Тринадцать дней до твоей смерти

Голую спину отчётливо припекает солнце. До этого оно было менее настырным — наверное, потому что раннее утро располагает к медлительности и сонливости, а сейчас уже пора знать честь и начинать работать в полную силу. Модди хмыкает и задумчиво провожает взглядом девушку, спешащую на пляж. Вокруг неё приятный, золотистый ореол, спокойный и уравновешенный — чутьё подсказывает, что тип связи у неё — отражение, а вот закреплённое или нет — пойди пойми, подходить и спрашивать неловко, издалека цвет отметины на запястье не разглядишь, а напрягаться и стараться рассмотреть, сколько линий от души отходит, откровенно лень. Он на отдыхе, в конце концов, имеет же право полениться! Путь до их домика пролетает незаметно — Модди мимолётно сожалеет о том, что не додумался захватить с собой бумажник и теперь не может даже заскочить купить что-нибудь на завтрак. Впрочем, Пугод и до обеда проспать способен, так что вполне возможно, что он успеет трижды смотаться до ближайшей пекарни — местная выпечка им обоим понравилась, а пара лишних килограмм никому не повредит. Он как в воду глядел — Пугод всё ещё посапывал, подмяв под себя подушку и раскинув крылья во всю ширь кровати. «Ночные недержания», как прозвал Модди спонтанное раскрытие его крыльев во сне, прекратились уже давненько — но иногда, в моменты полного расслабления, такое происходит и сейчас. Будить мужа Модди, конечно, не собирается — только целует ласково в растрепавшиеся кудри, втягивая в себя незабвенный цитрусовый запах, и скользит довольным взглядом по спине. Ему вторит шаловливый солнечный лучик, которому даже позавидовать можно — касаться медовой кожи одно из лучших занятий на свете. Особенно если проворачивать подобное губами. Порыв завалиться к Пугоду в постель и разбудить поцелуями, лаской или минетом приходится благородно подавить и, захватив деньги, выскочить наружу — у них будет ещё целая неделя отдыха, всё успеется. Позади три дня путешествия на скоростном лайнере, страдания от морской болезни, ежедневные вечера в салоне и азартные игры, где Пугоду везло, как утопленнику, и в итоге Модди всерьёз начал опасаться, что того по-тихому прирежут где-нибудь в углу за очередной выигрыш в рулетку с покером. Острова встретили их блаженным спокойствием и просто райской атмосферой — домик располагается чуть в отдалении от остальных и уж совсем отдельно от территории остального отеля с базовыми штуками по типу бассейнов, баров и стандартных номеров. Оба засчитали это как плюс — тишина и приватность обеспечена. Модди огибает плетёную ограду, служащую границей чисто формально — в местах виднеются дыры, и даже ребёнок мог бы сломать прутья при должном усилии. Как такового города на выбранном ими острове нет — только два крупных и соперничающих друг с другом отеля да небольшая деревушка, зарабатывающая на заинтересованных местной культурой туристах баснословные суммы. Туда он и направляется — в самом центре есть пекарня очаровательной семьи, пожилую главу которой Пугод настолько очаровал, что она снабдила их целой корзиной свежей выпечки в подарок — помимо той, что они купили. Возможно, это был просто продуманный рекламный ход — иначе почему Модди тащится в самую рань, к открытию пекарни, только чтобы приобрести впечатлившие их обоих небольшие рулетики из слоёного теста — чем-то похоже на смесь круассанов и бонди, местного лакомства из кокоса. Первые тут были слишком пресными, вторые — чересчур приторными, а вот это комбо стало идеальным балансом. План оказывается безукоризненно исполнен — ему желают хорошего дня, с улыбкой спрашивают о настроении, и Модди благодушно поддерживает пустые светские беседы, а потом, осторожно размахивая бумажным пакетом, возвращается в домик. Пугод — что предсказуемо, конечно — всё ещё дрыхнет, хотя вырубился раньше него вчера, так и не досмотрев фильм. Возможно, вина в вине — шутит у себя в голове Модди и фыркает. С возрастом алкоголь на его птицу стал действовать подобием снотворного, что Жирафа очень огорчало. Друг, хоть и обзавёлся супругом и раздумьями о родительстве, ни капли не остепенился и продолжал быть всё той же занозой в заднице — теперь только в заднице Нео, хвала святому небу. Выложив свои покупки на тарелку и повозившись с туркой, Модди торжественно водружает