Забыть о сожалениях

В такой опасной близости

От огня, от края, друг от друга,

От предчувствия свободы в замкнутом пространстве,

Где, натягивая струны, точно знаешь,

От какой безумной ноты огни буду рваться.©

      Вэй Усянь стоял перед дверью и никак не мог набраться решимости, дабы в неё постучать. Подобную несвойственную робость не оправдывали ни место, ни обстоятельства, ни позднее время, ни, тем более, развратный внешний вид ночного визитёра. Наоборот, всё — от погружённых во мрак покоев Главы Ордена до красного шёлкового халата на теле Вэй Ина — должно было говорить о полном, твёрдом и несокрушимом намерении. Нестерпимом конкретом желании, не предполагающем двусмысленности, непонимания и иносказаний.       Ох, и Вэй Усянь, несомненно, испытывал это! И даже больше. Ему дозволено было вот так заявляться на порог к Цзян Чэну хоть в шелках, хоть без них. Именно от этого «можно» и кружилась сейчас голова Вэй Ина. Сердце же загнанно стучало где-то в районе висков, отчаянно загоняя кровь в совершенно-мешающее-думать место. А Вэй Усяню очень уж хотелось поразмышлять напоследок о всяких запретах. В их с Цзян Чэном отношениях мысли стали той волнующе-острой приправой, придающей жизни настоящий вкус. Они же действовали на Вэй Ина будто снадобье для весенних игр. Нагнетали возбуждение и раззадоривали аппетит.       С Цзян Чэном приходилось много думать там, где раньше у Вэй Усяня всё являлось «само собой разумеющимся». Теперь запреты им практически не нарушались, ибо превращались в нечто здравое и необходимое. К примеру, Вэй Ину полюбилось целоваться в беседке вдали от посторонних глаз. Ведь предпринимались «подобные меры» не из-за сложившихся в обществе приличий, а из личного корыстного желания оставить эти моменты единения только им двоим. Цзян Чэн был не столько правильным, деликатным и возвышенным, сколько по-человечески порядочным. Со своим несгибаемым волевым характером он по природе не сумел бы слепо следовать устоявшимся нормам морали. На соблюдение им каждого правила имелась веская причина. Ведь Цзян Чэн обладал той простой и понятной нравственностью, с которой не хотелось бороться. Её хотелось разделить. Спрятать объятия и прикосновения от чужого взора, дабы сделать те гораздо более ценными. Потерпеть до вечера, избегая излишней порывистой страсти днём, чтобы потом ощутить всё в полной мере. Взамен цветастых клочков разорванных похотью пейзажей Вэй Усянь теперь мог получить поистине красивую картину о любви.       Ведь отныне пропала надобность в бесконечном нарушении запретов. Ибо «нельзя» — это что-то вопреки правилам. Наперекор кому-то. Разозлить, подшутить, вывести на эмоции. Что-то для другого, а не для себя. С Цзян Чэном всегда было «можно». Закинуть руку на плечо, приобнять. Провести вместе время не в качестве отбывания наказания. Пообщаться без предварительной ссоры на почве попранных правил. С ним «можно» и сейчас. Стоит только постучать в дверь. От того и дрожь в коленях и столько волнений разом. Предвкушение позволенного оказалось куда вкуснее любого запретного плода.       Вдоволь посмаковав предстоящие поцелуи, Вэй Ин наконец занёс руку и постучал. Затем проглотил вставшие комом в горле ещё не прозвучавшие стоны и подал до безобразия хриплый голос: — Глава, могу я вас побеспокоить? — Проходи, — послышалось глухое в ответ.       Легко проскользнув во внутренние покои подобно красному дурманящему дыму от тёмного ритуала, Вэй Усянь остановился в непосредственной близости к роскошной кровати, ловко миновав всё прочее убранство комнат.       