Забыть о сожалениях

Боль оставлена во мне глубоко,

Как же мы далеко

С тобой зашли,

И время решило всë поменять,

Но вряд ли узнаешь теперь ты меня,

Но воспоминания где-то таятся

И точно проявятся

Во мне вновь.©

      В Храме Гуаньинь царила полнейшая разруха и запустение: здесь не пожелали жить даже люди, одетые в грязное тряпьё и не имеющие крыши над головой. Некогда роскошная каменная плитка ныне разбита, а кое-где даже раскрошена — ни один пол не выдержит, если сквозь него решит прорваться сотня осквернённых неупокоенных душ. Не говоря уже об учинённых раскопках, в ходе которых великолепные декорации внутренних чертогов повредили намеренно. Сии осколки можно было бы сравнить с черепками баснословно дорогой фарфоровой посуды, но покрывший их толстый слой пыли не позволял этого сделать. Драгоценный блеск печально известного Храма отныне навсегда погребён под толщей грязи во всех смыслах данного слова. Стены со следами битвы, высокий потолок, увитый паучьими сетями — Вэй Усянь чувствовал невероятное отвращение к этому месту. Но вместе с тем и невероятное единение. Он сам будто бы являлся не то мухой, угодившей здесь в ловушку, не то проигравшим воином, оросившим всё окружающее пространство собственной кровью.       Бордель с мерзкими секретами. Храм, построенный на обугленных костях. Место, забравшее жизнь Верховного заклинателя. Неудивительно, что после такого насыщенного тёмного прошлого божественная статуя с лицом проститутки принялась исполнять людские желания со всей жестокостью и неотвратимостью. Вэй Усянь уже сталкивался с фальшивыми Богами и их искажённой извращённой сущностью. Но, несмотря на это, догадаться о причинах утраты Цзян Чэном воспоминаний было чрезвычайно трудно. Если бы в итоге всё не обернулось против них, то Вэй Ин, наверное, и не понял бы, что к чему. Так ведь действовала Танцующая Богиня с горы Дафань? Сначала исполняла мольбы верующих, а после забирала их души в качестве платы. В случае с Гуаньинь душа осталась при Вэй Ине, да только её состояние вызывало крайние опасения… Позавидуешь тут умалишённой деве, кружащейся в танце под косыми взглядами.       Вэй Усянь не верил в Богов. Никогда им не молился и ничего не желал. О чём просить, если у него всё было? Да, было… Именно поэтому Вэй Ин и не знал, чего хочет. У этого баловня уже имелось всё: дом в прекраснейшем месте Поднебесной; семья, пусть и не родная; слава четвёртого самого завидного молодого господина; непревзойдённые таланты; практически безграничная свобода; Цзян Чэн… Сейчас Вэй Ину поистине думается, что он приобрёл новую жизнь с Лань Чжанем только по причине полной и безоговорочной утраты старой. Нет, вернее, точно так же Вэй Усянь рассуждал и раньше, когда по доброте душевной пожелал Цзян Чэну больше не мучиться воспоминаниями о прошлом. Хотел для него лучшего, светлого, не обременённого сожалениями будущего, наивно полагая, что собственный опыт и есть благо. И только недавно Вэй Ин осознал, как заблуждался! У него же, по сути, и выбора особо не было: когда у человека отнимают всё, тому ничего больше не остаётся, кроме как двигаться дальше. Либо так, либо в петлю. Вынужденное счастье.       Но Цзян Чэн другой. Без семьи, славы, особых талантов, свободы, Вэй Усяня, с пеплом вместо дома… У него всегда был Орден. А ещё Чэньцин на хранении и чувства к Вэй Ину. В таком случае, разве уместно раздавать подобные советы? Желать блаженного забвения и неведения? Вэй Ин сам бы смог такое забыть, зная всю правду о сожжении Золотого Ядра Цзян Чэна?       