Мёртвые воды

—Купаешься? Конечности вздрогнул, а под ложечкой неприятно засосало. Чувство страха прошибло конечности, только что опущенные в прохладную воду, остуженную закатным солнцем. Небесное светило жмурилось, смотря на то, как бледное тело рассекает мутную гладь озера, размазывая кровавые краски солнца по поверхности, создавая кривую рябь на природном зеркале. Ресницы Тео задрожали, смаргивая хрустальные капли на осунувшиеся глаза. В такие моменты, казалось что Теодор снова плачет, но это не делало его менее привлекательным, наоборот... Разметавшиеся по спине кудри расходились на белые ленточки, скользя между лопаток с изящностью лепестков лилий, некогда украшающих гранёную вазу на одиноком подоконнике матери Авира, наверное, единственном во всем поместье, ибо графиня жила на стороне, где окна были редкостью. Но даже аккуратные локоны не могли скрыть уродства, вечно мозолившего глаз Хтони– крестообразный шрам. Вот она, наверное высшая степень богохульства и надругательства над человеческим телом, в этом сравнении даже атеистическая душа Аллисте-младшего рядом не стояла с совершённым грехом. Люди... Настолько ничтожные и жадные, что готовы присвоить себе всё, что видят и всё, что могут поместить в свои грязные руки. Очернить, опорочить, заклеймить, придать значение даже самому жалкому проступку,разздув его до небес, лишь бы прикоснуться к невинной оболочке, лишь бы запятнать её чёрной, не отдирающейся от кожи смолой... Просто так, ради потехи. А его барашек молчит, как обычно откусив язык, чтобы позже предоставить аристократу в качестве главного блюда, ведь Теодор знает, говяжья мышца не люба Авиру так сильно, как человеческая. С песчаного, закрытого камышами берега границы неба стирались, лишь мельком показывая чернеющую синеву, сгорающую вместе с заходящим заревом, пожирающим пурпурно-розовое полотно со скоростью пожара, уничтожающего леса. Сосновая скатерть, струившаяся прямо на другом берегу озера, навевала только страх, портя вполне романтичную картину своей мрачностью, хотя по сравнению с глазами Хтони,все это блекло, предоставляя сжавшемуся от холода священнику более жестокие сюжеты на более грубо холсте. Авир редко появлялся в более человеческом виде, предпочитая что-то среднее между отвратительной тварью и хрупкой оболочкой. Чем дольше серые глазёнки впивались в аристократа, тем больше хотелось убежать вглубь озера, чтобы пустое дно жадным сомом утащила к самому низу, цепляясь за ноги колючими водрослями, что щекотали лодыжки. Сегодняшний вечер одарил Хтонь практически человеческим видом, рисуя солнечные кровоподтеки на шёлковых волосах, завивая пряди благодаря воздействию влаги. —Позволишь присоединится? Совсем не часто вижу тебя вне стен того шаткого сарая, что вы зовёте "церковью", тем более в таком виде, –Чужая кисть хозяйки прошлась по оголенному куску кожи, пока светлые брови сдвинулись в грозный домик, высказывая недовольство лучше слов. Стоило чуть опустить веки, как фигура Авира уже мельтешила перед глазами, хитрой пушистой лисой отираясь вокруг бёдер, гладя ладонями то, что по мнению аристократа принадлежит ему. Такая наглость заставляла закатить глаза, принимая правила их маленькой игры, в которой Авир выступал ведущим, судьёй и игроком одновременно, а Теодор не имел ни малейшего понятия о том, во что они играют на сей раз. Что мог вытащить на этот раз господин Аллисте из своего кармана? Флеш рояль? Ферзя? Или бросит кости, зная что выпавшая комбинация обязательно будет самой сильной? Казалось, что каждая клеточка Хтони состояла их азарта, очередной игры где ставка имеет значение, а выйгрыш отпечатывается сладким наслаждением где-то на подкорке мозга, вызывая зависимость, от которой не получится избавится даже после смерти. —Не нужно было искать меня вне церкви, всё равно уже довольно поздно. Я собирался покидать это место,– нахмуренные брови сложились домиком, пока взгляд Теодора сползал куда-то в сторону, переставая фокусироваться на чужом прищуренном лице. —О, как интересно. Я думал тебе приятна моя компания в любом месте, в любое время. А если серьёзно, тебя не было таааак долго, что я успел соскучиться. Решил проверить на что ты тратишь свободные секунды своей жизни... —Хватит, –собственный голос поразил священника. Слова казались безразличными, скучающими, совершенно безучастными. Все как "любит" аристократическая морда стоящая напротив, –Это лишнее, прошу отпусти меня. Минуты одиночества ценны, особенно в летнюю пору, когда солнце садиться намного позже... —А ты так уверен, что находился здесь один?