Трикстер

      Тэхён, крепко удерживая руль, заворачивает на парковку своего жилого комплекса и глушит двигатель. На улице уже глубокая ночь, вокруг ни души, только свет фонарей падает на корпус автомобиля и освещает лица через лобовое стекло. Он поворачивается к застывшему Гуфи и дёргает уголком губ в лёгкой улыбке.       — Ты удивительно молчалив.       — Точно не будет проблемой, если я останусь у тебя? — Гуфи выглядит обеспокоенным, и эта его учтивость и забота заставляют чувствовать себя непривычно уютно.       — Всё в порядке, — Тэхён отмахивается, словно это и правда сущий пустяк.       Хотя это совсем, чёрт возьми, не так. Оставлять Гуфи у себя на ночь — ещё какая проблема, потому что они оба взрослые парни, которых друг к другу тянет и которые вроде как в отношениях. Тэхён не маленький и прекрасно понимает, к чему это может привести, но он настолько устал думать и бороться с собственными мыслями, что просто забивает болт, ведь пообещал себе пустить всё на самотёк. Да и не то чтобы он когда-то боялся проблем. Скорее, привык их решать по мере поступления.       Они не спеша и молча поднимаются на нужный этаж, обмениваясь многозначительными взглядами, и Тэхён чуть подрагивающими руками прикладывает ключ-карту к считывателю, открывая дверь. Нервничает.       Квартира встречает их тишиной и мягким полумраком. Тэхён включает свет в прихожей, скидывает запачканные после их прогулки по заброшке кеды и проходит дальше, давая пространство Гуфи.       — Располагайся. Чувствуй себя, как в гостях, — шутит, заворачивая в сторону кухни. За спиной слышится приглушённый смешок.       Гуфи следует за ним тихой тенью, не комментируя шутку, и Тэхён слышит, как его шаги, мягкие и уверенные, останавливаются прямо за спиной, пока он включает чайник.       — Чаю? — предлагает. Голос немного хрипит, а по телу щекочущими змеями ползёт дрожь, когда его заключают в объятия.       Гуфи стоит слишком близко, его руки оплетают талию, сцепляются в замок на животе, а сам он кладёт голову ему на плечо. Тэхён от этого натурально плавится. Он ощущает едва уловимый аромат парфюма Гуфи — терпкий, острый, невыносимо манящий, и прикрывает глаза, наслаждаясь этой непозволительной роскошью. Только спустя несколько мгновений, когда тепло чужого тела начинает жечь, берёт себя в руки и выдыхает:       — Ты мешаешь.       — Ничего не могу с собой поделать, — Гуфи ведёт себя как натуральный прилипала.       — Если ты так и будешь стоять, скорее я закиплю, чем этот чайник, — Тэхён пытается шутить. Он изо всех сил старается сохранить невозмутимость и не выдать того, насколько сильно его заводит и будоражит эта близость.       Его пальцы, держащие чашку, слегка дрожат.       — Мне нравится, как ты звучишь, когда нервничаешь, — шепчет Гуфи прямо над его ухом. Его голос — низкий, грудной, слишком интимный для кухонной сцены — молотом проезжается по черепной коробке.       — Я не нервничаю, — упрямо врёт Тэхён, стараясь говорить твёрдо, но ни черта у него не выходит.       Гуфи тихо смеётся. Он чуть крепче сжимает его талию, и это движение окончательно сносит Тэхёну крышу. Он закрывает глаза на секунду, вдыхая.       — Ты отвлекаешь, — в голосе сквозит едва уловимое недовольство. — Если ты сейчас не отпустишь меня, я пролью кипяток.       — Тогда пролей, — Гуфи не двигается, но его дыхание становится чуть тяжелее. Он медленно проводит большим пальцем по краю джинсов Тэхёна, и этот простой, но властный жест заставляет все внутренности сжаться. — Никому не повредит немного хаоса.       Тэхён не может двигаться. Он чувствует себя пойманным, но на удивление не хочет вырываться. Ему бы повернуться, уткнуться в шею Гуфи и забыть обо всём, но не сейчас. Не так быстро.       — Чайник закипел, — тихо говорит Тэхён, используя звук щелчка на ручке как спасительный якорь.       Гуфи отстраняется, но делает это неохотно. Его руки медленно соскальзывают с талии, а взгляд — тяжёлый, обещающий, отпечатывается на внутренней стороне век.       Тэхён быстро наливает кипяток в кружки, стараясь не смотреть за спину — туда, где сидит Гуфи. Каждое движение даётся с трудом — руки всё ещё дрожат, а внутри будто кто-то переворачивает горячие угли.       Аромат чая расползается по кухне тёплым запахом жасмина, и это немного помогает вернуть воздух в лёгкие. Он ставит кружки на стол, осторожно, будто в замедленной съёмке, и сам опускается на стул напротив.       Гуфи сидит, откинувшись на спинку, с той ленивой уверенностью, что ему так идёт. На губах — лёгкая, почти невинная улыбка, но глаза всё ещё темнеют от чего-то не высказанного.       Тэхён обхватывает чашку ладонями, делая вид, что греется, хотя на самом деле пытается спрятать напряжение, и прокашливается, прежде чем нарушить тишину.       — Ладно, — говорит, склоняя голову. — Теперь, когда ты подбил меня на преступление, и я, кажется, стал соучастником... каким будет наше следующее свидание?       Гуфи чуть улыбается, и от этого простого движения Тэхёну приходится сжать губы, чтобы не улыбнуться в ответ, как влюблённому идиоту.       — Боишься? — тянет Гуфи.       — Интересуюсь. Что ещё безумного ты можешь придумать? Мы будем грабить банк? Угонять истребитель? Или ты просто захочешь написать мне на лбу признание в любви перманентным маркером?       — Грабить банк слишком очевидно, — Гуфи качает головой, притворно серьёзно. — А угонять истребитель — дорого, — тот наклоняется чуть вперёд, его глаза — две тёмные, хищные воронки. — И если я захочу оставить на тебе признание, Вайс, я выберу место, которое никто не найдёт, — шепчет, и Тэхён чувствует, как тепло под кожей разливается волнами. — Что-нибудь, что будет только моим. И твоим.       Тэхён резко отводит взгляд, чувствуя, как щёки заливает румянцем. Гуфи всегда бьёт точно в цель. Всегда находит его уязвимое место.       — Идиот, — припечатывает он, пытаясь сбавить темп. — Ты невыносим.       — И ты это любишь.       — Не льсти себе, — Тэхён закатывает глаза и делает глоток чая, пряча в чашке улыбку.       — Не льщу, — Гуфи наклоняется через стол. Его голос становится тише, но вес его слов только увеличивается. — Ты только что таял у меня в руках, Вайс. А твой пульс… я слышал его сумасшедший ритм. Это не лесть, это, блядь, химия.       Тэхён чувствует, как жар поднимается к шее.       — Это было проявление терпимости к чужому желанию нарушать личное пространство, — парирует Тэхён, но его тон уже не такой твёрдый. — И, если ты не заметил, я всё-таки попросил тебя отстраниться.       — И я отстранился, — Гуфи усмехается, и эта ухмылка – обещание скорого возвращения. — Я даю тебе воздух, Вайс. Чтобы ты не задохнулся, — он замолкает, делая глоток чая.       Тишина, которая повисает между ними, густая и многозначительная.       Тэхён хочет сказать, что уже задыхается, что ему порой рядом с Гуфи банально тяжело сделать полноценный вдох, но он молчит, потому что выдавать такое считает не самой лучшей идеей. Он не собирается демонстрировать белый флаг, пусть и соткал его, несмотря на сомнения, и на это есть как минимум несколько причин. Первая: Тэхёну отчаянно кажется, что если он окончательно сдастся и выложит все свои чувства как на ладони — Гуфи утратит интерес. Тот выглядит как хищник, которому нужно побегать и поиграть со своей добычей, и Тэхён не против ему это дать. Вторая причина: банальные стыд и смущение. Тэхён не гордится тем, что так быстро запал на своего соперника, потеряв контроль. Ему бывает страшно, когда он осознаёт, какую власть над ним имеет Гуфи.       