Нет. Конечно же, нет…       Доставшиеся Вэй Ину воспоминания Цзян Чэна обрываются в Храме. Последняя искра любви к нему погасла именно здесь. И теперь бессовестный бесстыдный безбожник испытывает муки совести, сгорает от стыда и замаливает грехи, преклонив колени перед пыльной статуей. Вэй Усянь не знал, как ещё себя наказать, в чём себя обвинить и какие молитвы произнести, чтобы поддельная Богиня Гуаньинь сжалилась над ним. В полной гнетущей тишине, прорываемой лишь безмолвными криками и руганью внутреннего голоса, Вэй Ин провёл три дня. За это время его слух обострился настолько, что, несмотря на лёгкую тихую поступь нежданного гостя, мгновенно уловил чужое присутствие. Ослепительно белые одежды до боли резанули по привыкшим к мраку глазам. При взгляде на них Вэй Ин инстинктивно зажмурился, сдавленно зашипев. В целом, Вэй Усянь за свою жизнь перенёс слишком много плохого, поняв природу тьмы в той опасной безвозвратной мере, что никогда бы не смог искренне от всей души полюбить свет. Год брака явился сему доказательством. — Как ты узнал, где я? Следил? — раздражённо бросил Вэй Ин супругу вместо приветствия, не повернув к нему головы. От трёхдневного молчания язык плохо слушался, а голос хрипел, поэтому даже короткую мысль приходилось озвучивать по частям: — Я же просил не искать меня в Юньмэне. — Формально земли, на коих построен сей Храм, принадлежат Ланьлин Цзинь, — на это разумное сухое замечание Вэй Усяню нечего было ответить, и он предпочёл промолчать. К тому же, Вэй Ин попросту до бесконечности устал, чтобы сейчас вести длинные разговоры или обмениваться чувственными взглядами.       Лань Чжань изящно повёл рукой в воздухе, и чёрные огарки, некогда бывшие высокими торжественными свечами, загорелись, осветив тоскливую обстановку храма неровным тревожным светом. — Вэй Ин, что с тобой? — в обычно ровном голосе Второго Нефрита ныне отчётливо слышалось беспокойство.       Вэй Усянь неожиданно вскинулся: резко поднял понуренную голову, обратив к супругу взгляд сверкающих глаз. Но те вовсе не излучали свет, как раньше. Потухли и поблекли, ныне подсвечиваясь лишь истеричными искрами да вспышками злости. На бледном лице натянулась непривычно дерзкая ухмылка. Ответ вышел дёрганным и глумливым, хотя изначально Вэй Ин хотел добродушно пошутить, дабы не расстраивать Лань Чжаня: — А что со мной? Неужели позабыл мой прежний облик? Гляди: всё те же фиолетовые одежды, всё та же коленопреклоненная поза для отбывания наказания. Только палочки не хватает, чтобы расковырять муравьиный лаз.       Плохая шутка. Злая и жестокая. По крайней мере, по отношению к самому себе. Ибо на сей раз Вэй Ин добровольно пал на колени, самостоятельно признав вину и выбрав такую меру наказания. Однако до конца дело не довёл: не смог заставить себя сменить одежды на чёрные, как в прошлом. — Ты бездействуешь. Это на тебя непохоже.       Сия горькая правда могла бы разозлить Вэй Ина ещё больше, но, заслышав её, тёмный заклинатель смягчился. В конце концов, Лань Чжань не виноват в бессилии и беспомощности супруга. — А ты хорошо меня знаешь… — это льстило и даже трогало. Значит, за время брака они хотя бы привыкли друг к другу. Вэй Ин грустно улыбнулся, договорив: — ….но по-прежнему не понимаешь. Разве могу я сейчас что-то сделать? Неужели мне непременно нужно вернуться в Пристань Лотоса и учинить ещё больший беспорядок?       «Лань Чжань всегда слишком хорошо ко мне относился, веря в мою абсолютную безгрешность и безоговорочную правоту. А я же часто ошибаюсь и создаю людям множество проблем. Причиняю море страданий и боли. Иногда меня просто нельзя прощать. Я себя не прощаю.» — Ты всегда можешь вернуться в Гусу, — Лань Ванцзи попытался поддержать супруга, как умел, но Вэй Усяню больше не нужна была поддержка: — Если мне некуда пойти — это ещё не означает, что я буду рад снова обосноваться в Гусу, — Вэй Ин неуютно поёрзал на своём молельном месте — онемевшие ноги отозвались болью. После твёрдо заявил: — Лань Чжань, я хочу расторгнуть брак.       