Судя по виду, Цзян Чэн хоть и не ждал встречи с Вэй Ином в столь поздний час, но и не был удивлён его появлению. Выглядел приготовившийся ко сну Глава Цзян при этом не менее соблазнительно старающегося изо всех сил Вэй Усяня. — Пришёл проситься ко мне в постель? — Цзян Чэн зажёг комнатные фонарики неуловимым движением руки и теперь заинтересованно скользил взглядом по ночному нежданному, но, несомненно, желанному гостю. — Ох, неужели это так очевидно? — вопреки вопрошающим словам, Вэй Ин игриво отодвинул край халата, бесстыдно демонстрируя нагое плечо.       Гладкий алый шёлк причудливо поблёскивал в неровном свете пламенеющих огоньков, словно пытаясь сразиться с неуёмным шальным блеском серых глаз. Бесполезно. Красоты в Вэй Усяне было на десятерых. Вызывающей и дерзкой. Гораздо более дерзкой, чем у дорогущего лже-свадебного наряда, сшитого только для того, чтобы стать разорванной тряпкой в первую брачную ночь. — Более чем, — тем не менее, самодовольная улыбка Цзян Чэна по силе привлекательности могла посоперничать и с халатом, и с телом, в него облачённым. Разве что с оговоркой «пока». Пока на Вэй Ина надеты тонкие нижние штаны и красный шёлк, ему можно было хоть что-то противопоставить и как-то возразить. — Позволишь?.. — вопрос с заранее известным ответом, заданный чисто ради соблюдения приличий. — Иди сюда.       И Вэй Ин не заметил, как преодолел то короткое расстояние, разделявшее их. Шагнул вперёд будто околдованный, мгновенно потерявшись в ласковых руках, настойчивых губах и длинных мягких волосах, пропущенных меж шаловливых пальцев.       Цзян Чэн поддавался охотно: позволял сидеть у себя на бёдрах и потираться о них с тем особым присущим Вэй Усяню жаром, граничащим с безбожной наглостью. Не препятствовал и юрким проникшим под ткань нижних одеяний ладоням, что скользили по крепкой груди и без зазрения совести настойчиво очерчивали ореолы сосков. Очевидно, Цзян Чэн также не имел ничего против окруживших лицо волос Вэй Ина, кои ниспадали над ним словно чёрная шелковая вуаль, защищающая единение их губ от внешнего мира. Иначе непременно убрал бы от себя пряди, бережно заправив те за аккуратные уши. Однако, когда его широкая ладонь легла на талию Вэй Ина в явном намерении притянуть ближе, Цзян Чэн столкнулся с весьма неожиданным откликом. Вэй Усянь вздрогнул так, будто к телу приложили калёное железо. Сжался и подобрался, словно от удара, а вовсе не от чувственного нетерпения. По крайней мере, со стороны показалось именно так: — Ты боишься меня? — видимо, для Цзян Чэна это объяснение являлось самым разумным. Убрав руку, он отстранился настолько, насколько вообще позволяло их положение. После спокойно продолжил с непреклонной жёсткостью в голосе: — Не нужно себя принуждать…       У Вэй Ина глаза расширились от такого безумного предположения, и, не дослушав до конца, он горячо перебил: — Совсем дурак? — не удержался Вэй Усянь и от толчка в плечо, сопроводив слова возмущения делом: — Я доверяю тебе как себе! Нет, даже больше! — Наверное, исходя из прошлого печального опыта, ему бы стоило воздержаться от таких громких заявлений в постели. Ведь это признание полностью развязывало Цзян Чэну руки, как когда-то и… Но нет! Вэй Ин совершенно не думал о последствиях. Как и не стремился доказать свои чувства беспрекословным подчинением. В гробу он видал эту опостылевшую жертвенную отдачу! Вэй Ин не ждал грубости и жестокости от Цзян Чэна. Подобное невозможно.       