Да и, если быть до конца откровенным, его тоже заводит эта игра в кошки-мышки.       Тэхён зарывается в эти мысли с головой, не замечая на себе пристального взгляда, и слегка дёргается от неожиданности, когда телефон, лежащий на столе, призывно вибрирует. Он бросает взгляд на экран.       Сообщение от Соён.       Читать его абсолютно не хочется, но рука машинально тянется к смартфону, поднимает его экраном на уровень глаз, и сработавшее face id позволяет увидеть содержание уведомления. Соён: Я так пьяна, Тэ Мне было очень грустно и я напилась Я люблю тебя Можно приеду? Мне очень плохо       Тэхён чувствует, как внутри всё тяжелеет. Внутренности сводит от новых на сегодня ощущений — не злость, не отвращение, а тягучее, давящее чувство вины и сожаления. Он никогда не хотел причинить ей боль. Всего лишь хотел быть честным, но его честность стала для неё раной. Ему жаль эту девочку, что так отчаянно ищет в нём спасение, которого он не может дать. Эта её ненужная, трагичная привязанность — как тёмное пятно на его чистой совести.       Тэхён быстро блокирует телефон и переворачивает вниз экраном. Гуфи, который сидел абсолютно неподвижно, спокойно смотрит на него.       — Что-то случилось? — к нему всё-таки обращаются.       — Нет, всё в порядке.       — Уже так поздно… Кто тебе в такое время пишет? — Гуфи вздёргивает проколотую бровь, на что Тэхён фыркает.       — Ревнуешь?       — А есть повод?       — Это Соён, — Тэхён не знает, зачем отвечает честно. Он бы мог отмахнуться и, вероятно, правильно сделал бы, чтобы заставить Гуфи немного помучиться, но эмоциональная истощённость заставляет его быть откровенным.       — Та, что я видел у твоего университета?       — Да.       — И что она хочет? — Гуфи настойчив в своём любопытстве. Тэхёна это ни чуть не смущает.       — Она… влюблена в меня, — он говорит то, чем совершенно не гордится. — Иногда пишет, вот как сейчас.       — Я её понимаю, —Гуфи невесело хмыкает и склоняет голову набок, вновь прожигая пристальным взглядом. Его поза расслаблена, но в глазах пляшут огоньки.       — О чём ты?       — В тебя невозможно не влюбиться.       Тэхён чувствует, как щёки снова заливает предательский румянец. Он отводит взгляд, стараясь выглядеть максимально невозмутимым, хотя внутри разгорается тепло от чужих слов.       — Прекрати, — его тон становится приглушённым. — Не говори ерунды. Я не хочу, чтобы ты так говорил.       — Почему? — Гуфи не давит, но его голос становится тяжёлым, проникающим. — Потому что ты привык быть тем, кто открещивается от комплиментов? Или потому что ты боишься принять это?       Тэхён сжимает губы. Смущение и гнев на Гуфи за его проницательность смешиваются.       — Я просто считаю, что это нечестно по отношению к ней, — выдавливает он, кивая на перевёрнутый телефон. Вся радость от приезда Гуфи ушла, осталась только горькая, липкая вина.       Гуфи смотрит на него долго, его взгляд— изучающий, без осуждения.       — Ты чувствуешь ответственность за её чувства, Вайс, — тихо, но твёрдо говорит Гуфи. Это не вопрос, а приговор. — Ты не хочешь, чтобы кто-то плакал из-за тебя.       Тэхён опускает голову, признавая поражение. Это тяжесть, которую он постоянно носит.       — Она хорошая, — шепчет. — И ей больно.       — Тебе не нужно спасать её, — Гуфи наклоняется через стол. Он не касается, но его присутствие обволакивает. — Ты не её спасательный жилет. Твоя работа, Вайс, — спасать себя. И думать о нас.       