– внезапно наступившая тишина отягощала плечи, ложась грузным камнем на грудь Тео. Авир ведь шутит? Снова? Встретить ещё одну хтоническую тварь во время купания последнее, чего хотел на данный момент священник, – Когда я пришёл полюбоваться на тебя, ты был не один... И я думаю моя компания намного приятнее, а самое главное– безопаснее. —О чём ты говоришь? Ещё никогда не видел, чтобы аристократы так сильно бредили,–Маленькие хрусталики дернулись вверх, отражая в себе черновласого Авира как маленькое зеркальце,– Я находился тут один на протяжении всего времени, до момента пока ты не потревожил меня. Что за глупости ты говоришь? Но взгляд напротив оставался серьёзен. Даже слишком серьёзен. Длиннющие пальцы оглаживали тазобедренные косточки, натягивая кожу до раздражённых полосок, в то время как взгляд Авира мёртвой червоточиной путался в волосах Теодора, изредка просматривая на воду позади него. Тревога колпаком накрыла голову, когда волна зелёной воды толкнулась в поясницу достаточно сильно, чтобы сомнения о её происхождении закрались в голову, поглащая все остальные мысли. —Ты думаешь, что это глупости? – тон аристократа стал тише и намного ниже, в то время как лицо Аллисте приблизилось, щекоча горячим дыханием ухо,– Тогда что прямо сейчас находится сзади тебя? Вдруг тело похолодело. Зрачки сузились до маленьких изюминок, проваливающихся глубоко в черепные дырочки, пока сердце танцевало в бешеном ритме. Лёгкие пропускали воздух со свистом, не позволяя не то что сказать слово, просто прохрипеть отчаянный звук. Вода вокруг начала мутнеть, бурлить с силой закипающих котлов, что стоят в преисподнях, переливаясь зеленоватой жидкостью на дне. Весь чисто кристальный песок превратился в ил, скользкий как логово змей, настолько чернушный, что Тео не мог видеть своих ног. Священник дрогнул, видя как чужая улыбка увеличивается с каждой секундой, что вода затемняла конечности находящиеся ниже уровня пояса. Взгляд Авира казался безумным, холодным как озерская жижа, зрачки были распахнуты, а клыки, словно у акулы, отображались в несколько рядов. Резцы торчали жутким забором, пока лицо искажалось со скоростью тающей свечи в томный вечер. —Глупый барашек заплыл настолько далеко, что потоп. Бедолажка, была ли это простая глупость, –Хтонь наклонилась к уху Теодора, шепча леденящим душу голосом, так чтобы только юноша смог услышать последующие слова, так, как будто боялся потревожить, кого-то еще, –или кто-то утащил несчастного на дно? Кадык дернулся с истерической резкостью. Теперь священник молился, чтобы то, что трогало его ступни действительно оказалось плотоядной рыбой, сомом, способным утащить на дно быстрее, чем кто-то другой. Лодыжку охватил холод, пока чужие руки легли на Хрупкие плечи, давя на них грузом выбора. Если что-то ждало его внизу, оно явно хотело полакомится конечностью Тео, и священник больше чем уверен, что это вина Авира. —Похоже, у меня появились конкуренты. Кого ты выберешь дорогой? Аристократа,– возле погружённой ноги Теодора колыхнулась вода, поток изменил свое направление и теперь, юноша был уверен,что рядом с ним кто-то есть,– или утопленницу? Хтонические руки прижимали костлявые бёдра Тео к собственному паху, хозяйски сминая плоть до уродливых отметин, горевших пламенем от каждого движения. От безысходности хотелось выть, дрожать как осиновый лист на ветру, но все что мог сделать Теодор, это глотать воздух, открывая рот как умирающая рыба, задыхаясь от страха и онемения, что поглощало тело кусочек за кусочком. Минуту назад среди сосновых крон пели птицы, разливая мелодию по маленькому берегу, зарывая звуки в тёплый песок, боясь что недостаток солнца остудит горячую мелодию писклявых ласточек, что рассекали воздух белогрудыми дьяволятами. Теперь же было тихо, настолько что собственное сердце заглушало окружающий мир. Снизу послышались хрипы, настолько отчаянные, что собственное тело забилось в неконтролируемой дрожи, сдерживаемой только стальной хваткой Авира. Тело ослабло, но чужие руки сжимали кожу только сильнее, хватаясь за тазобедренные кости расцарапывая кожу в кровь. Боль отрезвляла, но отсутствие хоть каких-то речей от развязного языка Хтони напрягало. Напряжение тянулось тонкой струной, обвиваясь вокруг шеи и душа с новой силой. —Что? Ты правда поверил в утопленицу? Ещё скажи что спишь при свечах и блюдце домовому ставишь под порог. Стоило чуть-чуть помутить воду, так ты сразу обмер и обескровился. Ты меня смешишь, Теодор, – чужой голос тянулся словно сладкая нуга, прилипая к зубам и небу, оставляя приторное послевкусие, которое в случае Авира напоминало не сахарный отпечаток, а кровавый след, обычно оставленный на нёбе после удара, – Ну же, посмотри вниз, трусливый барашек, там ничего нет. Лицо Аллисте подтянулось. Улыбка стала мягче, а чёрные бусины вместо глаз расширились, блуждая по родинкам, затронувшим лицо священника. После этого нагота Авира казалась до жути уместной. Отсутствие чёрной накидки, болтающейся на теле, как на худом призраке, делало тело аристократа здоровее. По крайней мере намного