Мясо

      Первые пару часов это было даже терпимо, но чем дальше — тем хуже ему становилось. Валентино продрог насквозь, дрожа всем телом, которое теперь не особо-то и массивным было. Руки отрублены почти по плечи, от бёдер тоже едва ли что-то осталось.       Казалось бы, оплошность небольшая, но стоила больших потерь. Лежащая полностью на нём, продукт его вольности. Поэтому с ним и поступили, как с врагом самого отбитого наглухо картеля, разве что голову не отрезали, которая теперь была оставшейся целой конечностью. С другой стороны, крылья тоже не тронули. Они ему ещё нужны, чтобы красиво сверкать и привлекать внимание, когда усвоит урок и вернётся к работе. Они могут снова и не отрасти, поэтому рисковать никто не стал. А Валентино было так больно, что он бы их сам себе с радостью вырвал, чтобы позлить ещё немного, но нечем.       Неуклюжее окровавленное тело барахталось в чужих руках, пытаясь предотвратить его помещение в тесную холодную коробку, но у него, ожидаемо, ничего не получилось. Холодильник такой, что изнутри не отпереть. Лампочка внутри работала, но Валентино не знал, на счастье это ему или же нет, ведь так он может рассмотреть себя «во всей красе». Как голое мясо под кожаными отрывками подмерзает, как кровь течёт по белеющей коже вниз, как будто он был каким-то резаным товаром на каннибальском рынке, как крылья под действием температуры сжимаются в неприглядную красную тряпочку.       Интересно, куда дели его руки и ноги? Может, и правда скормили кому-нибудь? Или закатали в баночки на память об этом инциденте? Вариантов была уйма, и у Валентино была уйма времени над этим подумать, потому что чем ему ещё заниматься, чтобы не сойти с ума?       Он приоткрывает рот, выпуская на выдохе немного пара в холодное окружение. Он нервно усмехается, замечая, что его дыхание тоже было розовым, что, в общем-то, было логично, но ранее у него не выдавалось шансов это проверить. Гордыня лишена достаточно холодных мест для этого, не считая вот таких маленьких или больших камер для хранения.       У Валентино было много времени, чтобы подумать. Настолько, что его положение уже начинало активно ковырять клаустрофобию, которой у Валентино сроду не было. Появится, если согнуться почти наполовину и валяться в луже собственной остывшей крови в белом ящике. Он потерял счёт времени, и это пугало ещё больше, потому что он понятия не имеет, сколько пробыл здесь и сколько ещё осталось. По ощущениям часа два, но даже до него доходило, что чем дольше кажется — тем меньше на самом деле прошло.       Тревожность обволакивала лёгкие вместе с мокротой, здесь было чертовски холодно, но вместе с тем и душно. Периодически по телу проходили волны какого-то тепла, но такие быстрые и незаметные, что не согревали даже на секунду. Сжав зубы, Валентино снова ёрзает на месте и ударяется боком о дверь, как будто его кто-то может услышать снаружи и выпустить. Он знает, что не выпустят, но упорно это игнорирует и продолжает попытки, бьёт обрубками по стенам, расплёскивая застывшую на срезах кровь и снова болезненно сжимаясь от ноющей боли, распространяющейся по всему телу от оголённых замёрзших нервов. Кричать не может. Сорвал голос ещё до того, как дверь захлопнулась.       Со лба скатываются капельки ни то пота, ни то конденсата, попадают на глаза и Валентино, закусив губу, трясёт головой из стороны в сторону, испугавшись неизвестно чего. Дыхание снова сбивается и он наклоняется под своей грудью, выдыхая из себя то немногое тепло, что ещё осталось, надеясь, что это поможет согреться хоть немного. На грани превращения в замороженный труп неожиданно заработали мозги.       С губ стекло несколько капелек слюны. Совсем чуть-чуть, так что, похоже, обезвоживание уже даёт о себе знать. Сколько прошло времени? Хотя бы час, может быть? Он сам не понимает, чего ждёт, ибо никаких сроков обговорено не было. Валентино передёрнуло от мысли, что он тут может остаться навсегда. От него слишком много проблем, в конце концов. Да, как проститутка — красив и уникален, он в этом никогда не сомневался, но характер на редкость несносный. Что, если сам себя не окупает? И теперь его оставят здесь, где никто никогда не найдёт. Он снова пытается кричать, но ничего, кроме раздирающего горло хрипа наружу не выходит.       