посуду на переносной столик и шагает будить Пугода завтраком в постель, как в какой-то глупой романтической комедии. Не то, чтобы это сильно смущало — ради Пугода Модди готов быть хоть той-самой-нетакусей в главной роли дешёвого сериала. В спальне он осторожно устраивает столик на полу — не боится, но справедливо опасается, что кое-кто своими крыльями может всё столкнуть и свести на нет все усилия. — Доброе утро, — не раскрывая глаз, лениво зевает Пугод, хотя единственное, что его коснулось — восхищённый взгляд Модди. — Давно проснулся? — спрашивает он, усаживаясь на постель, и не прекращает любоваться собственным мужем. Тот, по его абсолютно непредвзятому мнению, прекраснее всего, что только есть в мире, и Модди никогда не наскучит восторгаться им — телом, лицом, крыльями, душой, характером… — Не, — машет рукой Пугод и всё-таки снисходит до открытия глаз. Тут же жмурится совсем уж по-кошачьи, что с его птичьей натурой сочетаться не должно, но тот, как всегда, плюёт на все законы мироздания. — Минут пять назад, когда ты на кухне был. Пугод пользуется их связью гораздо охотнее и чаще, чем Модди — возможно, потому, что с самого рождения живёт, гораздо больше полагаясь на птичье восприятие, а не на простые человеческие шесть чувств. Он потягивается, подмигивает, когда ловит заворожённый взгляд, и крылья прячет, сворачивает. Модди не сдерживает огорчённый вздох, но не возражает и ставит перед ним столик. — И даже кофе не разлил, обалдеть, — восхищается Пугод, довольно улыбается и целует его в кончик носа. — Было-то один раз, ты мне до старости это припоминать будешь? — несерьёзно возмущается Модди, вызывая хихиканье и всплеск веселья — это приятным теплом ощущается на коже. — Ой, ты ещё и в пекарню сбегать успел? Мой герой! — Я такой, — расплывается от нежной похвалы Модди и устраивается напротив — себя обделять завтраком он тоже не планировал. — Чем займёмся сегодня? — Я вчера летал… — начинает Пугод и делает глоток кофе, блаженно жмурясь. — Так вот, летал и увидел небольшой пляжик в восточной стороне. Там цветы растут красивые и в целом, — он кусает выпечку, — симпатично. Сходим? — Сходим, — кивает Модди, послушно открывая рот, когда к губам оказывается поднесён рулетик. — Далеко? — Думаю, где-то час ходьбы, — оптимистично откликается Пугод и облизывает запачкавшийся в креме палец. Одно простое, казалось бы, действие, сопровождаемое хитрым взглядом — а Модди уже воображает что-то не самое приличное. Он вздыхает и допивает свой кофе, прежде чем поцеловать Пугода в охотно подставленную под ласку шею. Во что-то большее это не перетекает — Модди делит эту безмятежность утра напополам и предпочитает объятия прелюдиям и сексу. — Сладости на завтрак, между прочим, не очень хорошо, — бурчит Пугод с набитым ртом, уминая последний рулетик. Модди игриво слизывает с его губ оставшийся крем и бодает лбом в плечо. — На отдыхе можно всё! Пугод хихикает и вскакивает с постели, вставая на носочки и выгибаясь, снова крылья выпуская и лишь чудом не задевая стоящую неподалёку кадку с растением, напоминающим небольшую пальму. Они решают не откладывать поход на пляж — Пугод, правда, явно переоценил их способности, но Модди на это тактично не указывает и в целом ничего против не имеет. Прогулка по берегу океана отнюдь не самое плохое времяпрепровождение в мире — тем более с любимым человеком под боком. Строго говоря, не совсем под боком, конечно. Сначала Пугод, обрядившийся в светлую рубашку — чтобы не сгореть, а то «буду как варёный омар, надо мне такое?» — чинно шагал рядом, взяв его за руку, но хватило его примерного поведения, само собой, ненадолго — то интересную ракушку в воде у берега разглядит, то причудливо изогнутое дерево, то вообще сдёрнет ненадолго рубашку, раскроет крылья и взмоет в небеса, заскучав на суше. — Ты как собачка на выгуле, — добродушно шутит Модди, взмахивая вручённой ему сумкой-шоппером с рубашкой, экстравагантно обвязанной вокруг ручки. — Смейся-смейся, — не обижается Пугод и делает крутой вираж, прежде чем усесться ему на плечи. — Ты тяжёлое чудо, когда с крыльями, — дурашливо кряхтит Модди, обхватывая его лодыжки. — У-у-у, стареешь, что ли? — дразнит его Пугод, пальцами зарываясь в волосы. — Может, мне тоже отрастить волосы? Буду косичку заплетать! — Тебе пойдёт