Собственные представления и познания о мужской любви должны остаться в прошлом, а не становиться опорой для будущего! Цзян Чэну хотелось отдаваться не для того, чтобы отплатить, укрепить отношения, заслужить право нахождения в Ордене или получить любую другую выгоду и снисхождение. Цзян Чэна просто хотелось: — Я… Знаешь, волнуюсь. Только и всего…       Звучало неубедительно. Вэй Ин и сам это знал. Он привык быть решительным, смелым, дерзким, самоуверенным и безрассудным. Такова неприкрытая суть Вэй Ина, и Цзян Чэн знаком с ней лучше всех: — Не припомню, чтобы ты когда-либо волновался о подобных вещах. Когда услышал стук, думал, не успею и рта раскрыть прежде, чем ты на меня набросишься, — наверняка, сии фразы задумывались беззлобной шуткой. Но они оба были настолько напряжены, что из уст Цзян Чэна это прозвучало будто горькие сожаления. Даже его ироничная улыбка не спасла ситуацию: — Видимо, ошибся. — Нет, ты прав. С кем-то другим я бы так и поступил, — на добродушную усмешку Цзян Чэна Вэй Ин ответил печальной улыбкой. Свою натуру он, как ни крути, изменить не мог. Однако искренне хотел научиться на ошибках, коим уже потерял счёт: — Но с тобой… Боюсь всё испортить. — Вэй Ин, ты постоянно всё портишь, — Цзян Чэн произнёс это с такой лёгкостью, будто за сими словами не стояли годы тяжелейших испытаний, виновником которых был сидящий на его бёдрах человек. Словно не пережил столько боли, что и в сердце-то не помещается. У Вэй Ина так точно. Он поник и сжался в одном лишь желании — раствориться в темноте ночи вместе со всеми своими прегрешениями, запахом нанесённого на тело ароматного масла и дорогим шёлком. — Но это неважно, — Цзян Чэн нежно приподнял опущенный в ныне столь неуместной скорби подбородок Вэй Ина, подцепив тот большим пальцем. Затем, аккуратно взяв свободной рукой за запястье, положил его ладонь на свою отмеченную шрамами грудь. Однако важны были вовсе не грубые рубцы от дисциплинарного кнута, а то, что они прикрывают. Спрятанную глубоко-глубоко в груди неистовую силу человеческого духа, обернувшуюся золотом: — Ты и многое исправляешь.       Вэй Ин, почувствовав ладонью бурный поток ци, вновь вздрогнул. На сей раз не от страха, а от восхищения. Ими обоими. Они по праву могли гордиться собой и той жизнью, к которой пришли спустя столько тяжёлых лет. Момент робости Вэй Ина продлился совсем недолго: не успел он согреть похолодевшие от волнения пальцы о горячую кожу груди Цзян Чэна, как оказался прижат им к кровати. — Расслабься, — послышалось над головой, прежде чем к шее припали с поцелуем.       И Вэй Ин послушался. Собственная нерешительность, может, ещё и осталась где-то таиться в конечностях, наливая их неподъёмной обездвиживающей тяжестью. Но в Цзян Чэне ему точно никогда не приходилось сомневаться.       Вэй Ин развёл ноги и расслабленно откинул голову на мягкие подушки. Затем, устроившись на кровати поудобнее, подставился под прикосновения всем телом. А после, окончательно отпустив себя, обвил руками спину Цзян Чэна, приглашая того в тесные объятия. В ответ на это губы начали прихватывать кожу на шее сильнее. С чувством втягивать, а затем отпускать, принимаясь за новый участок, оставляя после себя блестящие от влаги ярко-алые следы.       Цзян Чэн явно не торопился: тщательно зацеловывал каждый предоставленный ему цунь, начиная от линии челюсти, заканчивая выпирающими ключицами и образованными ими ямочками. Вэй Ин не обладал и толикой терпения шиди, поэтому вскоре не выдержал затянувшейся ласки. Позвал, сорвавшись на шёпот: — Цзян Чэн… — Спешить не хотелось. Вэй Усянь в полной мере наслаждался моментом, но таких тягуче-сладких мгновений у них уже скопилось слишком много. Оттого теперь всего было слишком мало.       Цзян Чэн поднял глаза на подавшего голос (весьма хриплый и томный) Вэй Ина. И от этого пронзительного тёмного взгляда Вэй Усянь потерял и без того скромный дар речи, рискуя сделаться немым до конца дней своих. Губы сами собой разомкнулись от представшей картины. Однако рот Вэй Ина не успел восторженно приоткрыться, ибо им тут же завладели. Цзян Чэн хорошо различал полутона в ласках и прикосновениях, умея дарить как дружеские крепкие объятия, так и целомудренные «супружеские» поцелуи. Но сейчас целовал сразу глубоко и развязно, задав ритм, от которого раз за разом воздух вышибало из груди.       