Забыть о сожалениях

Не спеши, послушай,

Пообщайся сам с собой,

Выпусти наружу,

Что внутри закрыл стеной.©

      Их губы соприкасались жарко и жадно. С неприлично громким звуком, неприкрытая откровенность коего мигом бы окрасила лицо случайного слушателя в стыдливо-красный. На счастье чувствительных натур с острым слухом, что могли проходить мимо покоев Главы Цзян, находящаяся внутри парочка позаботилась о всеобщем душевном спокойствии, запечатав дверь заглушающим талисманом.       В целом, за год, прожитый вместе, Цзян Чэн и Вэй Ин освоили множество тонкостей искусства любви, начиная от основ получения взаимного удовольствия, заканчивания «пристойным поведением». Приобретённый опыт определённо сделал их поцелуи весьма умелыми. Плавные скользящие движения языка и губ можно было бы даже назвать виртуозными — неким эталоном, достойным изображения в «весенних книгах». Если бы не та неуёмная бурная энергия, с которой они по-прежнему тянулись друг к другу. Цзян Чэн и Вэй Ин до сих пор испытывали неумолимо сильное влечение, и прошедшее время его ничуть не притупило. От того раз за разом и сбивались с ритма, внося в моменты близости толику сумасбродства и неряшливости.       В касаниях рук отсутствовал порядок, в последовательности действий — логика. Пальцы обходились с чужими волосами крайне небрежно, свивая из нитей чёрного шёлка добротное воронье гнездо. Ласка отчаянно дарилась сквозь одежду вопреки здравому смыслу. Опьяняющее нетерпение смывало благородные черты возвышенных заклинателей с румяных лиц. Желание же схватывало горло, делая голос низким, а дыхание загнанным: — А-Чэн, ты так красив… Так хорош… Как же сильно я тебя хочу… — горячо и заполошно шептал Вэй Ин, намертво вцепившись в ворот ханьфу Цзян Чэна, словно и не говорил подобное раз эдак с двести. Да и притягивал к себе столь усердно — аж костяшки пальцев побелели, будто в жизни не целовался и это было его единственным шансом. — Скажешь тоже… — Цзян Чэн на миг отвёл глаза, словно впервые услышал похвалу в свою сторону, а после ответил очередным поцелуем, больше не размениваясь на слова.       Кто знает, сколь долго они наслаждались бы предварительными ласками и заигрываниями перед непосредственной близостью, если бы среди звуков томного тяжёлого дыхания и развязных причмокиваний не раздался оглушительный треск рвущейся ткани. — Вэй Ин! Это же новое парадное ханьфу! — к сожалению, одежда не выдержала неистового напора, что обрушился на пойманного в тиски чужой страсти Цзян Чэна. — Новое? Совсем неношенное? Дорогое и качественное? — Вэй Усянь выглядел так, будто совершенно не чувствовал вины. И задавал кучу уточняющих вопросов, скорее, из чистого любопытства, а не ради выявления масштабов трагедии. Цзян Чэн его непонятного интереса не разделил, раздражённо бросив: — Конечно! Или, по-твоему, Глава Великого Ордена станет носить обноски из третьесортного тряпья?       Вэй Ин склонил голову и внимательно присмотрелся к своим рукам, держащим расползающийся ворот. Изучение дыр, образовавшихся в роскошных верхних одеяниях, заняло у «пристыженного бедокура» всего лишь краткий миг, а после он одним махом оторвал от ханьфу приличный шмат ткани: — Вэй Усянь! Да ты издеваешься?! — очевидно, Вэй Ин не наврал и действительно столь сильно хотел красивого Главу Цзян, что своей любвеобильностью умудрился причинить тому не только моральный вред в виде лопнувшего терпения, но и материальный ущерб. Однако Цзян Чэна, несмотря на буйный нрав, не возбуждали ни погром, ни разорение казны, ни порча имущества. В особенности личного. — Цзян Чэн, разве ты не понимаешь? — Вэй Ин без капли страха взглянул в заискрившиеся негодованием глаза и принялся объяснять со всей серьёзностью: — Плотный качественный шёлк невозможно порвать голыми руками. А этот ещё и с вышивкой!       