О нас. Это всё, о чём Тэхён, чёрт возьми, в последнее время и думает. Ему бы сосредоточиться на турнире и команде, а он даже сейчас расстроен тем, что говорит:       — Кстати… Послезавтра я переезжаю на базу буткемпа. Мы больше не сможем видеться так часто.       Гуфи тяжело вздыхает. Так, словно ему и правда жаль.       — Я тоже. Хотел тебе сказать сегодня, — тот протягивает руку ладонью вверх, и Тэхён вкладывает в неё свою. Их пальцы переплетаются в крепкий замок. — У нас буткемп будет всего неделю, а потом начинается открытая квалификация на Бласт.       Тэхён чувствует тепло чужой руки, как его мягко и ласково гладят большим пальцем по тыльной стороне ладони, и с неприкрытой тоской говорит:       — Точно, я забыл, что у вас ещё квалы.       Всё, что им останется — редкие встречи и переписки. Тэхёну от этого откровенно паршиво: он слишком привык к чужому присутствию.       — Будешь болеть за меня? — Гуфи даже в такой момент не удерживается от своего корявого флирта: маринует загадочным взглядом и растягивает губы в лукавой ухмылке.       — Буду. Мне нужен достойный соперник в финале.       — Так уверен, что попадёте в финал?       Тэхён собирается ответить с привычной наглостью, что, конечно, уверен, и что Гуфи не стоит даже сомневаться в силе его команды. Но что-то в лице Гуфи меняется.       Его глаза, только что горевшие игривым, собственническим огнем, вдруг становятся мутными, отстранёнными. Улыбка, которая растягивала губы, исчезает, оставляя после себя лишь тень. Рука Гуфи, которая ещё секунду назад ласково гладила тыльную сторону ладони Тэхёна, замирает, а потом едва заметно слабеет, но замок пальцев не разрывает.       Тэхён чувствует эту смену атмосферы острой, ледяной иглой. Вся та близость, которую они только что выстроили посреди его кухни, рушится. Гуфи будто закрывается и вновь превращается в того, кому так сложно верить.       Что, чёрт возьми, случилось?       — Эй, — Тэхён подаётся вперед, осторожно сжимая чужую ладонь. — Что такое? Ты снова превращаешься в того, кто мне не нравится.       Он внимательно смотрит в глаза Гуфи, но видит только неизведанную тяжесть.       — Ничего, — Гуфи отвечает слишком медленно и сдержанно. — Просто мысли.       — Какие мысли? — Тэхён ненавидит эту отстранённость.       Гуфи смотрит на него. Резкость уходит, сменяясь сосредоточенной эмоцией. Тот вновь наклоняется через стол, медленно подносит их сцепленные руки к своим губам и целует тыльную сторону ладони Тэхёна, удерживая взгляд. Этот горячий, искренний жест смягчает общее настроение.       — Прости, — шепчет Гуфи. — Я просто думаю, как хреново будет не видеть тебя целую неделю.       Тэхён чувствует, как его напряжение спадает.       — Я тоже, — тихо признается Тэхён.       Он делает глоток давно остывшего чая. Ему нужно задать тот самый вопрос, который отравляет его мысли.       — Слушай, — Тэхён отодвигает чашку. — А ты... не паришься насчёт соперничества? Насчёт того, что мы вроде как противники на турнире?       Тэхён чувствует себя неуютно. Он капитан. Он не должен так легко смешивать личное и профессиональное. И это нечестно.       Гуфи смотрит проницательно, и в его глазах вспыхивает глубокая, почти болезненная ясность. Тот поднимается из-за стола, не отводя взгляда с Тэхёна, движется медленно, будто опасается спугнуть хрупкое равновесие между ними. Свет из-под подвесной лампы ложится на его лицо мягкими тенями — глаза блестят, дыхание чуть сбивается.       Тэхён смотрит на него снизу вверх, чувствуя, как внутри всё сжимается. Его сердце отбивает тревожный, неумолимый ритм. В этом взгляде — и вопрос, и просьба, и страх, и надежда.       Гуфи останавливается рядом, буквально нависает над ним. Воздух между ними сгущается, становится вязким, почти ощутимым.       — Нет, — тихо произносит он. — Я не парюсь.       