что угодно, — откликается Модди и щурится, запрокидывая голову, чтобы его лицо увидеть. Не удерживается от подколки: — Кроме синих волос. — Да круто же было! — возмущается Пугод. — Ага, — вздыхает Модди. — А некоторые подумали, что ты мой сын! — Слепые и тупые дураки, — в который раз презрительно припечатывает он и ловко оказывается на земле, без слов требуя отдать ему рубашку. — Лишь бы языками чесать да сплетничать! Я бы на твоём месте их уволил к чёртовой матери! — Злюка ты какая, — улыбается Модди, сжимая его ладонь. На самом деле загонов по поводу возраста и их разницы у него нет — по крайней мере, сейчас. И вообще, они птица и хранитель, тут и думать нечего — предназначены друг другу и всё такое… Хотя тогда, когда двадцатилетний Пугод выглядел, как подросток, только-только вошедший в период бунтарства — к синим волосам добавилась подводка, чёрные ногти и чересчур обтягивающие джинсы с цепочками — Модди всерьёз переживал за общественное мнение — хорошо, что его птице было плевать на сплетни с высокой колокольни, и тот целовал его при всех и упрямо оставлял высоко на шее засосы, следуя каким-то своим изощрённым планам, видимо. — Далеко там до твоего пляжа? — интересуется он, меняя тему, и блаженно жмурится, когда ноги снова лижет шаловливая волна прибоя. — Не, — отмахивается Пугод, застёгивает одну пуговицу посередине груди и вскидывает смартфон, чтобы сделать очередную фотографию. На этот раз под прицелом камеры оказывается сам Модди — возражать против подобного он раздумал ещё пять лет назад, потому что… Потому что ему лично всё равно, как он на фотографиях получается, а его птица довольно через время всю пленку пересматривает и ностальгически вздыхает. — Во-о-он за той скалой будет. Этому булыжнику, честно сказать, Пугод прилично так польстил, назвав скалой — до скалы ему расти и расти, хотя Модди сомневается, что камни в целом способны на рост, но в геологии, если честно, он в целом не особо силён. Пляж действительно оказывается весьма и весьма симпатичным — окружённый двумя каменистыми выступами, он прячет в себе, как в корзинке, какие-то диковинные местные цветы. Они мелкие и по отдельности совсем невзрачные, зато вместе производят ошеломляющее впечатление — кажется, что вода проросла сквозь песок и теперь колышется в воздухе по велению свежего бриза. — Обалдеть, — роняет Модди восхищённо. — Тебе нравится? — спрашивает Пугод с такой интонацией, будто собственноручно каждое растение высаживал и ежедневно бегал удобрять рассаду самым натуральным образом. — Очень, — искренне отвечает он и целует в висок, мысленно передавая свой восторг. Его обожаемая птица улыбается и тянет его вглубь этого пляжа, выпрыгивает из шлёпок и осторожно ступает в мягкий ковёр из цветов. — Не боишься помять? Некрасиво будет, — замечает Модди, но послушно за ним следует. — Мы аккуратно, — хихикает он, блаженно выдыхает, потягиваясь, и руки закидывает на его плечи, сцепляя пальцы в замок. — ¿Me besarás?¹ Модди впадает в осадок — он даже не понимает, на каком языке Пугод начал говорить, не то что смысл обронённой фразы. Хотя прозвучало горячо, даже если его сейчас оскорбили. — Чего? — Поцелуй меня, говорю, — смеётся он улыбчиво и дразняще языком проводит по губам. Модди возражать не собирается: притянув его за талию поближе, ласково чмокает сначала в скулу, потом в щёку, скользит по линии челюсти, подбородку и в конце концов накрывает губы, всё ещё пахнущие кокосовым кремом. Пугод податливый, и кожа у него горячая, словно солнце в себя впитала — проводить по ней ладонями одно сплошное удовольствие. Ещё большее — ощущать, как его настойчиво укутывают доверчиво распахнутой связью, заставляя так же открывать душу в ответ, сплетаться друг с другом и воспринимать каждое шевеление чужих чувств и эмоций, как своё. Модди роняет осторченевшую сумку на землю и отточенным за годы жестом подхватывает Пугода под задницу, не разрывая поцелуй. Тот привычно обвивает его босыми ногами, льнёт ещё ближе и игриво кусает самый кончик языка, не давая и шанса отстраниться. Как будто на подобное было бы желание. У Модди уже стоит — предсказуемая реакция на знойного Пугода, который умудряется бесстыдно об него потираться даже в такой позиции. — Ты что, хочешь прям… здесь? — вдруг с шоком осознаёт Модди и ради