На самом деле его никто и не искал. От осознания собственной ненужности (особенно себе) его снова пробивает насквозь, колючий холод пробирается под кожу и становится ещё ярче и острее, кажется, будто уже сосуды покрылись инеем. Он этого не видит, но и так сиреневые губы становятся ещё более синими. От пустоты внутри скручивает желудок и хочется вытошнить себе на живот его содержимое, от кишок до пищевода, может, они всё ещё тёплые и он ненадолго оттянет свои мучения. Безрезультатно.       Шестеренки в его голове снова пытаются шевелиться. Он изо всех сил старается вспомнить, найти что-нибудь, кого-нибудь. Кажется, что он не один здесь. Кажется, что до него снова прикасаются. Валентино, легко улыбнувшись, поворачивает глаза к дверце, ловя в поле своего ужасного зрения знакомые яркие очертания. Голубоватый свет, который ему так нравится. Руки с неудобными когтями, которые ловят его лицо.       Тино шепчет его имя так тихо, что даже гудение холодильника не перебивает. На большее он не способен. Вокс, в конце концов, обещал забрать его. Может, всё-таки решил выполнить своё обещание? Тот день, когда он его дал, тоже кажется очень далёким, хотя знакомы они всего ничего. Валентино ёрзает, чтобы пододвинуться поближе, но предательски соскальзывает и ударяется головой о поверхность. Наваждение проходит и от отчаяния ему снова хочется кричать. Внутри слишком сухо, уже даже слёзы не текут.       Вал рычит, отстраняясь в другую сторону и затем обратно, и так несколько раз, желая ни то раскрыть дверь и выпасть на тёплый воздух, ни то разбить себе голову. Больно, но с резью в руках и ногах даже близко не сравнить, поэтому можно перетерпеть. Однако, сколько бы он о пластиковую основу не бился, ничего из этого у него не получалось и, обессиленно выдохнув, мотылёк отклоняется в свою изначальную позицию.       Он окончательно потерял счёт времени и возможность как-либо подвигаться. Звуков тоже никаких не издавал, кроме слабых поскуливаний, сигнализирующих о слабом и жалком состоянии, которому он подвергся. Подставился сам. Сам виноват, сам платит за это. Должен благодарить за то, что его не натянули на чей-нибудь член, пока он бы дёргал обрубками, как какая-нибудь вышедшая из строя секс-игрушка.       Голова пустеет и мир погружается в темноту.       Дверца открывается, и ствол приложенного ко лбу пистолета с тёплого воздуха кажется практически раскалённым. Валентино вяло смотрит на руку, направляющую оружие и слегка завидует тому, что своих у него больше нет. Не будет, пока он жив, ведь конечности просто так заново не вырастают даже в Аду. Ему опять придётся пройти через это. Снова умереть и снова родиться. Как же он это ненавидит. Как он ненавидит свою слабость, этот холод, это положение… То, что он в нём совершенно один. Никаких чётких мыслей не успевает промелькнуть в его голове перед тем, как пуля прошибает череп и расплёскивает мозги по задней стенке холодильника.       Валентино никогда не любил мёрзнуть, но этого ему хватило, чтобы возненавидеть любой холод. Когда он проснётся и его отпустят на улицу, ему будет плевать на собственное эго и свои попытки играть взрослого, он просто прижмётся к Воксу и обхватит старыми-новыми шестью конечностями мёртвой хваткой, надеясь, что фантомный мороз по коже наконец сойдёт. Вокс же ничего не будет понимать, но ему и не надо. Пусть он никогда не узнает о том, что случилось, Валентино это тоже не нужно. Он будет счастлив, если руки на его спине сомкнутся в ответ, и пусть Вокс, несмотря на свою странную природу, тёплым не был (если только не постарается), он всё равно был в тысячи раз горячее, чем поверхности этого маленького холодного цеха для пустоголового мяса.