лучше, чем если бы Хтонь намочила свое одеяние, в котором чужие кости и мыщцы казались слабее, кожа болезненней, а конечности приобретали поистине "трупный" вид. Под, так называемой, одеждой Авира всегда простиралась туманная завеса, сопровождаемая неприятным запахом гнили. В дырявом балахоне образ аристократа расплывался в пятно, мозолящее глаз до раздутых капиляр на белоснежном яблоке. Но теперь этого не было, уродливые пасти не щёлкали из-под бесконечного подола грязной ткани, прикрывая мраморную кожу, на которой сейчас играли огненные лучи солнца, отражая оранжевые огни словно ажурный серебряный поднос с фарфоровым сервизом. Такой Авир внушал доверие, колыхая незримое нечто в глубине души священника. Серые глаза отлипли от чужого лица и тела, с постыдным румянцем, опаляющим щёки, опуская глаза в холоднеющую после закатного солнца водяную гладь. Зеркальная пелена задрожала, покрываясь рябью, рисующей кольца рядом с собственной талией. Если слишком долго смотреть в бездну, она посмотрит на тебя в ответ. Она обязательно вылупиться на тебя своими пустыми глазами, а если быть точнее узенькими дырочками, внутри которых они обязательно должны быть. На облезлом черепе виделись кости, поступающие сквозь прослойки гниющей плоти, расслаивающейся как нитки на белой скатерти, если совсем чуть чуть потеребить тоненькими, по детски нежными, пальцами край. Язык не поворачивается назвать данное месиво лицом, ассоциируя синее пятно с уродливой лужей, чавкающей под подошвой ботинок после дождя. Существо хрипело, пока вода полностью заполонившая лёгкие толкалась наружу, вытекая через множественные дыры, образовавшиеся на теле толи от времени, толи от многочисленных пуль, пронзивших по предположению Авира девушку до того, как несчастная была сброшена в озеро. Венозные сети, словно виноградная лоза, что тянулась по рукам ужасала, казалось, что вот вот, и эта зараза перескочит на белоснежное тело Теодора, сползая по пальцам обхатившим лодыжку на здоровые участки, делая юношу похожим на неё. Остатки волос на теле утопленницы развивались по воде, совсем не прикрывая огромные дыры в груди в силу почти лысого пробора. Она, или, правильнее будет говорить, уже оно медлительно скребла пузом каменистое дно, желая притянуть собственную тушу к свежей плоти. —Авир прошу... Умоляю тебя. –сумасшедший шёпот был похож на бред, как при тяжёлой горячке, прямо когда наступает момент, где ты не понимаешь, настиг ли тебя конец, когда жизнь кажется тягостью, а смерть самой сахарной сладостью, но когда темнеет в глазах особо сильно, хватаешься за последнее мгновенье, боясь упустить, боясь провалиться под толщу воды, что люди называют "Небытие" . Теодор не знал о чем просил, о чем умолял, но был уверен что Хтоническое лицо, поглощающее его страх с пристрастием пиявки, присосавшейся к наоболее вкусному местечку на тельце, намного лучше него знало, о чем идёт речь. —Надо же, а ведь меньше часа назад ты единственный, перед кем ты молил о чем-то – это Бог. На твоей любимой закопченой иконе с потрескавшейся рамкой он выглядит симпатичнее чем я, но польщён, что ты опустился до того, чтобы умолять меня о чем-то. Дьявол. Настоящий бес сидел в глазах Авира, превращая дорогие камни вставленные в черепушеку в две огромные бездны,что сверлили молодое тело, поглощая страх, гусиной кожей покрывающий священника. —Кажется ты понравился ей. Почему сторонишься такой красотки, м? Или худощавые монашки привлекают больше? – издевательства мутной водой выливались из неестественно широкого рта Хтони, омывая частички обнаженной души грязным океаном,–На них ты смотришь чаще, чем на меня, это... Удручает. Напускная обида сильно подкашивала ноги Теодора, пока Аллисте стоял с твёрдостью статуи, неколибимым мрамором удерживая в руках костлявые бедра. Даже самый глупый человек на этой планете бы понял, чего желал аристократ, и от этого становилось жутко. На что ещё готов пойти Авир, чтобы почувствовать власть, даже после того как собственная душа утратила привычное тепло? Как долго он готов мучать невинную душу, чтобы удовлетворить свою жадность до чужой беспомощности? Терзать моральный дух Теодора пока тот не захочет полезть в петлю? Или тот хочет расправится с ним как голодная псина с медленно бегущей ланью? Загнать в угол, предварительно прокусив тонкие ноги, оставляя следы на хромых конечностях, а потом показать как выглядит пищевая цепочка, и кто стоит выше его костлявой туши, не принёсшей достаточного количества мяса для удовлетворения жадной Борзой. Для него Теодор всего-лишь потеха. Нет. Нет, все было не так. Разлагающийся язык женщины мазнул по лодыжке пробуя страх на вкус, как сахарный леденец на палочке, готовясь сделать первый укус, чтобы со сладким треском сломать хрупкие косточки. Руки Аллисте сжались крепче, всматриваясь сщуренными