Цзян Чэн взволновано вздрогнул. Разгоревшаяся было злость мигом утихла, оставив после себя оголённое нутро. Уязвимое и робкое. Совершенно беззащитное перед извечной людской тягой к счастью. Место, освободившееся в сердце, тут же заняла тихая надежда…       Ладонь Цзян Чэна медленно потянулась к груди Вэй Ина. Столь неспешно и осторожно, словно он боялся спугнуть этот призрачный шанс на чудо. На самом деле, и правда боялся. Когда пальцы бережно коснулись даньтяня, глаза Цзян Чэна приоткрылись от изумления. Даже сквозь три слоя одеяний он явственно почувствовал: прямо под ладонью вихрями кружились золотистые потоки духовной энергии.        Ци носилась по меридианам как оголтелая, под стать неугомонному хозяину. Бодро и весело перебегала от макушки до пят, напитывая Вэй Ина истинной совершенствующей силой. Эти движения были весьма беспорядочны. Буйные вспышки возникали то тут, то там, но неизбежно гасли, пока что не имея возможности стать постоянным источником внутреннего света. Течение энергии также происходило сумбурно и непредсказуемо, время от времени меняя своё направление. Но всё же нити Ци неизменно тянулись к центру, закручиваясь вокруг одной точки. Будто золотой клубок вился сам собой: — Ядро… Пока лишь зачатки, поэтому ты не можешь его ни контролировать, ни чувствовать, — вопреки воле Цзян Чэна, обычно твёрдый тон голоса исказился сомнением. Настолько не верилось, что высшая ценность заклинателя зарождалась прямо у него на глазах. И не у какого-то там рядового ученика, а в груди дорогого человека…       Вэй Ин воспринял новость с куда меньшим трепетом и благоговением, но уж точно не менее восторженно: нагло сгрёб уважаемого Главу в охапку и резво поднял на руки. Всё произошло так быстро, что Цзян Чэн опомнился только уже находясь в жарких объятьях на высоте с половину человеческого роста от пола: — Эй! А ну отпусти! — Не-а! Я теперь сильный! — задорно произнёс Вэй Ин. Истолковав известие о скором формировании Золотого Ядра в свою пользу, он тут же выдал громкое обещание на манер бравых героев, покоряющих нежные девичьи сердца: — Так и буду отныне носить тебя на руках!       Цзян Чэна и до сих слов не покидало ощущение неправильности всего происходящего — в конце концов, единственным мужчиной, когда-либо бравшим его на руки, был отец. Да и то, случалось это до крайности редко и лишь в самом глубоком детстве. За жизнь набралась буквально пара таких случаев, не больше. И если в раннем возрасте Цзян Чэн жаждал подобных проявлений заботы и любви, то ныне, будучи взрослым мужчиной, мгновенно раздражался от любой малейшей ситуации, хоть полунамёком бросающей тень на его состоятельность. Обычные помощь и сочувствие зачастую принимались в штыки, про жалость и заступничество и говорить нечего — такое для гордого Главы Цзян сродни унижению. А ещё эти дурацкие шуточки Вэй Ина! После них неизбалованный людской теплотой Цзян Чэн и вовсе взорвался: — Живо поставь меня! — только от большой любви он удержался, чтобы не впечатать разгневанные слова в самоуверенно улыбающуюся физиономию, бесстыже нависшую прямо над ним.       Странно, но после услышанной ругани выражение лица Вэй Ина неожиданно смягчилось. А голос и вовсе приобрёл нежную просящую интонацию. До щемоты в сердце нежную: — Ещё немного… Позволь насладиться моментом ещё немного, — и Цзян Чэн замер, не в силах больше сопротивляться. До него вдруг дошло, насколько важно для Вэй Ина вновь почувствовать себя сильным.       Цзян Чэну ведь очень знакомо подобное желание: доказать миру, а главное, самому себе, собственную значимость. До боли знакомо неуёмное стремление применить вновь обретённую Ци. Это чем-то схоже с отчаянной попыткой удержать свою душу в руках. Будто необходимость даже — увериться. И уверить всех: ты по-настоящему достоин хранить нечто настолько ценное в своей груди. Дальнейшие слова Вэй Ина в полной мере подтвердили сию догадку: — А-Чэн, я же теперь снова смогу быть с тобой. Прикрывать на ночных охотах, защищать, как раньше.       