую высокую доступную поверхность — судя по всему, это просто птичьи особенности, Пугод подобным тоже страдает. Правда, его любимое место обитания — это плечи Модди, так что возражать тут было бы глупо, хранитель же, как никак. — Нам точно десерт нужен? — вздыхает он, и Кшиштоф расстроенно прячет взгляд, кончики губ опускает. — Ладно-ладно! — тут же сдаётся Модди. Качает головой, сам себя осуждая за такую мягкотелость. — На, — вручает он купюру. — Сдачу себе оставишь. — Ура! — радостно спрыгивает Кшиштоф, на секунду впечатывается подбородком в живот. Кричит: — Я скоро вернусь! — и выскакивает за дверь. Модди ему вслед только посмеивается, потом решает, что он крёстный, ему можно изредка баловать любимого и единственного крестника! — Куда Кшишу подевал? Съел? — возникает на кухне Пугод, наряженный в одну из своих огромных рубашек, которые он не застёгивает никогда, а носит, кажется, и вовсе только для приличия. — Зажарил, — шутит Модди. — На ужин жаркое из птички. — Во ты злюка какая, — глубокомысленно изрекает Пугод и проскальзывает мимо него к холодильнику, принимаясь размышлять, что бы такого приготовить, чтобы друзья ошалели от гостеприимства. Готовка вместе давно вошла в привычку, была ещё одной формой любви, способом сказать «я рядом» — обнять со спины, когда тянешься за специями; коснуться губами щеки мимолётно; подать полотенце, когда руки мокрые; убавить огонь по неозвученной просьбе, считываемой и без слов. Кшиштоф возвращается шумно — его бег слышен со двора, и они переглядываются, улыбаются умилённо. — А я вернулся! — гордо объявляет мальчишка и сгружает все упаковки мороженого в морозилку. — С чем помочь надо? Шашлык будем жарить? Костёр надо развести? — Вот это растропный у нас помощник, — улыбается Пугод и треплет Кшиштофа по макушке. — Модди, идите во двор, я тут и сам справлюсь. Модди кивает, велит крестнику найти упаковку сухого горючего, а сам к мангалу шагает, угли, оставшиеся с прошлого раза, проверяет, досыпает новые. Кшиштоф скачет рядом, палки поджигает в костре и носится с ними, как с факелами; Модди периодически напоминает, что это опасно, но не сильно наседает — верит в благоразумие крестника, а играм препятствовать не хочет. — Всё, угли готовы, тащи шампуры! — объявляет он через время, проведя ладонью над мангалом. На этих самых шампурах они успевают «пофехтовать», прежде чем рядом возникает разъярённый таким произволом Пугод и приказывает отставить это безобразие. Приходится прерваться, насадить мясо и только потом продолжить — уже втроём, правда, но с Пугодом это становится сложнее — тот не преминет пользоваться крыльями, отчего «уколоть» его практически невозможно, и Модди с Кшиштофом теснят его, только вдвоём удаётся коснуться. — Вот это у вас тут бои! — насмешливо звучит издалека голос Жирафа, и мальчишка тут же бросает «оружие», кричит «папа!» и бежит навстречу, запрыгивает на отца и смеётся громко, заливисто. Пугод успевает подобрать его шампур, побуждает Модди проверить мясо и только потом навстречу друзьям шагает. Впрочем, торопиться было бы точно необязательно — стоят втроём вплотную, и Кшиштоф их за шеи обнимает, щебечет что-то звонко, то ли вопросы задаёт, то сам кучу всего рассказывает. Жираф стоит загорелый, с мелкими косичками — в прошлом году после отпуска он с дредами вернулся, так что к экспериментам с волосами никому не привыкать. Нео гордо носом облупившимся сверкает, покрасневшими щеками, и они составляют интересный контраст, конечно, но выглядят гармонично, счастливо, отдохнувше. — С возвращением! — кричит им Модди издалека, возвращаясь к работе: снимает готовый шашлык и насаживает сырое мясо на шампуры. Он вытирает ладони, когда к нему приближаются Жираф и Нео с Кшиштофом на руках, приветствует друзей. — Как Кшиштоф? Не шалил? — уточняет Жираф первым делом. — Ну пап! — смущается крестник, и Модди смеётся. — Он умница, — убеждённо отвечает он. — Давайте, возвращайте мне работника, нам ещё на стол накрывать. Нео и Жираф уходят в дом вместе с Пугодом, вещи переносят — они в гостях останутся ещё на пару дней, и только потом втроём уедут. За стол они все усаживаются через пятнадцать минут — шашлык остыть ещё не успел, но уже и не горячий, чтобы рот обжигать. Нео и Жираф каждый год уезжали в отпуск вдвоём, без сына, «чтобы романтику поддерживать» — привозили сувениры, конечно, и с Кшиштофом тоже путешествовали, но летом обязательно его отдавали им — «ты крёстный, так что неси ответственность!» — а сами устраивали «медовую неделю». — Вот, а потом они Жирафа охомутали, он вместе с местными танцевать пошёл, ни бе ни ме не понимает, зато выше всех подпрыгивает! — Тебе