глазами в прилипшие ко лбу локоны, пока солнце скрывалось за горизонтом, опуская на озеро чёрный купол. Авир ждал чего-то. Раскаяния? Очередной мольбы или оправданий? Жаждал всхлипов и более крупной дрожи или наоборот, хотел чтоб священник сдался, желая избавится от мучительных пыток,отдавая себя полностью на растерзание дьяволу. Тогда почему он с таким скрипом прижимал к себе оголенные бедра, настороженно глядя на происходящее? Теодор поднял серые глаза, впервые по настоящему пристально разглядывая Хтонь, откровенно пялясь в попытке отогнать от себя мысли о предстоящем конце. Ведь в отличие от аристократа, утопленнице все равно что чувствует Тео. —Чего уставился? –некогда хитрая ухмылка померкла, превращаясь в равнодушную гримасу. Быстрая смена эмоций заставляла собственное сердце колотиться ещё сильнее, но юноша не отворачивался, намеренно заглядывая в зрачки испепеляющие его лицо, – Замолчал... Жить надоело? Водяная грешница с удовольствием затащит тебя к себе на дно. Больно, но зато как... —Ну и пусть, – на секунду воцарилось молчание, даже бурлящая вода притихла, выдавая точечную рябь возле ноги священника. Утопленница открыла пасть достаточно широко, чтобы одним махом откусить ему ногу. Дряхлой разложившейся челюсти хватит минуты, чтобы взять ещё один грех на душу,– Какая разница, если эта несчастная душа желая убить меня поступает милосерднее, чем ты сейчас. Теодор показательно сделал шаг назад, всматриваясь в ошарашенное лицо Авира, чувствуя как неосторожные клыки водной нечисти случайно задевают лодыжку. Священник хочет запомнить эту картину, запечатлеть и оставить в душе, унсети с собой в последний миг, ибо кровожадная девушка с явным удовольствием мутила воду, довольно булькая над свежей плотью. —Я устал, Авир. Твои игры заставляют меня дрожать как лист на ветру. Каждая твоя выходка добавляет мне новые шрамы или копну седых волос. До каких пор я должен терпеть это мучение? Тебе настолько нравится смотреть как я страдаю? Если да, то пусть лучше она утащит меня на дно, а ты найдёшь нового дурака, что согласиться помочь. —... Вот как. Не знал что у моего священника настолько длинный язык,– Теодор пошатнулся. Секундное облегчение после сказанные слов, оседающих на животе от долгих месяцев скрытой обиды, сдуло новым порывом ветра, с резкостью опускающим ночное покрывало до самого подбородка. Вода стала холодной, конечности немели толи от страха быть съеденым, толи от рук, что медленно сползли с покрытой царапинами талии,отпуская юношу в руки голодному трупу. На чужом лице играло недоверие, попытка разглядеть блеф в лице Теодора, хотя в душе Авир прекрасно понимал, что такой как он не способен даже на ложь во имя шаткого блага, не то что на заумные игры с аристократом, вся жизнь которого построена на карточной домике, где никто не знает, какие карты могут обрушить всю конструкцию. Ветер трепал тёмные локоны, нашёптывая Хтони всякие мерзости, одна из которых в ярких красках описывала, во что окрасится вода если Авир продолжит задирать подбородок, смотря на маленькое тельце в котором проклюнулись крупицы гордости, а если приглядеться сильнее– собственного достоинства. Но не нужно быть ослепшей утопленницей без глазных яблок, чтобы понять– все это, одна большая глупость, в которую превратилось представление на закате сегодняшнего дня. Страх преследовал Теодора всю сознательную жизнь, и Авир ни за что не поверит в то, что отдавая себя в руки смерти, сердце священника не обливается кровью, а руки и ноги не дрожат. Аллисте видит как проступают скулы, как болезненная бледнота расползается по лицу священника. Кажется Теодор успел постареть, но от этого осунувшиеся черты не стали менее привлекательными, наоборот, живые эмоции красили его лучше, чем кровавые помады барышень, раздувающие губки до пышноты собственных юбок. —По моему ты заигрался. Прыгаешь прямо к ней в пасть, хочешь взять грех на душу? Это же фактически самоубийство, пусть не своими руками, но поверь, с неё, –тонкие пальцы указали на воду, пока ни одна мышца на лице не смела двигаться, замерев в немом презрении,– С неё не возьмут ничего. Теодор молчал, поддаваясь телом назад, заставляя единственную мысль промелькнуть в Хтоническом разуме: "Упертый барашек". Стоять и бездействовать, ждать, пока до священника дойдут чужие слова было опасно, потому что тварь лишённая человеческого разума не видела ничего, кроме куска мяса, направляющегося в её уродливо разинутую пасть. Бездонные дырки с отсутствующими глазными яблоками смотрели на Авира из-под толщи холодной воды, с опаской, но совершенно наглым удовольствием, хрипя и давясь водрослями застрявшими в глотке. Она насмехалась над ним, переняв хитрую улыбку, приподнимая оборваный по углам рот и содранные губы. Утопленница победила, ведь Аллисте так любезно уступил ей