Однако конец речи лишь раздосадовал Цзян Чэна. Ему хотелось, чтобы Вэй Ин был сильным сам для себя, а не для кого-то другого. Стал мужественным и непоколебимым. Способным выстоять перед любыми невзгодами. Самодостаточным, как раньше. Оттого в своё время Цзян Чэн испытывал лютую неприязнь к чрезмерно опекающему Лань Ванцзи.       «Прекрасный непобедимый Хангуан-Цзюнь, как бы не так! Всего лишь второй в списке выдающихся заклинателей, а ведёт себя, будто уже достиг бессмертия! Вечно прячет Вэй Усяня за своей спиной — смотреть противно!» — вопиющие высокомерие и собственничество жутко бесили. Да, Цзян Чэн прекрасно знал, что и сам является тем ещё ревнивцем и бравым защитником. Но, в отличие от некоторых особо заботливых господ, иллюзий насчёт своих возможностей не питал. Наоборот, наблюдая за политическими интригами, насмотрелся на смерти куда более сильных и могущественных Глав Орденов, нежели Второй Нефрит или он сам, и сделал определённые выводы. Посему «игры в муженька и жёнушку» с чётко распределёнными между Вэй Усянем и Лань Ванцзи ролями для Цзян Чэна представляли весьма тошнотворное зрелище. Думать о том, на каком уровне самосовершенствования Вэй Ин останется, не посчастливься ему вдруг овдоветь, было ещё отвратнее.       Тут хочешь не хочешь, а поймёшь матушку и её суровые методы воспитания. Став Главой, Цзян Чэн и сам начал гонять Цзинь Лина по тренировочному полю до изнеможения, а после и за Вэй Ина принялся. Выходит, не зря муштровал… — Забудь. Если это из-за клятвы, то просто забудь. — Какой клятвы? — непонимающе переспросил Вэй Ин, простодушно заглянув в лицо Цзян Чэну в поисках ответа. А когда во внимательных серых глазах зажглось осознание, резко воскликнул: — А! То есть! Да, я поклялся Госпоже Юй защищать тебя! — после, осторожно опустив Цзян Чэна на пол и переведя дыхание, продолжил разговор как полагается — на равных, тщательно выверяя каждое слово: — Но, Цзян Чэн, не думаешь же ты, что я бы не стал вызволять тебя из плена и устраивать пересадку Ядра, не случись мне поклясться? Никакие слова обещания не смогли бы заставить меня дорожить тобой и беспокоиться о твоей судьбе. Всё, что сделал, я совершил сам, не опираясь на чувство долга.       Цзян Чэну хотелось добавить, чтобы Вэй Ин и сильным стал, не задумываясь о его защите и обязанностях «верного подданного», коим тот вознамерился быть. Но слишком уж размяк для нравоучений. Цзян Чэна очень тронули эти слова. Ровно как много лет назад тронуло обещание о «Двух Героях Юньмэна», запав глубоко в душу. И ничего тут уже со своим нелепым чувствительным сердцем не поделаешь. Посему вместо наставлений о собственной ценности Цзян Чэн произнёс: — Ты бы хотел сделать это у стены? Если уверен в руках, то можно попробовать.       Глупо, но именно это пикантное предложение показалось ему наиболее разумным способом укрепить в Вэй Ине то самое сильное героическое начало, что так и рвалось наружу, раздирая вышитые шелка. — А с кем?       Вопрос был встречен столь красноречивым взглядом исподлобья, что Вэй Усянь по-настоящему запаниковал, мигом найдя правильный ответ среди своих заполошных мыслей: — То есть, с тобой, конечно! С кем же ещё! Мне никто другой не нужен, ахах…       Цзян Чэн никак не отозвался ни на этот неловкий растерянный смех, ни на предшествующий ему нелепый вопрос. Привык уже, что Вэй Ин, столкнувшись с доселе неизведанной гранью плотских утех, впадает в дикий ступор, а после отчаянно отшучивается. Помнится, из-за первого предложения Цзян Чэна овладеть им, у Вэй Усяня случился приступ глупости и посильнее нынешнего. Настолько подобные перемены не вписывались в его картину мира.       