понравилось! И мне венок на шею подарили, — хвастается он в ответ, и все смеются. — Мы его потом в море, правда, утопили случайно. — Знакомство с местной культурой прошло отлично, я так погляжу, — резюмирует Пугод. Было тепло — и на душе, и просто так, потому что погода хорошая. Послезавтра на дачу ещё и мама приезжает, будет очень и очень весело, и лето вокруг плещется счастьем, радостью, отдыхом. Разговор потихоньку затихает — они были бы не против и поболтать побольше, но Кшиштоф засыпает, прижавшись к Жирафу, и тот заботливо сыну перебирает волосы, не замечает взгляда, которым на них двоих Нео смотрит, но Модди не улыбаться не может — потому что помнит ещё, как они ссорились и обижались, и вот такая идиллия в жизни друга радует безумно. Его собственное счастье забирается молча на его колени, льнёт, и руки сами собой его крепко-крепко обнимают. — Знаешь, — негромко говорит Пугод, голову поднимает, звуком щекочет шею. — Я иногда не верю, что это всё, — он обводит ладонью притихшую веранду, — что это моя жизнь. Что у меня есть замечательные друзья, что твоя мама меня сыном называет, и что у меня есть ты! Я точно этого заслуживаю? — Точно, — уверенно отвечает Модди, ещё крепче к себе притягивает, через связь напоминает, что рядом, что любит, что никуда и никогда не уйдёт. — Ты всего мира заслуживаешь, чудо. — Зачем мне весь мир, если у меня есть ты? — нежно спрашивает Пугод, почти шепчет. Модди вместо слов целует его ласково, аккуратно, улыбается, губами к губам прижимаясь, и его нежность переполняет, которой он делится, чужую душу укутывает теплом, ощущает, что в ответ в него вплетаются так же отчаянно, с такой же самоотдачей. — Мы Кшиштофа отнесём в спальню, — окликает их осторожно Нео, и они вдвоём вздрагивают, отодвигаются немного. — Можно выпить по-взрослому, — предлагает Жираф, прижимаясь щекой к плечу мужа, потом зевает. — Но недолго, а то мы с дороги уставшие. Нео закатывает глаза, собирается, кажется, что-то сказать, но в итоге молчит, лишь кивает. — Да давайте лучше завтра посидим, всё равно на работу никому не надо, — решает за всех Пугод. — Тогда спокойной ночи, — кивает головой Нео и следует за Жирафом. Для их семьи отдельная спальня есть — вообще-то гостевая, да, но гости разнообразием всё равно не блещет, да и дом большой и просторный, места всем хватает. Они молчат некоторое время, обнимаются только, друг к другу жмутся. — Тоже спать пойдём, может? — тихо предлагает Модди, зарывается в его волосы ладонью, перебирает осторожно. — Ты устал после полёта. — Вообще-то… — Да, ты умелый, но всё равно устал, я же чувствую, — перебивает его он. Целует в висок. — На руках донести? — Ну донеси, — милостиво фыркает Пугод, позволяет поудобнее его перехватить и свет выключает. — Блин, там посуду бы хотя бы в раковину отнести… — Тогда спрыгивай, — насмешливо советует Модди. — Хозяйственный ты мой… — Да, твой! — задорно хихикает Пугод и собирает тарелки деловито, на кухню быстро уходит. Модди следует за ним, уговаривает сразу всё помыть, чтобы проснуться в любое время, и в итоге они в спальню приходят только через полчаса, зато уверенные в том, что спать могут до упора — Кшиштоф теперь с отцами, пусть они его и кормят, и развлекают. Пугод рубашку стягивает и крылья распахивает, ещё раньше, чем Модди включает ночник, заставляет их засиять, и сам улыбается счастливо, довольно. Это просто очередной день — без работы, правда, но ничего особенного ведь, а сердце всё равно в счастье утопает. Пальцы зарываются в перья, и Модди знает, что у него во взгляде сплошное восхищение плещется, и Пугод в нём купается, отчего беззвучно хихикает. — Ты же не обидишься, если мы просто ляжем спать? — спрашивает он, и Модди беззлобно стучит согнутым пальцем по лбу. — Вот ещё чего придумал, обижаться! Меня самого на секс не хватит, да и настроения нет на это… — Ну и хорошо, что мы с тобой сходимся, — подмигивает Пугод и валится на кровать, крыльями шевелит и только потом их втягивает. — Всё, иди сюда, желаю тебя обнять и уснуть! — Есть, ваше величество, — салютует Модди и укладывается рядом, объятия распахивает. Пугод привычно в них устраивается, выдыхает громко и шепчет: — Модди, а я тебя люблю! — Я тебя тоже люблю, — Модди находит его руку и целует обручальное кольцо, которое Пугод не снимает, кажется, никогда — слишком любит хвастаться своим мужем и хранителем. — Приснишься мне? — Постараюсь, — поддерживает шутку Пугод и жмурится, щекочет ресницами кожу. — Доброй ночи, Модди. — Доброй ночи, чудо, — улыбается он, и темнота под веками, раскрашенная светящимся пером, мягко его к себе принимает. Пугод ему в эту ночь и правда снится.