Доселе недвижимая фигура стоявшего рядом Лань Ванцзи пошатнулась. Придержав полы ханьфу, Второй Нефрит грациозно опустился на колени, сев рядом с Вэй Ином, будто бы для совместного наказания. Коснувшись грязной каменной плитки, безукоризненно белые одежды тут же посерели, ровно как и лицо Лань Ванцзи от услышанного. — Это из-за Цзян Ваньиня? — Нет, из-за того, что мы не подходим друг другу, — Вэй Ин решил это наверняка. Задолго до осознания чувств к Цзян Чэну. По внутренним ощущениям Вэй Усяня, их брак уже давно был разрушен: — Хотя, если бы не Цзян Чэн, я бы никогда не нашёл в себе мужество признаться в этом. Честным быть очень тяжело, ведь хороших людей невозможно бросить без причины. Без измен, скандалов, нужды, бытовых проблем… Взять и озвучить «я ошибся, выбрав тебя» — слишком страшно. Это разбило бы тебе сердце, а меня обрекло на одинокое существование с непроходящим безразмерным чувством вины. Так что, если бы не последние три месяца в Юньмэне наедине со своими мыслями, я бы просто годами терпел. — Почему он? — Лань Чжань задал столь странный вопрос, будто бы всё сказанное Вэй Ином совершенно не имело смысла. Словно и не слушал даже. — Лань Чжань, я же сказал, это не из-за Цзян Чэна, у меня с ним ничего не… — начал Вэй Усянь и тут же осёкся. Ибо Лань Чжань выглядел так, словно, наоборот, уловил в словах супруга гораздо больше, чем тот хотел сказать. Он заслуживал знать правду: — Потому что так и должно было быть. Я обещал Цзян Чэну поддерживать его всю жизнь — это моё собственное искреннее желание, а не клятва преданности хозяину от слуги. И если бы судьба сложилась иначе, то я непременно сдержал бы слово. Если бы не война, уход из Ордена, смерть… — Вэй Ин вдруг понял как можно донести свои чувства предельно понятным образом, так, чтобы сомнений больше не осталось: — Помнишь, ты спрашивал, как я умер? — Мгм, ты сказал, тебя разорвали лютые мертвецы, — пальцы Лань Чжаня сжались в кулаки, безжалостно скомкав ткань одеяний. — Да, по моему приказу, — фраза камнем упала на пол. Кажется, даже стены задрожали от гула — столько в сих словах было силы.       Для Вэй Усяня не существовало вещи тяжелее и труднее, чем признание собственной слабости в бытность им великим и могущественным Старейшиной Илин. По правде, он никогда не имел достаточно сил, чтобы даже спасти самого себя. Куда уж тут говорить обо всём мире, Ордене Юньмэн Цзян и кучке Вэней. Вэй Ин собрался с духом и продолжил: — В какой-то момент битвы я понял, что выиграю. Нельзя было этого допустить… Другие Главы Орденов, может, и отступили бы: увели отряды и спаслись. Но только не Цзян Чэн. Он точно сражался бы до конца, — в свете свечного пламени блеснула одинокая слеза. Вэй Усяню и после стольких лет было невыносимо вспоминать, как на него тогда смотрел Цзян Чэн… Эти убитые враждой глаза на окроплённом кровью лице не забылись даже после последующей за сим взглядом смертью: — Навреди я шиди, и какой мне тогда смысл жить? А выяснять, сумел бы Цзян Чэн убить меня или нет — не стал. Не хотел знать… Уж лучше живьём на клочки, чем лёгкая смерть от Саньду в сердце. Тело боль стерпит, а вот душа не выдержала бы, — Вэй Ин ненадолго прервался, зная, что Лань Чжань не станет перебивать и терпеливо дождётся окончания речи.       В горле встал ком, и потребовалось немного времени, чтобы побороть непрошенные чувства. Всё-таки Вэй Усянь расставался с супругом, а не признавался в любви Цзян Чэну. Хотя… Вэй Ин уже и сам не видел разницы между двумя этими действиями. Если уж совсем быть честным, то почему же столь бесстыжий смелый любопытный человек так и не поцеловал никого при жизни, не говоря о большем? Не потому ли Вэй Усянь не мог влюбиться, как по причине уже занятого Цзян Чэном сердца? Вот и проявлял интерес к девушкам, ибо так принято. Не ведал о других видах любви, посему и не вникал в тонкости различий между дружескими и романтическими чувствами. И только из-за вседозволенности Лань Чжаня