жертву, позволяя той уходить в чужие руки, хватающиеся за оголенные ноги как за последнюю надежду пощупать и попробовать ещё тёплую душу. Глаза Теодора оставались распахнутыми, как будто своими грязно голубенькими пуговками тот мог прожечь дыру, и надо сказать, у него это получалось. Из царапин оставленными Авиром алыми струями стекала кровь, касаясь природного зеркала и ещё больше распаляя чужой аппетит. —Тео, –священник дёрнулся, услышав собственное имя, оживляясь, переминаясь с ещё целой ноги на ногу, – Одумайся, твоя кудрявая голова слишком красива, чтобы отдавать её на съедение, она ещё нужна мне... Голубые глаза мутнели, покрываясь плёнкой,как у тухлой рыбы лежащей на прилавке уже не первые сутки. Это значило что она подобраласль слишком близко... —Ты нужен мне. Послышался уродливый скрип, похожий на хохотание старой бабки из хлипкой церкви Теодора, что пошла на самые жёсткике ухищрения, лишь бы занять место у иконы поближе и поставить свечку за шаткое здоровье подальше. В глазах священника поступили первые капли, похожие на алмазы, почему-то выскочившие из колье покойной матери Авира, крупной россыпью падая на голые ключицы,разбиваясь с жалобным визгом о хрупкие кости. Колени Тео задрожали, пока тело теряло равновесие со страшной скоростью падая в кроваво красную воду. В мгновение Авир оказался возле Теодора, хватаяясь за тонкое запястье сумасшедшей хваткой, смыкая кольцо из пальцев, буквально выдергивая хрупкое тело из мёртвого капкана, что замкнулся раньше, чем слова дойдут до затуманленого разума. Глаза священника покрылись плёнкой из слез, смешиваясь с болью и удушьем, пока проступающий кадык дергался в паническом припадке, пытаясь протолкнуть больше воздуха внутрь, словно в горле застряла большая рыбная кость. Вода плескалась вместе с багровой пеной, показывая обглоданный череп наружу, кусающий воздух и глотающий толщу воды, пытаясь с рвением добыть лакомый кусок обратно. Утопленница ревела, оглушая своим гортанным стоном, протягивая руки к кровавым ручейкам, что алыми ленточками струились по бёдрам, стекая вниз к прокушеной ступне, несущей на себе отпечаток гнилых, но до жути острых зубов. Животный страх священника плескался в чёрных зрачках, заставляя пальцы юноши вцепится в бледную кожу Авира, как в спасательный круг–последнюю надежду утопающего. Хрупкое и до смерти перепуганное тело безжизненным мешком висело в руках, одаривая аристократа всхлипами, которые терялись в холодном ночном воздухе. Кожа мёртвых не может отдавать теплом, возможно погрызанные сухожилия давали о себе знать, добавляя коже жара, отчего голова наливалась свинцом, а идеально высеченные мышцы Авира казались особо привлекательным. Чужой подбородок коснулся хрупкого плеча Теодора, вдыхая аромат старого мыла и еловых веток, пока крепкие руки поддерживали юношу за бедра, стараясь поднять испуганного Ягнёнка как можно выше от пенящейся поверхности. Дрожащие ноги с трудом обвивали широкую талию, прилипая к Хтони словно репейник к шерсти дворовой собаки, такой же рыжей как ускользающее зарево. —Глупый, бесконечно глупый... –шёпот Хтони походил на щебетание птицы,чирикающей прямо на ухо толи тягучую мелодию, толи предвещание дождя, что мог в любую секунду пролится из глаз Теодора,– Храбрился перед Смертью чтобы позлить меня? А теперь дрожишь, так что руки вокруг шеи сомкнуть не можешь. Раненый, измученный, напуганный... Камыши шуршали, покачиваясь от ветра,пока девушка барахталась, с почти детской капризностью протягивая обглоданные ручки к кровоточащей ноге. —Пока я рядом, Смерть не доберётся до тебя мой ангел,–послышался хруст, уносящий с собой уродливые гортанные крики утопленницы. Её последний вскрик не был похож ни на животный визг, ни на человеческие завывания. Инородный, пробирающий до костей звук продлился считанные секунды, но кажется чистотная волна боли, все ещё колыхавшаяся на водной глади, отпечаталась в разуме Теодора навсегда. Утопленница замолчала, упокоившись в толще синей воды. Тяжёлой поступью Хтоническое существо тащило дрожащего священника к берегу, пока тьма плотными бархатными занавесками расступалась перед аристократом. Остывший песок на который приземлилось голое, измученное тело, ещё отдавал солнечным теплом, почти светясь в складках ночной тишины. Природа потихоньку оживала, деревья дышали вместе с Тео, рвано шелестя листьями с каждым новым вдохом, пока мотыльки хлопали крылышками над ухом. Ноги все ещё уходили в холодную воду, пока тело дрожало ни то от боли, ни то от смены температуры. —Неужто дар речи потерял? А ведь раньше разговорчивее был, –рука Авира скользнула по раненой ступне, с непривычной нежностью разглядывая кровоточащие, синеватые раны, почти ревниво косясь на укус. Тёмные глаза поднялись на два голубых озерца, что смотрели на Аллисте в немом шоке, морщась от тонких