Голос низкий, спокойный, но в нём есть что-то, от чего у Тэхёна пробегает дрожь по коже.       — Я не думаю о том, что мы соперники. Мне плевать, кто выйдет в финал.       Тэхён открывает рот, чтобы возразить, но не находит слов. Горло пересыхает, и единственное, что он чувствует — это тепло чужого тела, нависшего непозволительно близко.       — Но… — его голос звучит тихо, практически шёпотом.       — Ты задаёшь неправильные вопросы, Вайс, — тихо говорит Гуфи. Его голос — низкий, властный.       Тэхён чувствует, как его дыхание становится поверхностным. Он потерян в этой близости, подавлен чужой физической мощью.       — Я… я не понимаю.       — Поймёшь, — Гуфи наклоняется. Его лицо так близко, что Тэхён видит каждую неровность чужой кожи и огонёк в зрачках.       Тот опускает руки, мягко обхватывает подбородок Тэхёна и заставляет его поднять взгляд.       — Игра — это просто работа. А ты… — Гуфи проводит большим пальцем по его нижней губе. — Ты — нечто другое, — чуть сжимает подбородок, а его глаза горят с такой интенсивностью, что Тэхён чувствует, как плавится под этим взглядом. — Для меня ты важнее любой победы. Серьёзно. Игра не так важна, как ты, Вайс. Никогда не будет.       С этими словами Гуфи резко сокращает остатки расстояние, не оставляя между ними ничего. Тэхён немного теряется, делает судорожный вдох и цепляется за плечи напротив, как за последний оплот спасения, прежде чем его целуют.       Этот поцелуй далеко не первый, но каждый раз Тэхён чувствует себя до чёртиков уязвимым и покорённым. Он двигает губами навстречу, сминает чужие с таким же напором и не дышит, впиваясь пальцами в упругую кожу. Ощущает мягкость и требовательность одновременно, смешивающиеся в невообразимый коктейль эмоций.       Гуфи слегка меняет угол, углубляя поцелуй, и Тэхён чувствует, как у него перехватывает дыхание. Всё внутри будто сжимается и расширяется одновременно — от жара, от близости, от того, что это он. Его ладони скользят по спине Гуфи, цепляются за плотную ткань худи, сжимают её в кулаках, как будто этого мало, как будто нужно ближе, сильнее.       Гуфи отвечает тем же — его пальцы осторожно скользят вдоль линии шеи, поднимаются к затылку и путаются в волосах. От этого прикосновения по спине Тэхёна пробегает дрожь. Он тихо выдыхает прямо в губы Гуфи, и тот словно теряет терпение. Поцелуй становится глубже, требовательнее, в нём больше не остаётся сдержанности.       Тэхён ощущает, как мир вокруг тает, растворяется в происходящем, в его чувствах к этому упрямому, взбалмошному, загадочному засранцу. Всё, что остаётся — это вкус, тепло и ощущение, будто кто-то наконец-то сорвал последнюю преграду.       Когда Гуфи на секунду отстраняется, их лбы всё ещё соприкасаются. Воздух горячий, пресыщенный, слова ломаются пополам.       — Видишь, — шепчет он, едва касаясь губами. — Вот это — настоящее.       Тэхён не отвечает — просто вновь тянется к нему, и их поцелуй возвращается, уже без пауз, без осторожности.       Он знал, что это произойдёт. С того самого момента, как сказал Гуфи «всё в порядке, оставайся» и пустил его в свой дом, он подписал этот приговор. Тэхён хотел этого. Хотел, пусть и боялся, чтобы Гуфи забрал его контроль, заставил его забыть о правилах, турнире и всех сомнениях.       Поцелуй становится неудержимым. Гуфи поднимает его со стула, их тела тесно прижимаются друг к другу, будоража своей близостью. Тэхён жадно обнимает его за шею, позволяя вести, и негромко вскрикивает, когда его резко обхватывают под бёдра и поднимают. Он инстинктивно обхватывает ногами поясницу Гуфи и через секунду его садят на холодную кухонную столешницу.       