О причинах таких заблуждений и непонятных представлений об акте мужской любви как о «сугубо одностороннем действе» Цзян Чэн не знал и знать не хотел. Охотного желания Вэй Ина брать его во всех позах и едва ли не во всех обстоятельствах было вполне достаточно. Осталось лишь убедиться, что и на сей раз страсть Вэй Усяня настолько сильна, дабы тот сумел поднять Цзян Чэна на руки и в этом положении взять: — Я понял, не суетись, — прозвучало на удивление спокойно, а вот дальше в речи прибавилось горячей дерзости, даже язык будто от перца зажгло: — Так «да» или «нет»? Поимеешь меня, прижав к стенке? — Да… Если ты сам хочешь… — Вэй Ин совершенно очаровательно растерялся. Немудрено, ведь подобное происходит с ним каждый раз, стоит Цзян Чэну переиграть его в развратности. Смущение, розовыми пятнами расцветшее на бесстыжем лице. Поистине редкое зрелище. Уникальное даже. — Раздевайся. Только рубаху оставь. Мне нужно будет держаться за тебя, могу оцарапать спину, — Глава Цзян привычно начал раздавать команды, занявшись собственным обнажением. Начал с драгоценного фамильного гуаня, продолжил наручами и некогда роскошным, а ныне рваным верхним ханьфу, затем перешёл на обувь и оставшиеся слои одежды.       Сегодня страсть застала их до неприличного рано — во время небольшого Совета в Зале Познания Меча. Долгого, скучного и не слишком-то важного. Неудивительно, что Вэй Усянь спустя пару кэ смертельно заскучал и принялся распускать руки. Надо отдать должное, позаботился, дабы под прикрытием низкого столика вышло незаметно. В итоге, они еле дождались конца мероприятия. А очутившись за закрытой дверью, едва ли сделали несколько шагов по направлению к кровати, мгновенно слившись в поцелуе. До того, чтобы снять с себя хоть один предмет одежды, не дошло вовсе. — А я люблю «боевые трофеи»! — радостно сообщил Вэй Ин, сбрасывая сапоги. Развязывая широкий пояс, держащий все три слоя одежды вместе, горячо добавил: — Царапины от твоих ногтей неизменно греют мне душу, навевая сладкие воспоминания, — «быстро же Вэй Ин пришёл в себя» — мысленно отметив сей факт, Цзян Чэн незамедлительно парировал, дерзко, но совершенно беззлобно улыбнувшись: — Если тебя так возбуждают увечья, то могу сломать тебе ноги. — Ох, так ты, выходит, и сам не прочь носить меня на руках? А это даже замааанчиво… — протянув последнее слово с особым удовольствием, Вэй Ин избавился от штанов. После стянул с себя верхнее ханьфу, оставив лишь нательную рубаху. Затем, немного подумав, вернул Цзян Чэну его же совет: — Тебе бы тоже торс прикрыть. Ощущение трения об твёрдую поверхность не слишком-то приятные.       Цзян Чэн хотел было сказать, что ему плевать на такие мелочи как содранная кожа, но вовремя прикусил язык. Довольно нелепо язвить на проявленную заботу, когда сам с завидным постоянством дарует её Вэй Ину по поводу и без. Лучше молча надеть рубаху обратно, без лишних слов выудить флакон с маслом из недр мешочка цянькунь и тихо засунуть своё неумение принимать помощь куда подальше.       Полуобнаженные, они поцеловались вновь. Теперь, когда одежда не передавливала промежность, стало гораздо приятнее. В особенности от касаний кожа к коже и трения напряжённого члена об горячее тело напротив (благо широко распахнутые рубашки мало что скрывали). Да и Вэй Ин поумерил пыл, прекратив бездумно лапать Цзян Чэна за всё подряд. Видимо, почуял ответственность за происходящее, что тоже принесло свои сладкие плоды. Теперь он оглаживал нежно: проникнув одной ладонью под ворот, неспешно скользил ею от затылка к лопаткам. Другой же проложил путь от талии до поясницы и, обосновавшись ниже, принялся игриво обводить ложбинку между ягодицами самыми кончиками пальцев. В поцелуях же появилось больше размерности. Став более тягучими и плавными, они позволили полнее проникнуться волнующим трепетом, острой пряностью осевшим на языке.       Напор Вэй Ина сохранился только в желании вжаться поплотнее. Не разрывая поцелуя, он всё продолжал втискивать в себя и даже больше. Шаг за шагом мягко подталкивал вперёд, медленно оттесняя к стене, пока та, подперев спину Цзян Чэна, не сократила расстояние между ними до предела.       