пальцев, тревожащих багровые отметины. —Ненавижу когда ты молчишь. Что, даже спасибо не скажешь? –глаза Теодора распахнулись, смотря как кисть Авира скользит под колено, притягивая ближе к собственному паху, трогая голые бедра как ни в чем не бывало. Аллисте никогда не видит изъянов в его теле, жадно хватаясь за куски плоти, желая пометить каждуя частичку, каждую клеточку. Он мог съязвить что нибудь колкое про характер священника, сплести ядовитую шутку про трусость или напускную важность, но такие гадости никогда не касались его оболочки. Даже сейчас аристократ бил лишь словами, заставляя неведомую боль проклевываться в сердце маленькой обидой, в то время как Хтонь жалела и лелеяла чужую ногу, как будто та могла отвалится, словно у фарфоровой куклы. Аллисте нагло прошёлся языком по ране, словно мог скрепить порваные лоскутки кожи, остановить потоки крови, заставляющие Теодора сжиматься и прерывисто дышать. Глаза священника щипало от слез, пока губы, любезно прикусанные рядом зубов, кровоточили, в попытке заглушить болезненные стоны. —Посмотри на меня, – грубый, почти сиплый голос разорвал нить тишины, тянувшуюся между ними, контрастируя с ласковыми, почти нежными действиями со стороны Хтони,– вот так, да. Пальцы аристократа поползли вверх по лодыжке, выкрадывая внимание Теодора как конфеты из вазочки, довольствуясь своей выходкой; прижимаясь лицом к кровоточащему укусу, ластясь, желая чтобы голубые глазки смотрели только на него. Чужие губы ползли вверх, пока аристократ закидывалногу на собственное плечо, придвигаясь ближе чувствуя как тёплое тело замирает от шока, непривычных ощущений смешанных с болью и стыдом. Тео нравился такой Авир– осторожный до самых кончиков пальцев, с тёмным мутным взглядом, который жаждет внимания, делая все лишь бы священник не отворачивался от него. С таким Авиром вся боль подозрительно быстро уходила прочь, а мокрые ресницы дрожали намного меньше, дыхание выравнивалось, пока дрожащие руки пропускали через пальцы комки мокрого песка. —Расслабься, выглядишь так, как будто тебя чуть не убили, –Аристократ наклонился ближе, проводя рукой по впалому животу Тео, позволяя собственным чёрным локонам упасть на лицо, прикрывая плечи и щекоча грудь. Чужие ребра плотным корсетом обвивали широкие лёгкие, ярче всех рассказывая как хорошо священнику живётся в церкви, но кажется, сейчас Аллисте волнует это меньше всего. Тонкие губы аристократа коснулись грудины, слизывая пресные дорожки воды, стекающие вниз к разгоряченному столь простой лаской паху. Прилюдия были важны для успокоения тревожной души Тео, поэтому дорожка из поцелуев быстро поплыла по груди вместе с капельками мутной воды. Язык с пристрастием выводил красные узоры на тонкой коже, пока зубы закрепляли результат, окрашивая болезненную белизну в кроваво красный цвет, оставляя багровые подтёки, разбавляя синеющей краской пространство между косточками. Закрыть глаза не получится, не только из-за жадности Авира до пронизывающих взглядов, но и из-за страха. Казалось, что если Теодор хоть на секунду прикроет веки, весь мир растает в чёрноте и больше не соберётся воедино. Закушенная щека не помогает сдержать вздохов, лишь больше раззадоривая лицо сверху, приглашая выдавливать из Теодора всё, кроме членораздельных слов. Хтонь скользит по телу, как нож по желтоватому подтаявшему маслу, с пошлым причмокиванием отсраняясь только чтобы хищно облизнуться, втóря утопленнице, что покоилась под слоем чёрного ила. Теодор пах ладаном, и это был самый любимый запах Авира, которым тот никогда не мог надышаться, аромат не похожий ни на одни женские развратные духи, которым хотелось упиваться до посинения, так, чтобы полностью заменить кислорода в крови им. Мягкая плоть рассыпалась в руках, пока тело под Аллисте плавилось, становясь мягче, проминаясь под чужими ласками, нежданными, но столь желанными. —Мне нравится когда ты стонешь от удовольствия, а не от боли. К чему были эти сложности с ней? – на удивление, зудящая боль постепенно сходила на нет, уступая возбуждению, расползающемуся по телу с новой силой. В голосе проступали ревностные нотки, смешиваясь с раздражением. Разве Авир ревновал его к кому-нибудь так сильно? Чужие пальцы легли на белоснежный загривок, играясь с прядями, методично вытягивая спицы боли и страха из головы, выкидывая те в песок, пока мягкие подушечки путались в седых локонах, намеренно наматывая волосы на руку. Горячее дыхание на собственных губах завораживало, вводя Теодора в транс. Жгучий поцелуй разливался по глотке, крадя весь воздух и малейшие права на контроль всей ситуации. Ему нужен мягкий Теодор, податливый как глина, Теодор который не видел и не знал всего того ужаса что происходил в стенах церкви; Теодор, которого не волновала размеренно текущая жизнь и ждущая далеко впереди смерть. Авир целовал...