осмелился сделать то, что никогда не позволил бы себе с шиди. До этого, несмотря на всю свою распущенность, не смог бы подумать о друге в подобном ключе. Настолько разнились чистые невинные чувства к Цзян Чэну и жадные пошлые к Лань Чжаню. Хитросплетения красной нити судьбы закрутили Вэй Ина в такой запутанный клубок из «посланного Небесами брака» и запретной непозволительной любви, что та скорее стала напоминать висельную верёвку. Проще смириться и погибнуть от удушья в этом мотке, чем его развязать. Но Вэй Усянь больше не позволит себе бежать от ответственности ни с помощью брачных уз, ни иными самоубийственными способами: — Когда вернулся из мёртвых, рассуждал так же. Планировал начать новую жизнь, дабы больше никому не причинять страдания, а вовсе не из-за страха за себя. А вышло, что Цзян Чэн ждал меня всё время… И никогда не испытывал ненависти. Я понял это слишком поздно и теперь не смогу жить иначе.       Лань Чжань молчал достаточно долго: сначала внимательно со всем уважением слушал откровения супруга, после серьёзно и продолжительно обдумывал услышанное. Вэй Ин уже решил, что и вовсе не дождётся ответа и теперь обречён коротать время в компании ещё одной статуи, когда Второй Нефрит вдруг заговорил, взвешивая каждое слово: — Тебе нужно поговорить с Цзян Ваньинем.       Вэй Ин вздрогнул от неожиданности. Ему чрезвычайно сильно хотелось мирно разойтись, дабы вновь остаться наедине со своими мыслями. Что-то тёмное внутри Вэй Усяня нашёптывало просто взять и согласиться: кивнуть и попрощаться раз и навсегда. Без ссор, излишнего выяснения отношений и очередного выворачивания души наизнанку. Но Лань Чжань не заслуживал такой жестокости, до него необходимо донести собственную ценность. Крайне сложно… У Вэй Усяня и самого плохо получается жить по совести и заботиться о близких, при этом не жертвуя собой. — Почему ты вдруг подталкиваешь меня к нему? — Для тебя это важно. Каков бы ни был исход ваших отношений, я буду ждать, — Лань Ванцзи выглядел совершенно спокойным, словно ему совсем-совсем не больно. Будто подобное решение — пустяк, обещание, для выполнение коего не требуется ни капли усилий.       «Примет любым, что бы я не натворил…»       Вэй Ину вдруг подумалось: те тридцать три изувечивших спину удара Лань Чжань, скорее всего, принял со столь же бесстрастным смиренным лицом. Сделалось дурно от осознания: любовь способна превратить сильного волевого человека в бессловесного раба. И даже того хуже — это он сам, Вэй Ин, сотворил подобное с Лань Чжанем. Какая уже разница, по своей вине или нет, в итоге с последствиями разбираться ему: — Лань Чжань… Зачем ты так с собой? Пожалуйста, довольно стараний ради моего блага — это ничего не изменит. Не нужно больше быть всепрощающим, терпеливым, добрым, щедрым и совершенным, — Вэй Усянь вложил в слова всю имеющуюся у себя мудрость и смирение: — Просто отпусти.       Просьба далась крайне тяжело, и тем больше оказалось тотальное разочарование от категоричного холодного отказа: — Нет. — Нет? — Вэй Усянь поблёк на глазах, окончательно слившись с мёртвенно-серым убранством Храма. Он долго всматривался в идеально красивое лицо перед собой. Хоть прекрасно знал, что не увидит в столь привычных чертах ничего нового, ничего по ним не прочтёт — не мог оторвать взгляда. Ситуация казалась безвыходной. Неужели они оба так и просидят на коленях в обоюдном наказании до конца своих жизней?       «Лань Чжань прав. Я сам на себя не похож, и бездействие мне чуждо. Нужно поговорить с Цзян Чэном. Даже если погибну от его руки, не успев и рта раскрыть.» Вэй Ин поднялся на ноги и чуть не упал — от долгого сидения они совершенно не слушались. Ещё и это ощущение покалывания тысячей иголок… До Пристани Лотоса придётся идти дольше обычного. — Лань Чжань… Боюсь, ты любишь не меня, а смысл, который любовь принесла в твою жизнь. Прости, — Вэй Усяню больше нечего было сказать и, развернувшись, он нетвёрдой походкой направился к выходу.       