Губы жадно ищут друг друга, языки сплетаются в совершенно безумном ритме. Холод столешницы противостоит обжигающему телу Гуфи, создавая пьянящий шок. Тэхён чувствует, как тот проводит руками под его футболкой, его пальцы горячие, контрастируют на тёплой коже живота, исследуя и нагревая её ещё сильнее.       Гуфи сжимает ягодицы Тэхёна, притягивая его ближе, не оставляет места для воздуха между ними. Этот властный жест окончательно сносит крышу. Тэхён задыхается от удовольствия, прогибаясь навстречу, пока чужие руки исследуют его тело с настойчивостью и правом.       Да, это правильно. Это то, чего Тэхён хотел с первой минуты, как Гуфи появился в его жизни, но боялся себе до конца признаться.       Хаос поглотил порядок. И он был не против.       Дыхание сбивается к чертям, становится прерывистым. Гуфи вжимается своим пахом в его, и Тэхён чувствует, насколько его желают и хотят. Он такой же возбуждённый до максимума и достиг той точки, когда готов быть разложенным прямо на этой блядской столешнице, лишь бы это не останавливалось.       Но в тот самый момент, когда изо рта почти вылетела просьба зайти дальше, сделать хоть что-нибудь, чтобы стать ближе, жестокий, настойчивый звонок мобильного телефона разрезает тишину.       Резкий, агрессивный звук, вторгающийся в их интимный хаос.       Они оба замирают. Гуфи отрывается от его губ, его дыхание тяжёлое, глаза помутневшие от желания. Тот хватает ртом воздух, пока руки всё ещё с силой сжимают ягодицы Тэхёна.       — Не бери, — Тэхён хрипит, прижимаясь лицом к его шее. Он не хочет возвращаться в реальность.       Телефон Гуфи, лежащий на столе, вибрирует снова, высвечивая имя.       Гуфи медленно отстраняется на несколько сантиметров, чтобы взглянуть.       — Это Пинки, — голос того напряжён и низок.       Тэхён хмурится.       — Отключи, — настаивает, пытаясь снова притянуть его.       Гуфи тяжело выдыхает и тихо ругается себе под нос. Взгляд скользит от глаз Тэхёна к экрану телефона, затем снова к Тэхёну.       — Он не будет звонить в это время, если это не что-то очень важное, Вайс. Прости, — тот оставляет ласковый поцелуй на кончике носа и тянется к телефону, отвечая на звонок.       Тэхён медленно опускает ноги со столешницы, его мышцы ноют от напряжения и незавершённости. Он отстраняется от Гуфи, чувствуя резкий, неприятный холод, как будто его вырвали из тёплого, влажного кокона. Опирается на столешницу локтями, чтобы не упасть, и мутным, затуманенным взглядом смотрит на Гуфи.       Тот держит телефон крепко, прижав его к уху, и молчит, слушая. Его лицо, только что светящееся страстью, теперь каменное, закрытое. Взгляд сосредоточен, в нём нет больше ни Тэхёна, ни кухни, ни ночи. Только напряжение.       — Я у Вайса. Сейчас буду, — всё, что говорит Гуфи собеседнику, прежде чем сбросить вызов.       Тэхён от досады поджимает губы.       — Что-то случилось?       — Мне срочно нужно уехать, прости, — Гуфи искренен в своих извинениях: выглядит так, словно расстроен даже больше Тэхёна.       — Тебя подвезти?       — Нет, не стоит, уже поздно. Всё хорошо, — лёгкий поцелуй остаётся на губах, щекоча кожу.       Тэхён лишь кивает.       — Ладно.       Гуфи ещё секунду смотрит на него, будто пытается запомнить каждую деталь — тень ресниц, чуть припухшие губы, как взъерошенные волосы падают на лоб. Потом тихо наклоняется, касается губами его лба.       — Мы продолжим в следующий раз, — шепчет он. — Обещаю.       Тэхён не отвечает. Просто провожает его в коридор и наблюдает, как тот натягивает куртку, оглядывается на пороге и уходит.       Когда дверь за ним закрывается, в квартире становится слишком тихо. Только чайник на столе ещё хранит их тепло, и воздух пропитан жасмином и чем-то, что больше похоже на тоску.