этого вопроса даже отрывается от манящих губ. — А почему нет? — не смущается Пугод, одаряет короткими поцелуями всю правую сторону лица, и от этой ласки в иступлённом ритме заходится отчаянно любящее сердце. — Ну… А если кто-то… Поплавать придёт? — несдержанно оглаживает упругие ягодицы Модди, сминая кожу через тонкую ткань плавок. — Ну кто в десять утра по таким пляжам шастает? — легкомысленно отзывается Пугод и вновь его целует, врывается в рот жадным до каждой крупицы ответного внимания языком, вызывая ещё больше жара, отчётливо стекающего по всему телу к паху. Мысли, судя по всему, направляются туда же и старательно от одной головки переселяются в ту, что пониже и от природы не наделена способностью разумно рассуждать. Модди не ханжа, не святой и обет целибата не давал — и не видит ни одной причины Пугода сейчас осадить. Или, возможно, не хочет видеть. Причин, конечно — обнажённого Пугода видеть очень даже хочется, но он лишь расстёгивает одну ничтожную пуговицу чужой рубашки — даже сейчас помнит, что обгореть его чудо не хочет, хотя загар бы ему не повредил. — Смазка в сумке, если что, — почти не размыкая их губ, исхитряется втиснуть слова Пугод и пылко, едва не урча, широко лижет шею, тут же прикладываясь зубами и оставляя лёгкие укусы. — Так ты… планировал? — задыхаясь от эмоций, догадывается Модди. Пугод фырчит прямо в ухо и прихватывает губами мочку, играется с кольцом-серёжкой. — Само собой, — подтверждает он и мокро проводит по раковине, от души кусая хрящик. Модди громко выдыхает и неохотно опускает его на землю, не имея, впрочем, желания отстраняться даже на сантиметр. — Как именно ты хочешь? — уточняет он на всякий случай. Разговоры о сексе, позах, кинках и прочем перестали вгонять в смущение где-то после года совместной жизни — волей-неволей это стало обычным делом. — Тебя внутри себя, — мурлычет Пугод и ладонями по груди ведёт, царапая короткими, но острыми ногтями. Сверкает предвкушающе глазами: — На весу. Модди неохотно отстраняется и торопливо зарывается в сумку в поисках нужного флакона — несмотря на то, что половая жизнь у них стабильная, безопасностью и взаимным комфортом пренебрегать он не собирается, как бы Пугод не уговаривал его попробовать на сухую, мазохист недоделанный. Который, впрочем, времени зря не теряет — беззастенчиво стаскивает с себя плавки, и теперь они симпатично венчают охапку цветочков. — Копуша, — закатывает Пугод глаза и вплотную к нему подходит, не давая возможности полюбоваться им всласть в очередной раз. Модди мстительно, не размениваясь на перебранки, его кусаче целует, и флакон наверняка не очень приятно врезается Пугоду в поясницу, когда руки обхватывают хрупкую талию, чтобы точно его не уронить. Он наощупь выдавливает прохладную смазку на пальцы — она с химозным запахом манго, потому что им обоим втемяшилось, что на островах это будет круто, и стандартную, без запаха и вкуса, захватить никто не додумался. Пугод трётся об него несдержанно, мажет по животу выделившимся предсеменем, и приглушённо стонет на ухо, когда Модди осторожно, прислушиваясь к связи, проникает в него сразу двумя пальцами. — Представь, — низко говорит Модди и прицельно массирует простату, заставляя Пугода сжать зубы и громко выдохнуть через нос, — что сейчас кто-нибудь мимо берега проплывать будет. — Он безжалостно терзает чувствительную железу, трёт, играется. — И увидят… тебя. Пугод опаляет его ухо жалостливым стоном, впивается ногтями в плечи и импульсами передаёт своё всепоглощающее желание, и низменная похоть взрывается под веками, вынуждая втолкнуть в него ещё один палец. — Громкого, раскрытого и нетерпеливого, — продолжает откровенно измываться Модди и целует его ласково в подвернувшийся висок. Пугод нетерпеливо насаживается глубже, чуть ослабляет хватку, чтобы сила тяжести сама его подтолкнула на услужливые пальцы. — Тебя тоже увидят, — выдыхает он и прижимается так, чтобы его член оказался зажат между их телами. Модди усмехается и перестаёт двигать пальцами, только убеждается, что Пугод достаточно растянут, и дразнит его, подушечкой гладя расслабленные и скользкие от лубриканта мышцы, жадно обхватывающие каждую фалангу. — Если ты продолжишь медлить, — шипит Пугод, напоминая не птицу, а змеюку, — у меня яйца от перевозбуждения взорвутся! От его