Однако, сделав только пару шагов и едва оставив неподвижно сидящую фигуру в траурных одеждах за спиной, замер от изумления. Даже дыхание на миг перекрыло. В месте, где раньше располагалась резная тяжёлая дверь, а ныне красовались на петлях её обломки, стоял Цзян Чэн. Вэй Ин и не заметил, когда тот успел спешиться с Саньду, спустившись с Неба. Вид у шиди был до крайности паршивый: покрасневшие сухие глаза с тёмными кругами под ними, осунувшееся бледное лицо, ярко очерченные желваки от напряжённо стиснутых челюстей. Но при этом угрозы от Цзян Чэна Вэй Усянь не чувствовал совершенно, даже несмотря на наличие у того в руке обнажённого меча. Неизвестно, как долго они простояли бы друг напротив друга в полной неподвижности, если бы к ним не подошёл Лань Ванцзи с немым вопросом.       Цзян Ваньинь проследил его внимательный безжизненный взгляд и резким, дёрганным движением вложил Саньду в ножны. Второй Нефрит на это лишь сдержанно кивнул, а после обратился к Вэй Ину с очередным напоминанием: — Я буду ждать тебя. — Я не вернусь, — твёрдо заявил Вэй Усянь, не подозревая, что эти слова не требовали ответа. Ведь на прощание отвечать не принято. Невозможно сказать что-то стоящее напоследок человеку, с кем больше никогда не планируешь идти по одной дороге. В подобной ситуации остаётся только мысленно пожелать счастья, не проронив ни слова. Иначе окончательный разрыв так и не состоится, обернувшись никому не нужным примирением. Вэй Ин успел пожалеть, что вообще открыл рот без надобности, когда услышал: — Я знаю.       Вот и всё. Теперь у Вэй Ина есть только одна надежда на то, что Лань Чжань рано или поздно смирится с их расставанием. Только она и ничего более. Когда Лань Ванцзи покинул стены Храма, Цзян Ваньинь молниеносно извлёк что-то из зачарованного бездонного рукава и швырнул Вэй Усяню. Тот инстинктивно поймал неопознанный предмет одной рукой, даже не успев испугаться. Неожиданным «снарядом» оказался Суйбянь и привязанный к нему позвякивающий нутром мешочек. — Плата за работу.       Вэй Усянь повесил меч на пояс дрожащими руками, а после заговорил, пытаясь вести беседу учтиво и мягко, будто просто интересовался целью визита Цзян Чэна. Но каждое его слово было буквально насквозь пропитано надеждой, сделавшей голос взволнованным, а взгляд влажным. Глаза и нос так и вовсе защипало от подступающих слёз: — Ты пришёл только, чтобы вернуть мне меч и расплатиться? — А для чего ещё? После всего у тебя хватает наглости требовать с меня что-то сверх этого? — Цзян Чэн же даже не старался выглядеть спокойным, ни капли не скрывая своего озлобленно-разочарованного состояния. Однако строго сведённые брови, плотно сжатые кулаки и колючий тон голоса выдавали ту привычную обыденно-бытовую жёсткость, которую он использовал для повседневного воспитательного общения. — Я вижу, ты вспомнил обо всём, раз передумал меня убивать, — уверенности в Вэй Ине значительно прибавилось, и слёзы отошли на второй план, вернувшись обратно внутрь. Куда-то в глубину души, где их уже скопился целый океан. И только ответ Цзян Чэна способен либо иссушить тот, либо переполнить, заставив выйти из берегов: — Скажи, что ты… Чувствуешь теперь? — Похмелье, — сказал, не дрогнув. Сдержанно и безразлично, будто Вэй Ин недостаточно намучался. Хотя… По сравнению с Цзян Чэном, наверное, действительно недостаточно. — А?       Кажется, глупый удивлённый возглас Вэй Усяня своей непосредственной искренностью довёл общую нелепость ситуации до абсурда, ибо окончательно вывел шиди из равновесия: — Мне потребовалось три дня беспробудного пьянства, дабы уложить всё это у себя в голове! Насильно вспомнить то, что, как выяснилось, добровольно забыл! И, знаешь, такая память лучше бы и не возвращалась!       «Точно… Если Цзян Чэн сам решил забыть обо всём, то и вспомнить сумел бы лишь по своей воле. Божества, молитвы и ритуалы тут просто бессильны.» Болезненности сему тоскливому умозаключению добавлял факт: и на забвение, и на восстановление событий прошлого Цзян Чэн решился исключительно ради Вэй Усяня. Без легкомысленной просьбы Вэй Ина, произнесённой в сих «священных» стенах, ничего бы этого и не случилось. — А произошедшее за последние три месяца ты тоже помнишь? — Вэй Усяню оставалось лишь цепляться за единственные светлые и добрые моменты, что ещё могли связывать их. Надеяться на силу сердца и чистоту души Цзян Чэна, сумевшие сохранить это незамутнённое обидой и болью маленькое счастье. Верить в несокрушимую способность любви уцелеть в огромной бездне многолетних страданий. Цзян Чэн высокомерно вздёрнул подбородок и принялся язвить, явно наслаждаясь собственной обличительной речью: — Если ты намекаешь, что я умудрился влюбиться в тебя как мальчишка, то спешу огорчить. Ты не настолько неотразим, дабы очаровать за такой короткий срок, — надменный вид Саньду Шэншоу не смягчился даже, когда тот произнёс действительно важное и чувственное признание, кое Вэй Ин и не мечтал услышать: — Я любил тебя и раньше. Но, полагаю, для тебя это больше не секрет. — Прости… — Вэй Усянь предпринял попытку объясниться, но тут же оказался перебит приступом неподдельного гнева: — Нет! Не прощу! Разве я позволял себе портить тебе жизнь своими чувствами, а?! Вот и ты заткнись! Избавь меня от своих извинений!       Внутренности Вэй Ина зажгло огнём. То не было его собственной болью — лишь отголосками пережитых Цзян Чэном в плену мучений. Но эта агония ощущалась гораздо острее любых своих страданий. Ведь в моменты бесчеловечных пыток и безвозвратного угасания Золотого Ядра шиди думал о нём. О жизни и безопасности Вэй Ина. Когда правда о пересадке вскрылась, сего откровения было бы достаточно, чтобы вновь наладить связь между ними. Их жертвы в прошлом могли послужить платой для построения нового совместного будущего. Стать шансом. Но Цзян Чэн промолчал. Смирился, глядя на Вэй Ина, увлеченного страстью к Лань Ванцзи. Отпустил, хотя удержать было так легко… Цзян Чэн взвалил на себя неподъёмный груз из недосказанности и сожалений ради свободы Вэй Усяня. Ибо так звучала его просьба.       Цзян Чэн попрощался с прошлым, неосознанно загадав с Вэй Ином одно желание на двоих перед ликом про́клятого Божества. — Но я сожалею! Так сожалею, что нарушил обещание! — А мне-то какое дело?! Что толку от твоего раскаяния?! У тебя был шанс! И не один! — на все откровения Вэй Ина Цзян Чэн отвечал криком. И, будто бы сочтя этого недостаточным для полноценного наказания — принялся разгневанно цитировать сам себя: — «Ты всегда можешь вернуться в Пристань Лотоса и попробовать всё объяснить, стоя на коленях перед душами моих родителей». Забыл о такой возможности? Я сказал об этом сразу же после твоего воскрешения! А о том, что у тебя есть племянник, которому дал вежливое имя — тоже запамятовал? — Вэй Ину даже нечего было сказать в своё оправдание. Он на самом деле позорно упустил все шансы на возвращение в Пристань Лотоса, мёртвой хваткой вцепившись в Лань Чжаня, словно в единственно верный план спасения. Но губить его никто и никогда не собирался: — Не верится даже, что я уступил эту честь человеку, протирающему колени в шлюшьем храме! Наш фамильный Храм уже недостаточно хорош для тебя?!       