Вэй Ин впился пальцами в повлажневшую ткань ночных одеяний практически до треска. Ибо та обтягивала широкую спину Цзян Чэна столь сильно, что, казалось, вот-вот разойдется по швам. — Снимай, ну же! Снимай… — требования Вэй Усяня посыпались вперемешку со стонами. Тело уже настолько жаждало прикосновений кожа к коже, что его буквально выгибало в попытках вырваться из плена шёлка и прочих материй.       Цзян Чэн со смехом фыркнул, возможно, даже закатил глаза. Взгляд Вэй Ина поплыл и плохо улавливал детали. Всё окружающее пространство смазалось до двух изгибов горячих нагих тел — снимать было практически нечего. От пары нижних штанов, рубахи и халата избавились поразительно быстро и с полным наплевательством на их дальнейшую судьбу. — Подожди, ещё масло, — проговорил Цзян Чэн, уворачиваясь от цепких жадных рук, так и спешащих вновь опутать его. — А зач… — Вэй Ин оборвал собственный вопрос на половине. Всю прелесть тщательной подготовки он успел оценить самостоятельно, а вот в паре… Повелось без вспомогательных жидкостей. Скорее всего, зря. Но так это или нет, Вэй Усянь не мог знать наверняка — в делах постельных всегда решали за него. Сейчас инициатива попеременно делилась на двоих и Вэй Ин охотно передал её Цзян Чэну: — А, да, конечно…       Искомое обнаружилось в ящике туалетного столика с лёгкой руки его владельца. После короткой заминки кровать вновь прогнулась под чужим весом. Чувствительная разгорячённая кожа внутренней поверхности бёдер уловила тёплое тяжёлое дыхание, и Вэй Усянь приподнялся на локтях от любопытства. Он с нескрываемым интересом наблюдал за тем, как золотистая жидкость медленно наполняет ладонь Цзян Чэна. Как ей сверху донизу покрываются изящные пальцы. За крупными каплями, стекающими по запястью. Вэй Ин смотрел на это, и жгут возбуждения скручивался в животе всё плотнее и плотнее. А в голове стало так тесно, что тревожные мысли перестали в неё помещаться. Неровный ритм взволнованного сердца сменился болезненной пульсацией истекающего предсеменем члена. И тем неожиданней оказалось ощутить пальцы прямо на нём и ни цунем ниже.       За шёлковым касанием неимоверно гладкой от масла ладони последовала безумная по силе волна наслаждения. Она полностью сокрушила Вэй Ина, вырвав изо рта такую развратную смесь из всхлипа и стона… что тот на миг потерял способность издавать любые прочие звуки. Но Цзян Чэн, видно, тоже сошёл с ума от происходящего, ибо для него этого показалось мало. Огладив член лишь несколькими протяжными движениями руки, он склонился над подтекающей головкой и, мягко вобрав ту в рот, опустился до самого паха. Проехавшись губами по всей длине ствола, Цзян Чэн с готовностью сделал бы это снова. Но еле живой от переизбытка ощущений Вэй Ин запротестовал, выставив вперёд руку: — Постой… — Тебе такое не нравится?       Вопреки прозвучавшим осаждающим словам, уперевшейся в плечо ладони и крывшимся за всем этим желанием прекратить, Цзян Чэн не выглядел ни обиженным, ни оскорблённым. Скорее, очень серьёзным и обстоятельным. Готовым внимательно выслушать о любых предпочтениях Вэй Ина. Даже стоящий колом член, мокрая от усердия кожа и сбившиеся в беспорядке волосы не бросали тень на его самообладание. — Не знаю… — Вэй Ин брякнул очередную глупость и поспешил объясниться: — То есть, нравится! Я и сам раньше любил ласкать ртом, меня просто ещё ни разу не приласкали… А то, как делаешь ты, так нравится, что я почти всё… — Пф! — услышав столь глупое и искренне оправдание, Цзян Чэн не удержался от смешка. Подобная честность просто не смогла оставить его равнодушным. Улыбнувшись, Цзян Чэн с вызовом бросил: — Думаешь, я с твоей прытью не справлюсь?       