слов на лицо ползёт улыбка, и Модди хочет было попросить его отстраниться, чтобы он мог снять плавательные шорты, но Пугод то ли догадывается, то ли понимает через связь и, ухватившись за его шею покрепче, умудряется одной рукой стащить бельё пониже. Давно твёдрый член шлёпает его по заднице, выбивая предвкушающий выдох. — Ты такой красивый, — шепчет Модди, широко языком ведя по острой линии челюсти, прежде чем медленно толкнуться в Пугода, помогая себе через связь. Зрачки в ореховых глазах тут же расширяются, становятся немного пьяными, шальными, и на щеках становятся ярче пятна возбуждённого румянца. — Быстрее, — требовательно выдаёт он и ударяет его пятками о бёдра, будто подстёгивает. — Куда-то торопишься? — насмешливо фыркает Модди и плавно выходит из него, чтобы вновь вогнать ствол полностью, до конца, выбивая всхлип удовольствия, и поудобнее обхватывает его за крепкую задницу. Кровь вскипает, подсоленная адреналином, и в животе завязывается узел — а вдруг кто правда их заметит, правда увидит, как они сейчас трахаются беззастенчиво, бесстыдно прямо на пляже? Это заставляет двигаться быстрее, жёстче вбиваться в знойного, плавящегося от каждого прикосновения и толчка Пугода. На ласки сил не остаётся — Модди концентрируется на том, чтобы нетерпеливую и подающуюся ему навстречу птицу не уронить ненароком. Пугод шепчет бессвязные просьбы, перемежаемые стонами, ему в ухо, кусается и лижет шею, до боли стискивает плечи и ногтями под кожу впивается на особо глубоких толчках, громко всхлипывая. Тугой узел, затянутый под желудком, становится меньше и меньше, концентрируя в себе всё больше нестерпимого желания и необходимости достичь долгожданного удовольствия. Связь обволакивает со всех сторон, льнёт под душу, докладывает о том, как Пугоду хорошо, и сердце ускоряется, берёт бешеный темп, вынуждая повторять ритм пульса движениями таза. Модди наверняка синяки от хватки пальцев оставит на нежной коже: он вбивается до изнеможения, до упора, так, чтобы ощущать чужое знойное желание до упора. Пугод сжимается намеренно, прижимается ближе, и животы от трущегося между ними возбуждённого ствола развратно-мокрые. — Я близко, — хрипит Модди и беспорядочно целует влажные пряди, брови, дрожащие веки, скулы — всё, что под губы попадается, и Пугоду нет нужды отвечать — он и сам чувствует это единение сквозь связь, ощущает, что их парный танец уже подходит к финалу, остаётся лишь пару страстных па, несколько фрикций и долгий, проникновенный стон, чтобы они оба кончили. Узел оказывается разрублен острым ножом, и всё наслаждение, в нём копившееся, громкой, оглушительной волной проходит по всему телу. Оргазм заставляет Пугода выпустить крылья — от неожиданности и треска рубашки Модди не удерживается на ногах и всё-таки падает, не поймав равновесие. — Ошалеть, — лепечет он, глупо глядя в неправдоподобно синее небо. — Охуенно, — соглашается Пугод и ёрзает, не предпринимая попыток встать, впрочем. Песок тут же липнет к мокрому телу, но пока что на это наплевать — как и положено после хорошего секса, хочется нежится и любиться, а поскольку рядом с Модди целая его птица, любиться хочется с удвоенной силой. Он поворачивает голову вбок и лениво целует его в лоб. Пугод хихикает, облокачивается на руки, нависая сверху, и шепчет вдруг: — Te quiero de aquí hasta la luna. Eres mi alma². — Чего? — заворожённый его нежным тоном, переспрашивает Модди. Пугод улыбается — искренне, счастливо, довольно — и коротко целует его в губы. — Пошли купаться, говорю. — Голыми? — Мы только что потрахались прямо на пляже! — возмущается Пугод и обманчиво легко вскакивает на ноги. — Тут уже нечего стесняться. Модди пожимает плечами и послушно следует за убежавшим в океан Пугодом. Тот крыльями красуется, играется, взмахивая ими так, чтобы вокруг летали искорки из крошечных капель солёной воды, и вызывает только оглушительное счастье в каждом уголке души. — Я люблю тебя, — говорит Модди, поймав разыгравшееся чудо в свои объятия. — Просто… напоминаю, — отчего-то смущается его взгляду он. — Я тоже тебя люблю, — подмигивает Пугод и пальцами касается золотой бесконечности на запястье, прежде чем затянуть его в знойный поцелуй. На них безразлично глянула пролетающая мимо чайка и устремилась дальше, поднимаясь куда-то высоко в небо.