Поток ядовитой речи резко иссяк, и Вэй Усянь тут же ухватился за скрытый в ней потаённый смысл: — Ты правда позволишь? Позволишь извиниться в Храме предков Цзян? Цзян Чэн тяжело вздохнул, успокаиваясь. Яд в малых дозах — ценнейшее лекарство. Ровно как и желчные оскорбления шиди. Его едкие высказывания всегда содержат в себе долю поистине исцеляющих слов: — Тебе не нужно моё позволение. У тебя есть свобода воли и полная независимость. Меч, дабы постоять за себя, и деньги на роскошную крышу над головой. Можешь идти куда хочешь и делать всё, что заблагорассудиться. — Ты знаешь, чего я хочу… — Вэй Ин осторожно улыбнулся. Страх и мучительное оцепенение, преследующие его словно висельника перед казнью, постепенно покидали истерзанное сердце. — Нет, не знаю! С какой радости ты вообще решил, будто люди в курсе твоих желаний, а?! Раньше я считал, ты хочешь быть супругом Лань Ванцзи! Теперь вдруг должен думать, что это не так! — Цзян Чэн уже признался в своих чувствах. Из-за раскрывшейся тайны, но всё же… Его душа была полностью вывернута наизнанку. Отсюда столько злости. Защищается, словно изувеченный дикий зверь. Истекающий кровью, уязвимый и от того чрезвычайно свирепый. Пришёл черёд Вэй Ина нанести себе пару-другую незаживающих ран: — Я хочу вернуться домой. Хочу вновь быть достойным человеком, имеющим право зваться подчинённым Главы Ордена. Хочу жить подле тебя и поддерживать всю жизнь. Хоть я больше не Герой Юньмэн Цзян, но искренне хочу им стать ради тебя.       Чуть больше года назад в этом треклятом храме Вэй Усянь точно так же говорил о своих желаниях. Горячо, сбивчиво, до вульгарного чувственно и очень-очень быстро. Будто боялся передумать. Речь его была обширной и многословной, затрагивающей все жизненные аспекты: от ночных охот до постели. Со стороны даже казалось: Вэй Ин занимался самовнушением. Обещал себе счастливое будущее, изрекая целую кучу заполошных чрезмерно восторженных фраз. Себе… Ведь упоминал лишь свои мечты о совместных ночных охотах, ежедневных любовных утехах и созерцании замечательного мужчины, который так ему нравится. Лань Чжаню досталось только позволение делать с Вэй Усянем на ложе «что угодно». Опять же, исключительно из-за чужих предпочтений, ведь Вэй Ина всё устроило в тот единственный раз. Сейчас Вэй Усянь говорил вдумчиво, тщательно подбирая каждое слово. Но, тем не менее, умудрился не заметить, как посвятил все свои желания Цзян Чэну, поэтому под конец уверенно добавил: — И ради себя тоже.       Цзян Чэн сложил руки на груди, имея при этом вид строгого воспитателя, «внимательно» выслушивающего капризы избалованного дитя. Кривая усмешка окрасила привлекательное лицо Главы Цзян в непередаваемый надменно-торжествующий оттенок, когда он иронично уточнил: — Что-то ещё? Вэй Ин охотно поделился: — Я люблю тебя. Знаю, этого недостаточно, но… — встревоженная нежная речь закончилась, едва начавшись, ибо её перебило одно-единственно тяжелое слово: — Хватит.       Леденящий душу тон. У Вэй Усяня внутри всё похолодело от подобной интонации. Казалось, Цзян Чэн не желает больше его слушать, и отныне любые старания напрасны. Но то, как шиди выглядел… Прикрытые веки, запрокинутая голова, вздёрнутые брови и закушенная дрожащая губа — Цзян Чэн сдерживал слёзы изо всех сил. А когда, справившись с собой, открыл блестящие от влаги глаза, мигом отвёл их, коротко бросив: — Этого хватит. Пойдём, — после чего развернулся и зашагал к выходу в явной уверенности, что Вэй Ин тут же последует за ним. Но Вэй Усянь не сдвинулся с места, весело крикнув вдогонку: — Ваньинь!       От этого обращения Цзян Чэн моментально врос в землю. Молча обернувшись, он подозрительно воззрился на Вэй Ина, источая такую густую смесь раздражения и непонимания, что её можно было потрогать руками. А после собрать горстями и распихать по мешочкам, дабы в дальнейшем отвечать на тупые вопросы этой взвесью, не раскрывая рта.       Вэй Усянь, обрадованный произведённым впечатлением, заявил звенящим от предвкушения голосом: — Ты должен мне поцелуй! — Совсем страх потерял? — в противовес лучистым глазам Вэй Ина, взгляд Цзян Чэна заискрился чем-то нехорошим. — Я?! В таком случае, вы, Глава Цзян, потеряли совесть и всякий стыд! Затуманили мой ум, когда я был на распутьи, не зная, что решить со своим браком! Соблазнили, наведя смуту в сердце, и оставили в совершенно разбитых чувствах! — несчастный страдалец картинно приложил руку к груди, ни на миг не прекращая улыбаться.       