А после принялся доказывать озвученное.       Вэй Ин подходил к грани несколько раз. Точное количество несостоявшихся срывов было невозможно подсчитать — ласки Цзян Чэна разнежили его до состояния переваренного клейкого риса. Мозг и вовсе превратился в неизвестную субстанцию, о коей не ведали ни Небожители, ни человеческие науки. Вэй Усянь только и делал, что непрерывно стонал, извивался и толкался в горячий рот, подкидывая вверх бёдра. Пытаясь отсрочить наступление сияющего пика, он цеплялся пальцами за внешний мир изо всех сил. В итоге безобразно скомкав простыни и учинив полнейший беспорядок в волосах Цзян Чэна.       Цзян Чэн же всё неустанно орудовал языком и губами. Отстраняясь, когда бёдра Вэй Ина начинали дрожать особенно сильно и несдержанно. И рьяно насаживаясь, стоило тому выровнять дыхание и ослабить хватку в волосах.       Вэй Усянь, потеряв счёт времени, уже успел позабыть о конечной цели их продолжительных весенних игр, когда почувствовал осторожные движения пальца внутри. Момент проникновения оказался полностью им пропущен — настолько Цзян Чэн сгладил все, даже малейшие, неприятные ощущения. Губы всё ещё плотно обхватывали член Вэй Усяня, а язык скользил по стволу, в то время как покрытый маслом палец мягко подготавливал к дальнейшему. Деловито изучал и незатейливо ласкал, сгибаясь, ощупывая и оглаживая. В один из таких моментов «поиска» Цзян Чэн весьма удачно упёрся подушечкой прямиком в самое сокровенное место. Вэй Ин тут же вскрикнул и порывисто толкнулся в податливое горло, не излившись только каким-то чудом. Совладав с собой, он замер на постели, боясь пошевелиться и вызвать новую вспышку ломающего удовольствия. — Цзян Чэн… Я сейчас умру… — проборматал Вэй Ин, чуть ли не всхлипывая от переизбытка ощущений. — Да кто тебе позволит-то? Одного раза было достаточно, — Цзян Чэн, оторвавшись от ласк языком, съязвил незамедлительно. Эти едкие слова в самом деле прожгли дыру в сердце Вэй Усяня. Вот только та мгновенно заполнилась вошедшим в неё потоком нежности.       Цзян Чэн дал Вэй Ину небольшую передышку: переместил всё внимание от члена к кольцу обхвативших его палец мышц. Плоть поддавалась легко: впускала мягко, практически без сопротивления. Вэй Усянь не удержался от блаженного протяжного вздоха, когда почувствовал, что внутри стало до предельного тесно. Его плавно растягивали уже три пальца, а значит осталось ещё совсем немного…       Вскоре Цзян Чэн закончил с подготовкой и, ненадолго покинув Вэй Ина, занялся собой. Холодная пустота отрезвляла. Оставшись наедине со своим телом, Вэй Усянь взглянул на Цзян Чэна новым взгядом и наконец-то смог как следует его рассмотреть. Округлые мощные плечи, крепкие руки, развитая грудь, рельефный живот. Крупный член с ярко выраженными венами. Обхватившие его длинные изящные пальцы, что старательно распределяли масло от влажной блестящей головки до основания. А уж как красиво было лицо… Острые скулы, чёрные строгие брови, сошедшиеся сейчас на переносице от смеси сосредоточенности и нетерпения. Закушенные от желания губы. Завораживающее зрелище. Вэй Ин ещё никогда не лицезрел его таким, и сейчас мог излиться от одного этого развратного вида. Осаждали только стоны Цзян Чэна от ласк, подаренных самому себе. Их хотелось услышать ещё больше. Хотелось стать их причиной.       