Цзян Чэн же был собран и последователен. И эта присущая высокому статусу серьёзность лишь больше накаляла обстановку, удивительным образом добавляя жара всему происходящему. Охотно отзываясь на поцелуи и подставляясь под ласку, Цзян Чэн одной рукой крепко и страстно придерживался за шею Вэй Ина, второй — ответственно сжимал флакон с маслом. И как только его затылок коснулся твёрдой поверхности, незамедлительно всучил пузырёк в жадные до касаний ладони и недвусмысленно закинул ногу на чужую поясницу. — Хах, ещё меня зовут бесстыдником! Вот кто точно зря времени не терял, проведя тринадцать лет с пользой! — Вэй Ин принял такое рвение с нескрываемым восторгом. Аж глаза загорелись ярче. — Пф! Тебе напомнить, что в этой роли я начал коротать время только с тобой? — обвинение растаяло в воздухе от того жара, с коим оно было сказано. Да и соприкосновение тел с каждым произнесённым Цзян Чэном острым словом становилось лишь теснее и горячее (не без помощи его собственного бедра). — Напомни. Осчастливь меня ещё разок, — нахальная широкая улыбка, в ответ на которую губы плотно сжимаются чисто из вредности — тешить самолюбие Вэй Ина совершенно не хотелось.       Упрямое молчание длилось недолго. Хоть поначалу Цзян Чэну было непросто раскрепоститься в принимающей позиции, но зато потом он совсем перестал стесняться. Вот и сейчас, когда покрытый маслом палец проник в тело и задел нужную точку, не стал сдерживать томного вздоха. Довольная усмешка Вэй Ина защекотала порозовевшее ухо, и кисть задвигалась усерднее, сделав движения внутри более отчётливыми и яркими. Захотелось развести ноги шире, но проделать это и с одной-то еле получалось. Бедро так и норовило сползти с талии Вэй Ина, благо тот быстро догадался поддержать его рукой. И хорошо, что смекнул. Ибо просить о подобном в столь уязвимом состоянии Цзян Чэн точно не смог бы. В противном случае вышел бы приказ, и не факт, что в приятной возбуждающей форме.       Тем временем, ощущения накрывали всё больше — Вэй Ин добавил ещё один палец и усилил хватку на бедре. Цзян Чэн мысленно порадовался тому, что тренировки не прошли даром — ладонь сжимала ногу действительно сильно (а ещё жарко и страстно). От этого возбуждающего чувства единственное опорное колено начало подрагивать. — Цзян Чэн, если ты готов, то я мог бы уже… — Вэй Ин не договорил, голос сорвался то ли от нетерпения, то ли от одолевшего желания. Судя по накрепко стоявшему сочащемуся влагой члену, от всего вместе взятого. — Готов, — голень крепче обхватила талию, выразив согласие лучше любых слов.       К моменту возникновения их диалога в Цзян Чэне уже успело побывать три пальца, кои подготовили тело для проникновения и порядком распалили его самого. Но всё же, когда он очутился на руках Вэй Ина, показалось, что все их совместные усилия разом сошли на нет.       Да, Вэй Ин осторожно приставил головку ко входу. Позаботился, дабы она вошла мягко. Плавно поддался вперёд, проникая так медленно и так глубоко, насколько было возможно. Но стоило Цзян Чэну оторвать от пола вторую ногу, как под тяжестью его веса член Вэй Ина вонзился в тело будто стрела. Резко и ярко. — Шсс, — сдавленное шипение вырвалось само собой. — Не шевелись, я пока тоже не буду двигаться, — Вэй Ин выглядел будто парализованный. Хотя ему-то что? Тоже ощущениями придавило? Наверное, так… Мгновенно сомкнувшаяся вокруг члена теснота вполне может выбить из колеи.       Цзян Чэну не было больно. Лишь непривычно. Во всём. И от всего. От чрезмерно острого пронзительного удовольствия, которое больше тяготит, чем услаждает. От скованности и неповоротливости тела практически до безучастности — он даже не смог бы подмахивать, если бы захотел. От всестороннего давления: стены на спину, груди Вэй Ина на свою грудь, собственного тела на его член. От вызванного этим чувства предельной наполненности и ограниченности. И от непонятной, совершенно чуждой Цзян Чэну лёгкости.       