Нет, пожирал губы Тео, откусывая по кусочку от каждой бархатной складки, оттягивая волосы назад, довольствуясь выгнутой шеей и дёргающемуся кадыку. Уже от такого вида можно было запросто кончить, но банкет аристократа только начался, и главное блюдо ждёт его в самом конце стола. Десна стучали друг о друга, пока языки танцевали в безумном танце до первого всхлипа, оповещающего о нехватке кислорода. Слезы новыми крупицами прилипли к ресницам, пока тело изголодавшееся по ласке извивалось тонкой лентой в руках Хтони. Смазанный поцелуй пришёлся в шею, когда первый палец проник внутрь горящего кольца мышц. Аристократ чувствуя напряжение получше усадил больную ногу на собственном плече, двигаясь внутри, растягивая мягкие, но упругие стенки, почти с животным наслаждением слушая тихие полустоны. После трех пальцев, смотреть на размякшего и нуждающегося Теодора становилось невозможно. Священник, уже не скрывая своего возбуждения, нагло ерзал по паху Авира, самостоятельно насаживаясь на пальцы, старательно ища ту самую точку, стимуляция которой подарила бы долгожданную разрядку. Аккуратный член священника прилипал к животу, дергаясь и истекая смазкой, показывая то, насколько сильно Тео нуждается во внимании к себе. Аристократически длинные фаланги с чавкающим звуком покидают чужое нутро, после чего сверху слышится разочарованный стон, до момента пока головка члена не пристаёт ко входу. Испуганные голубые пуговки заметались с волнением, отражаясь новой волной краски на лице, пока руки Теодора судорожно хватались за предплечья, что касались талии, готовясь на садить мягкое тело на изнемогающий от желания член. И всё таки Теодор был самым дорогим украшением в его коллекции, венцом, завершающим её; единственной побрякушкой, которую Авир любит настолько, что готов занашивать до дыр, начищая до блеска, желая чтобы свет камней никогда не тускнел. Чужой взгляд мутнел и терялся от переизбытка чувств, напоминая по какой тонкой грани ходил священник, впуская себя в эту черную непроглядную бездну. Тело дрожало, пока мозг отключался отдавая контроль сердцу, желавшему только одного– наконец-то ощутить тепло Авира в себе. Аллисте тянул, любуясь развратной картиной, размышляя о том, за сколько тот бы купил данное полотно, чувствуя как из раздумий его вытягивает хриплый голос, почти молящий только об одном. —Авир, пожалуйста... —Что? Прорезался голосок? Когда я просил тебя не умирать от рук этой чертовки ты не послушал меня, –Тёплые пальцы обвили член Тео, выбивая ещё один протяжный стон, похожий на скулеж,– Ну же, попроси меня, покажи как правильно я должен шевелить губами, чтобы ты наконец услышал меня. Наглость обернулась страшным оружием против собственого тела. Теодор столкнулся бёдрами на встречу, желая ещё большего соприкосновения, не получая ничего кроме очередной пытки. —Прошу, вставь уже его, я... Я больше не могу, –Колечно мыщц нуждающе сжималось, изнемогая от разницы температур между чужими пальцами и мокрым песком. Чужая податливость опьяняла, застаиваясь плотным туманом в голове. Липкая кровь крупными каплями орошала плечо Авира, стекая вниз по лодыжке прямиком на тонкие ключицы, обвивая торчащие кости плотным колючим плющом. —Всегда бы видеть тебя таким, Mon ange, – Грубый толчок в тугое нутро сопровождается громким, совершенно не сдержаным стоном. Тонкие пальцы острыми иголками пронзали плечо аристократа, инстинктивно сжимаясь, отчего сверху слышится низкий хрип в совокупности с прищуренными глазами. Сквозь впалый живот проступали очертания чужого органа, рисуя ещё более привлекательные виды для взора Хтони. Ждать пока Теодор привыкнет и расслабиться не представлялось возможным, терпение ускользало из-под пальцев с каждой секундой, сопровождаемой рваным вдохом. Движения окатившие тело священника резкие,поступательные, выбивающие из реальности каждый раз, когда головка задевает нужную точку, заставляя путать звезды,скромно выступившие на небе, с яркими вспышками, что затмивали взор от пробивающего удовольствия. Авир снова победил, снова выйграл. И это чувство выйгрыша вяжущей кислостой оседало на языке, что бегал по ключицам болезненно тонкой кожи Теодора. При жизни, игра с судьбой в покер за деревянным столом казалась самым непринуждённым развлечением, даже если Авир мог проигрывать жизни тех, кто делил с ним постель прошедшей ночью. Но с момента появление Ягнёнка в его, уже окончившейся, жизни, все партии стали сложнее, напряжённее, тем более когда его лакомый приз так и норовит умереть, усилиями своих или чужих рук. Когтистая ладонь гладила фарфоровые изгибы, пересчитывая ребра. Медленно, одно за другим, неспеша залезая под кости чтобы добраться до сердца, живого и быстро бьющегося. —Твоя упрямость дорого мне обходится, я ведь почти позволил ей утащить тебя, –усмешка получилась