Вэй Ин нетерпеливо заёрзал на кровати, поджимая пальцы на руках и ногах от предвкушения и сопровождающего его лёгкого волнения. А когда Цзян Чэн приставил головку ко входу, едва сдержался, дабы первым не толкнуться навстречу, резко насадившись до самого конца.       Член вошёл легко. До неожиданного плавно и безболезненно. Из груди вырвался рассеянный стон, явивший собой удивление в чистом виде: — Ох… — Вэй Ин? — Цзян Чэн замер, и это удивило Вэй Усяня ещё больше. К размерности и деликатности он вовсе не привык. К сладости момента примешался горьковатый вкус, осевший на языке невесть откуда взявшейся солью. — Ничего… Мне с тобой так хорошо… — Вэй Ин не знал, что сказать, поэтому решил говорить только правду.       Цзян Чэн начал двигаться. Сначала медленно, потом всё быстрее. И каков бы ни был избранный им темп, Вэй Ин не ощущал ничего, кроме удовольствия. Насыщенного и чистого. Ни толчки, ни растяжение, ни чувство предельной наполненности не причиняли каких-либо неудобств. Даже жжения не было. Как и скованности с давлением… Вэй Усянь вдруг почувствовал себя столь свободным и лёгким. Ещё никогда ему не представлялась такой возможности проявить себя в постели, как сейчас… Раньше получалось только впиваться ногтями в плечи да хвататься за спину, чтобы по траве или кровати слишком жёстко не протаскивало.       Из горла вырвался совсем уж громкий стон. То ли звук наслаждения, то ли крик отпущения. Тело устремилось навстречу, усиливая и без того яркое удовольствие. Бёдра распутно подмахивали, руки обхватывали шею. Ноги разнузданно разъехались шире, а после и вовсе оказались самовольно закинуты на поясницу, тут же скрестившись на ней. Вэй Ин беззастенчиво вжимал в себя, голосом и действиями понукая брать глубже. Цзян Чэн в ответ на такое неприкрытое искреннее желание издал стон напополам со сдавленным шипением, начав входить чаще. У Вэй Усяня дух перехватило от столь сладких звуков, его пик был уже совсем близко. Отчаянно, до зубовного скрежета, захотелось задержаться в этом моменте подольше. Жажда насладиться Цзян Чэном ещё немного превысила все разумные пределы. Заслушиваться стонами, чувствовать сильные руки на своих бёдрах, вздрагивать от ритмичных толчков, ощущать внутри всем телом — кажется, сам пик мерк по сравнению с их нынешним единением. Хотелось отдать Цзян Чэну ещё больше, продлив совместное удовольствие: — Помедленнее…       Слово сорвалось с губ само, будто продолжение пустяковой мысли, которую и в мир-то выпускать не стоило. Всего-то капризное желание, не требующее исполнения. Но Цзян Чэн послушался, перейдя на плавный, тягучий и сладкий, словно мёд, темп. Прикрытые в блаженстве веки Вэй Ина мгновенно распахнулись. Он и не надеялся, что его услышат, про большее и думать не смел… Ведь данная просьба и самому казалась до того несуразной и глупой, совершенно самолюбивой… Случайно высказанная в постели прихоть, и вдруг осуществилась. Да ещё и в самый разгар страсти, когда остановиться практически невозможно! По крайней мере так всегда было с… Неужели всё это Вэй Ину просто внушили? — Д-дай мне руку… — дурацкий жест. Сопливый и нелепый. Непонятно по какой причине потребовавшийся и для чего нужный. Вэй Усянь прекрасно осознавал, как глупо подобное смотрится со стороны — сведённые в недоумении брови Цзян Чэна тому доказательство, но ему необычайно остро потребовались эти сопливые нелепости. Всё стало до ужаса, до смерти необходимым.       