На чужих руках он будто бы и не весил ничего. Словно ни власть, ни характер, ни личность, ни сила, ни заслуги, ни пройденный тяжелый путь больше не имели никакого значения. Цзян Чэн просто взял и растворился в этих объятиях. Столь противоестественно для него. И оттого невероятно, до странной, сломленной красоты прекрасно в своём противоречии.       «Представляю, какая у меня сейчас недовольная рожа. Неудивительно, почему Вэй Ин не догадался, кого ему предложили отыметь в подобной позе. Тут уж, как ни крути, подумаешь на меня в самую последнюю очередь. С моими-то предрассудками,» — мысленно отчитав сам себя, Цзян Чэн всё же решительно подался навстречу, втянув Вэй Ина в поцелуй. Заодно и лицо сразу сделалось дружелюбнее (и даже ласковее).       Целоваться было удобно. А в остальном Цзян Чэн решил всецело довериться Вэй Ину. В конце концов, в своё время сам же по собственному желанию для него ноги раздвинул. Кому, как не Вэй Ину теперь показывать обнажённого во всех смыслах себя?       Цзян Чэн попробовал качнуть бёдрами. Вэй Ин простонал в голос, вынужденно разорвав поцелуй. Получилось. Хотя бы небольшое движение в пояснице было доступно. Немного выждав, принялся двигаться и Вэй Ин. Сильные руки плавно поднимали и опускали Цзян Чэна, буквально целиком насаживая того на член.       «В таком положении невозможно будет набрать нужный темп. Чтобы достигнуть пика, придётся перебраться на кровать,» — однако данная мысль была задушена ещё в зачатке. Цзян Чэн умел уступать. Ради Вэй Ина научился. Иначе так никогда бы и не лёг под кого-либо. Но, несмотря на всю свою подавляющую жёсткую и колючую натуру, обделить хоть чем-то родного человека Цзян Чэн попросту не мог. Ни ум, ни сердце не позволили бы.       «Всё равно, что сидя за одним столом с Вэй Ином, подать тому пустой рисовый отвар, а самому наслаждаться супом с рёбрышками,» — как-то так виделись Цзян Чэну отношения без равенства в постели. Унылыми, пресными и до тошноты несправедливыми. Ради вкуса нужно стараться.       Цзян Чэн постарался расслабиться, насколько это возможно. И двигаться-двигаться-двигаться. Отталкиваться от плеч, приподнимаясь вслед за крепкими руками, жёстко поддерживающими его за бёдра. Подаваться навстречу, прогибая и округляя поясницу, когда ведомое сильными ладонями тело скользило вниз по члену Вэй Ина. И цепляться-цепляться. Так, что и скомканная пальцами рубаха не спасала бедную спину. А вот стонать Цзян Чэн не старался совершенно. Всё выходило само. И это было так хорошо. Так честно. Так, как больше ни с кем не могло быть. Всё, что не нравилось, претило, пугало, раздражало. Всё вдруг обзавелось способностью оборачиваться удовольствием. Не страшно больше быть хрупким, уязвимым, откровенным, чувственным. С Вэй Ином это было хорошо. До звёзд перед глазами приятно. До пустоты в голове исцеляюще. И до гудящего сердцебиения оглушительно. Разве что тонкой фарфоровой чашей Цзян Чэну и после десятилетий их парного совершенствования никогда не стать, благо удовольствие из него пили и так. Упивались даже: — А-Чэн…       Казалось рубашка на спине уже протерлась до прозрачности — столько раз ей пришлось проехаться по стене, а они всё не могли насытиться. Друг друга всё ещё отчаянно хотелось, тела всё ещё неистово тянулись навстречу. Но вопреки обоюдному желанию пик наслаждения неумолимо подступал. Удивительно даже, ведь сначала Цзян Чэну думалось, что излиться в подобном положении для них обоих является поистине невозможной задачей. Простому удовольствию препятствовало слишком много сложностей, но вот Вэй Ин уже загнанно дышал, сбиваясь с ритма. Его руки мелко дрожали то ли от усталости, то ли от непомерной нагрузки, то ли от скорого сладкого спазма, что выкрутит все мышцы разом.       