Улыбка не спала с его лица, даже когда недовольно сопящий «бессовестный» Глава Цзян приблизился вплотную. Цзян Чэн грубо обхватил подбородок Вэй Ина, зажав между большим и указательным пальцем — уголки губ последнего всё ещё были лукаво приподняты. Пальцы требовательно потянули челюсть вниз, понукая приоткрыть рот — глаза Вэй Усяня смеялись. Цзян Чэн наклонил голову в сторону и угрожающе навис прямо над лицом пойманной в тиски жертвы — воздух резко и часто покидал ноздри Вэй Ина, как при задорном глупом хихиканьи. И только когда их губы соединились, Вэй Усянь испытал нечто доселе неизведанное, расставшись с пустым праздным весельем без сожалений.       Вместо вечной борьбы противоположностей двух совершенно разных людей, Вэй Ин вдруг почувствовал невероятную целостность. Единение, сотканное из взаимодополняющих душ. Больше не нужно было подчиняться, подстраиваясь под чужой кусачий голодный рот. Не требовалось покорно отдавать всё без остатка, ибо никто ничего не брал без спроса. О подавлении инициативы не терпящим своеволия диким напором и вовсе можно забыть до конца жизни.       Вэй Ина просто целовали. И в этом «просто» содержалось столько сложных красочных оттенков сотни чувств. Вэй Усянь испытывал приливы нежности, когда Цзян Чэн обхватывал его губы своими. Несдержанно постанывал, сгорая от страсти, если шиди пускал в ход язык, углубляя поцелуй. Заходился в приступе щемящей тоски, стоило сильным рукам обнять крепче. Сам Вэй Ин позволял своим горячим жадным ладоням лихорадочно шарить по спине Цзян Чэна. Пальцам то и дело цепко хвататься за плечи и шею с какой-то изощрённой изучающей алчностью. Им же дозволялось вплетаться в волосы, наводя полный беспорядок в причёске. Отныне можно с удовольствием посягать на возвышенную нечеловеческую идеальность, ибо никто из них никогда не был идеальным.       Вэй Ин позволял себе беззастенчиво обнимать Цзян Чэна за талию, не боясь задеть чужую мужественность и послужить ей прямой угрозой. Ведь они оба достаточно мужественны, чтобы уступать друг другу без потери достоинства и главенства. Вэй Усянь смеялся в поцелуй, в нём же и плакало сердце от пережитых горько-сладких чувственных переживаний. Вэй Ин таял в объятьях Цзян Чэна от любви, растекаясь в ласковых чутких руках. От любви же становился сильнее и твёрже, зная, что и сам может быть надёжной опорой для Цзян Чэна. Плавился от касаний нежных внимательных губ, столь старательно ему даримых, и терялся от упоительной страсти, захватившей их обоих с головой.       Вэй Ин и Цзян Чэн целовались до невозможного долго, забываясь в тёплом дыхании друг друга. И в нём же они вспоминали о том, кем являются. Так долго, что Вэй Усянь окончательно потерял счёт времени. О его прошествии свидетельствовали лишь уставшая от напряжения челюсть и саднящее ощущение на губах. Когда Вэй Ин замычал с той особой развязностью, которая тонкой границей проходила между удовольствием от невинных поцелуев и наслаждением от плотского единения, Цзян Чэн прервался и уточнил: — Достаточно? — его полный самодовольства тон просто не мог остаться незамеченным. — Не знаю… Не распробовал, — и если в первом случае Вэй Ин лукавил, то, расслабленно закинув руки на плечи Цзян Чэну и перекрестив запястья у основания его шеи, в явном намёке на неминуемое продолжение, говорил уже серьёзно. С отчётливой горечью в голосе: — До меня всё слишком долго доходит.       Цзян Чэн склонился для очередного затяжного поцелуя, больше не позволяя Вэй Ину сомневаться и о чём-либо сожалеть.

Тот, кто терял, будет снова любить©.

КОНЕЦ