Цзян Чэну пришлось замедлиться практически до полной остановки, дабы высвободить руку и протянуть ту Вэй Ину. Его лицо выражало крайнюю степень замешательства, но при этом не было высказано ни слова. Ни капли недовольства, сомнения, удивления, недоверия. Даже никаких уточнений. Ни одного вопроса. На этот краткий миг воцарилось полное молчание (если, конечно, не считать тяжёлое шумное дыхание и стоны за страстные высказывания). Кое нарушилось лишь в момент, когда Вэй Ин отчаянно переплёл свои пальцы с пальцами Цзян Чэна. Порывисто сжав их с неуместной чрезмерной силой, Вэй Усянь протяжно застонал, обильно выплеснувшись на живот. Даже лёгкое покачивание бёдрами, сравнимое по плавности с дрейфованием на мягких волнах, взамен бодрых, выбивающих яркое удовольствие толчков, не помогло ему сдержаться.       Выполнения желанной просьбы оказалось достаточно. Вэй Ин загнанно дышал, переживая умопомрачительный пик, поднявший его душу к самым Небесам. Содрогался от остаточных сладких спазмов, совершенно не осознавая своего состояния. Тело горело, капли семени всё ещё выталкивались наружу, а у случившегося никак не находилось конкретной причины. Вэй Усянь был полностью ошеломлён и не сразу заметил, что Цзян Чэн покинул его тело. Сквозь мельтешащие перед глазами тёмные пятна прорéзались острые очертания сгорбленного силуэта, будто бы целиком состоявшего из ломаных линий. Когда взгляд прояснился, Вэй Ин рассмотрел в этом видении склонившегося над ним Цзян Чэна, быстро и жёстко двигавшего рукой по собственному члену. Второй он всё продолжал сжимать расслабленную от прогремевшего удовольствия ладонь Вэй Усяня. Вскоре фигура Цзян Чэна содрогнулась, пальцы на миг с силой напряглись, крепче стиснув руку, а после расслабились в блаженном изнеможении. Сдавленный стон коснулся ушей Вэй Усяня, взор же зацепился за брызнувшие на простыни белёсые капли и порозовевшее умиротворённое лицо. Цзян Чэн опустился на постель, дыша рвано и часто. Еле дождавшись, когда тот переживёт бурю, выкручивающую наслаждением самое нутро, Вэй Ин удивлённо спросил: — Почему ты не продолжил? Голос Цзян Чэна был хриплым и неровным из-за сбитого дыхания, а интонация недоуменной, будто он и вовсе не понимал сути вопроса: — Ты же достиг пика, — краткого ответа Вэй Ину не хватило. Тот по-прежнему смотрел изучающе, терпеливо ожидая дополнительных пояснений. Лицо Цзян Чэна исказилось сомнением, словно он никак не мог поверить в чужую неосведомлённость. Будто ему предстояло объяснить простейшую вещь, о которой знает любой, хоть раз испытавший телесное удовольствие. Любой, кроме Вэй Ина? Так или иначе, собравшись с мыслями, Цзян Чэн проговорил мягко и спокойно: — Твоё тело сейчас слишком чувствительно, дальнейшее воздействие… весьма неприятно, — непреложные истины, сколь бы непристойными те не являлись, были донесены вкрадчиво и серьёзно. Говоря на темы любовных утех, Цзян Чэн и глазом не повёл, а вот у Вэй Ина они неожиданно наполнились слезами. И это не осталось незамеченным: — Я сделал что-то не то? — вопрос резанул по сердцу ещё больнее. Обернулся очередной трещиной в и без того хлипкой плотине, кое-как сдерживающей разрушительные чувства. — Нет! Вовсе нет! — Вэй Усянь принялся отчаянно тереть веки, отшучиваясь изо всех сил: — Просто это лучшая ночь в моей жизни, ахах… — вернее, он говорил правду, но без нелепого игривого тона озвучить подобное было бы слишком тяжело. Признать такое оказалось ещё сложнее. — Да брось… Ничего особенного, — Цзян Чэн отмахнулся от напускного веселья, поджав губы и вперив взгляд в потолок. — Для меня ты — особенный, Цзян Чэн! А я… — горячие слова молниеносно слетели с языка, а вслед за ними покатились жгучие слёзы: — Непроходимый глупец…       Вэй Усянь, конечно же, знал, что любит Цзян Чэна. Сложной, многогранной и всеобъемлющей любовью. Но знать и осознавать — совершенно разные вещи. Сейчас на него натурально снизошло озарение. Стало так пугающе пусто — будто Вэй Ина выпили до самого дна. Волна наслаждения смыла с души всё лишнее, оставив после себя причудливые узоры. Хитросплетение линий, доселе скрытую под толщей воды своеобразную карту со всеми на свете ответами, которую ещё предстояло прочесть.       