Цзян Чэна тоже било дрожью. Он выдыхал рвано и часто. И шум этого дыхания мало похож на обычное выпускание воздуха. Нет, изо рта Цзян Чэна выходила целая смесь разных звуков: от тихого протяжного постанывания до неожиданно громких отрывистых вскриков. Наслаждение зарождалось внутри него подобно самовоспламеняющимся искрам, какие появляются в сухой траве от палящего зноя. Цзян Чэн чувствовал эти огненные вспышки всем телом. Они поднимались из глубины, безжалостно стремясь вырваться наружу. Оттого так горячо-горячо и невозможно сдержаться. Благо, сейчас Цзян Чэну не было необходимости терпеть, дожидаясь Вэй Ина, и он без оглядки сорвался первым, выплёскивась сразу на оба живота, так тесно прижатых друг к другу. Головокружение приглушило все звуки, и собственный голос донёсся словно сквозь толщу воды, показавшись хриплым и до странного мягким одновременно: — Хах… Вэй Ин… Тебе… — вопрос не успел прозвучать до конца. Цзян Чэн всем телом почувствовал, как Вэй Ин вдруг резко содрогнулся, изливаясь глубоко внутри него. Даже остаточных толчков не потребовалось. — Ах! — Вэй Ин пошатнулся, едва не рухнув вместе с Цзян Чэном. Но всё же смог унять дрожь в ногах и удержать равновесие. А после этой кратковременной непосильной борьбы с собой и с собственным удовольствием, безвольно уронил горячий мокрый лоб на плечо Цзян Чэну. У самого уха раздалось едва различимое от буйства чувств: — Что…? — Ничего… Вижу, моя помощь тебе больше не требуется, — ровно проговорил Цзян Чэн, плавно опустив вниз по одной ноге. Правда, оказавшись на полу, понял, что твёрдости в голосе у него поболее было, чем в конечностях. — Ахах, очень даже требуется! — Вэй Ин громко рассмеялся, кое-как разжав перенапряжённые пальцы. Убрав подрагивающие руки с истерзанных бёдер Цзян Чэна, он посмотрел на собственные ладони с нескрываемым весельем, а после бодро заключил: — Мне кажется, что я сейчас даже полотенце поднять не смогу… — Ещё чего! Уж как-нибудь сам оботрёшься! — Цзян Чэн привычно вскинулся, но всё-таки бросил задумчивый взгляд на повисшие плетьми руки: «Если правда настолько устал, то я, конечно…» — Ладно-ладно, шучу, — к счастью, Вэй Ин хоть и всей душой любил капризничать да выпрашивать внимание, добротой Цзян Чэна никогда не злоупотреблял. Тем более, если хотел заслужить снисхождение: — Знаешь, мне очень понравилось! Способ, конечно, не на каждый день, но такое я бы точно практиковал! — Естественно, не на каждый, — Цзян Чэн, не сдержавшись, закатил глаза. После без излишней строгости осадил: — На каждый день у тебя есть тренировки и куча дел вдобавок! — Да-да, с превеликим удовольствием, только… А-Чэн, можно завтра без них, а? Меч я уж точно пока не удержу… — Вэй Ин всем своим видом выражал прилежание, будто действительно до сих пор безукоризненно выполнял дела помощника Главы и никогда не пытался лишний раз затащить этого самого Главу в постель. — Значит, будешь отрабатывать полёты, — Цзян Чэн скрестил руки на груди, жёстко и неумолимо. Но голос… Голос был по-юношески мечтательным, когда он произнёс: — Суйбянь соскучился по небу. — Я тоже, А-Чэн, — Вэй Ин улыбнулся так… словно позабыл не только обо всех изнурительных испытаниях этой ночи, но и обо всех жизненных сложностях, когда-либо встреченных им на пути: — Я тоже.       Цзян Чэн мог поклясться, что улыбка Вэй Ина, несмотря на изменившиеся черты лица, вышла ровно такой же счастливой и яркой, какой была в день его первого полёта. Тогда, в детстве, едва сформировав ядро и встав на меч, шисюн просто светился от восторга. Столь искреннего и всеобъемлющего, что отстающий в совершенствовании Цзян Чэн даже позавидовать не сумел. Он восхитился. Точно как сейчас, когда сердце обрадованно застучало по соседству с тем самым Золотым Ядром из прошлого.

Сожми сильней мою ладонь,

Не думай ни о чем,

Вдали за злом, войной и тьмой

Оставим в прошлом

Всё, что дарит боль.©