слишком нервной, зажатой. Губы Авира тут же сомкнулись в тонкую линию, замедляя толчки, делая их грубее, резче, целясь в простату и самое страшное– попадая. Глаза Тео закатились, пока гладкие капельки слёз скатывались по щекам, орошая и без того мокрый песок солёной водой. —Ну ну... Не надо плакать, это меньшее из того что ты действительно заслуживаешь,– Холодная рука коснулась века священника, оттягивая нежную кожу, без слов прося открыть глаза. Хлюпающие звуки снизу только добавляли неловкости, вынуждая Теодора тревожно ёрзать на месте. Хтонь наклонилась к уху Ягнёнка, вырисовывая каждую букву на чужой раковине, – Но ты так сильно нравишься мне, что не могу ничего поделать. Красивый... Волшебный, как эти крылатые крысы за толстым стеклом. Недоступный... Будь я на месте той девушки, оторвал бы ногу без промедлений, затащил на дно и не отпускал. Никогда. Чужой шёпот заставлял грудную клетку сжиматься от страха и в то же время стараться расшириться, чтобы захватить больше воздуха для очередного неосторожного движения или рваного стона. Личико Теодора повернулось в сторону аристократа, в то время как плотные губы Хтони внезапно впились в первую попавшуюся точку, которой, по счастливой случайности, оказались губы. Жаркий, жадный, страстный поцелуй еще больше туманил голову, заставляя забыть когда в последний раз голова оставалась такой пустой. Мысли остановились, отказываясь течь бесконечным потоком, обдумывая не только собственные поступки, но и чужие действия. Об этом позже, точно не сейчас. Ладонь Аллисте обвила член Теодора, пока аристократические ресницы спрятались в тонком плече. От наступившего оргазма тело прошибло уродливой судорогой, пока из собственного рта вырвались развратные стоны, ласкающие чужой слух. Нутро горело, наполняясь теплым семенем, в то время как Авир навис над беспомощным телом, позволяя раненой ноге робко сползти с плеча. Чёрные бусины сверлили белокурую голову, не отрываясь от мокрого, краснющего как ушедшее зарево, лица. Вместе с пришедшей ночью тела обоих настигло опустошение, томной негой разливаясь по рукам и ногам. —... Авир? –Тихий, похожий на щебетание воробушка голос окликнул Хтонь, выводя того из транса. Дрожащие от наступившего оргазма руки вдруг потянулись к висящим смолянистым завитушкам, что неосторжным водопадом падали на грудь Аллисте. Аристократ не двигался, наблюдая за движениями священника словно кошка, увидевшая солнечный блик ползущий по стене, позволяя Тео коснулся густых локонов. Теодор медлить не стал, путая пальцы в чёрном полотне волос, притягивая ближе, чувствуя как пришедшая ночь отбирает тепло, любезно полученное во время секса. Смазанный поцелуй пришёлся в уголок чужих губ, после перерастая в неспешный танец сплетеных языков. —Твои вкусы в сексе еще более извращенские чем мои. Не знал, что чтобы все прошло так гладко тебя сначала нужно до смерти напугать, –недовльное бормотание переросло в шипение, после того как одна из прядей больно дернулась от манипуляций Теодора. —Тебе следовало вести себя иначе, тогда бы всего этого не было, –Сквозь мокрые ресницы выглянули потемневшие серые хрусталики, устало бегая по обнажённым родинкам, сопоставляя их с созвездиями, проявившимися на темной ночной скатерти. Кисти робко сомкнулись на шее, пока аристократ услужливо поддерживал уставшую спину, поглаживая позвонки, недовольно фыркая в ответ, –Мне нужно добраться до церкви, уверен меня уже похватились... —Пусть суетятся, им будет полезно,–взгляд священника переместился на больную ногу, за которым тут же последовали чёрные бусины Авира. Тяжёлый вздох теплым паром разрезал внезапно наступившую тишину, после чего послышался внезапный вскрик и вот, вместо рыхлого песка под собой священник не ощущал уже ничего, кроме сильных мыщц, придерживающих тело в воздухе. Робкий взгляд скользнул по лицу, тут же теряясь в хитрых, насмешливых глазах, заставляя только пробормотать тихое: —Сутана осталась рядом с камышами... Кривая улыбка Аллисте обнажила ряд белоснежных клыков. Голова аристократа наклонилась, чтобы мягко коснуться седых прядок, с притворной серьёзностью шепча: —Comme tu veux, mon agne.                         ***       Сверчковая мелодия с методичной нежностью колыхала водную рябь, склоняя камыши в сладкий сон, сгибая стебли пополам. Луна, красивой величественной Императрицей, сквозь бледные ресницы освещала сосновый лес, строго бросая серебристый шлейф лучей на природное зеркало, смотря как мотыльки, взволнованно хлопая крылышками скользят по гладкой поверхности озера, путая зеркальное отражение с настоящим лунным светом. Лампадка, слабым огоньком пародируя ночное светило, одиноко сгорала в уголке,освещая краешки образов и бледных прядей. Нога больше не кровоточила, а хрипы прошли так же быстро, как и появились. «Тишь, да благодать.»