И Вэй Ин смог — прозрел, поняв истинную сущность и природу своих чувств. Пелена спала с глаз, и из них хлынул непрерывный поток слёз. Вэй Усянь ещё никогда не был так открыт перед кем-то (даже перед самим собой). Не был столь раним и беззащитен. Он ощутил всё: подавляющую власть любви и собственную беспомощность перед ней. И вместе с тем Вэй Ин почувствовал настоящее душевное единство с Цзян Чэном, обнаружив огромную, неподъёмную вину перед ним. Череда ошибок прошлого, отдалявших их друг от друга все эти годы, шквалом обрушилась прямиком на потяжелевшую голову. Вэй Усянь вдруг осознал ту неимоверную ответственность, коя теперь возложена на них двоих. Ту, что, оказывается, лежала на нём уже долгое время. А Вэй Ин, выходит, так бездарно распоряжался своими силой и влиянием. Сделал столько дурного. Потратил кучу лет впустую, вынудив Цзян Чэна страдать… Ведь то, что чувствует сейчас Вэй Ин — ровно та же любовь, кою к нему годами питал Цзян Чэн. И только в данный момент он понял это в полной мере!       Вэй Усянь действительно не знал, как поступить и за что хвататься. Вихрь чувств вскружил голову и перекрутил все мысли в одно сплошное месиво, сделав их неразборчивыми и беспокойными. Они крутились водоворотом, затягивая всё глубже и глубже. Учинили полную неразбериху в душе и разуме. Хотелось радоваться и кричать от переизбытка любви. Извиниться за ошибки прошлого, дать кучу клятв и обещаний верности. Хотелось оплакивать свою глупо прожитую жизнь и дурацкое слепое сердце. Рыдать и каяться, но вместе с тем счастливо улыбаться.       Нахмуренный и напряжённый от недоумения Цзян Чэн явно не мог прочесть ни строчки по искажённому плачем лицу. Был неспособен понять причину трясущихся плеч и природу громких всхлипов. Но даже не осознавая, что всему виной он сам, его бесконечные забота и нежность, Цзян Чэн умудрился подарить их ещё больше.       Послышался усталый вздох. А после, повернувшись к Вэй Ину, Цзян Чэн лёг на бок и с силой притянул того к себе. На затылок легла тёплая ладонь, за плечи крепко обняли, и мокрое лицо Вэй Усяня оказалось тесно прижато к широкой груди. Прямо над ухом раздалось строгое, но обеспокоенное: — Я не умею утешать, ты же знаешь, — не обошлось и без наказов: — Так что давай, успокаивайся.       Вэй Ин вдохнул солоноватый запах кожи Цзян Чэна, и его разобрал смех. И как только грозный Старейшина Илин сумел дойти до такой жизни? Столь размеренной, простой и понятной, что даже юному балбесу А-Сяню не снилась. Переживания, кружившие голову мгновение назад, показались вдруг сущей мелочью. И чудовищные ошибки, выходит, ни капли не чудовищные, раз в итоге именно они привели Вэй Усяня в эту самую постель.       Подобные скачки настроения — что-то за гранью добра и зла. Неудивительно, почему Цзян Чэн вспылил, рассерженно (но совершенно не страшно) прикрикнув: — Ты там определись уже, смеёшься или плачешь! — Смеюсь! Определённо, смеюсь! — Вэй Ин отлип от груди и теперь восторженно смотрел на Цзян Чэна из-под ресниц. Радостное заключение не заставило себя долго ждать: — Мы же окончательно выплакали своё, да, А-Чэн? — Даже если нет, о том, что выбрал тебя, я жалеть не стану.       Произнеся эти слова, Цзян Чэн криво ухмыльнулся, ехидно приподняв лишь самый уголок губ. Вэй Ин никогда не видел улыбки прекраснее.

Мой таинственный свет прогорает под тяжестью тени,

Доверяю свой бред лишь тебе как хорошему другу…

Ты поймаешь мои подсердечно глубокие волны

И закроешь глаза, и, наверное, покажется странным,

Что когда-то мы были с тобой незнакомы.©