***

      — Гуфи скоро будет здесь, — голос Пинки дрожит, хотя он явно пытается удержаться в привычной браваде.       Юнги поднимает взгляд от пластикового стаканчика с кофе, что давно остыл в его руках, и внимательно смотрит на него.       Пинки выглядит… плохо. Настолько плохо, что даже не нужно знать его близко, чтобы понять — он на грани. Волосы растрёпаны, пальцы дрожат, на лице — тень бессонной ночи, а под глазами тёмные круги, будто кто-то обвёл их углём. Он ходит из стороны в сторону вдоль узкого коридора больницы, словно от этого движения зависит чья-то жизнь. Его шаги быстрые, неровные, под подошвами скрипит линолеум.       Юнги следит за ним и почти не дышит. В коридоре тускло, пахнет антисептиком и пережаренным кофе из автомата, а воздух — вязкий, глухой, как перед грозой.       — Присядь, — тихо говорит. — Ты сейчас упадёшь.       — Отъебись, Фокси, — ему отвечают в привычной манере. — Не могу. Если я сяду, мне будет хуже.       Юнги вздыхает, опуская взгляд. В голосе Пинки больше усталости, чем раздражения, но привычка огрызаться у него, похоже, работает как защита. Тот снова делает несколько шагов, замирает у стены и опускает голову.       — Ты сам попросил меня приехать, — спокойно напоминает Юнги, глядя на него из-под лба. — Так что дай хотя бы помочь.       Пинки замирает. Несколько секунд просто стоит, оперевшись ладонью о холодную стену, его плечи дрожат, а потом — внутри что-то словно ломается. Тот шумно выдыхает и наконец медленно сползает вниз, садясь прямо на стул рядом.       — Забей, — говорит тихо, не поднимая глаз. Голос срывается на полуслове. — Я просто не понимаю, что происходит и что мне делать.       Юнги какое-то время просто молчит, наблюдая, как Пинки сидит, сгорбившись, уткнувшись взглядом в пол. Он выглядит так, будто весь мир, к которому он привык, вдруг перестал существовать, и теперь ему приходится стоять на месте, где нет ни логики, ни выхода.       — Эй, — наконец говорит Юнги тихо, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Не накручивай себя раньше времени, хорошо? — он чуть наклоняется вперёд, опираясь локтями на колени. — Сейчас просто нужно подождать. Врачи делают всё, что могут.       — Ага, — выдыхает Пинки, нервно сжимая пальцы в кулак. — Подождать. Ненавижу ждать.       — Это я заметил, — Юнги едва заметно улыбается. — Но иногда выбора нет.       — Да ты сам Капитан Очевидность, — бурчит Пинки, но голос его уже не злой, просто уставший.Он протирает ладонью глаза, потом морщится. — Чёрт, я выгляжу, наверное, как зомби.       — Ты выглядишь как человек, который устал, пил кофе из автомата и переживает за мать. Ничего необычного, — спокойно отвечает Юнги, пожимая плечами.       — Спасибо, блядь, за поддержку, — Пинки усмехается, и в этой усмешке слышится надлом.       Юнги вздыхает, подаётся ближе, кладёт ладонь на его плечо.       — Просто… не держи всё в себе, ладно? Не сейчас.       Пинки кивает, но ничего не отвечает. В коридоре снова становится тихо — лишь редкие шаги медсестёр и приглушённый писк приборов за дверью где-то в конце.       Через пару минут открывается дверь неотложного отделения. Врач в белом халате выходит, листая бумаги, и Пинки тут же подскакивает на ноги.       — Что с ней? Почему она потеряла сознание?       Врач поднимает на него взгляд поверх очков.       — Мы стабилизировали её. Угрозы жизни прямо сейчас нет, — поясняет врач. — Но состояние требует очень детального обследования. Нам нужно взять множество анализов, включая ЭКГ и расширенный анализ крови. Мы не можем ничего сказать конкретно, пока не получим полную картину. Это займёт некоторое время.       Пинки сглатывает, его губы дрожат.       — Можно к ней?       — Нельзя, — врач говорит мягко, но твёрдо. — Сейчас она спит под действием седативных, ей нужен полный покой. Мы перевели её в палату интенсивной терапии. Как только у нас будет хоть какая-то предварительная информация, я сразу вам сообщу.       — Я всё равно останусь, — Пинки тараторит, будто боится, что кто-то решит его выгнать. — Здесь. В больнице.       — Как хотите, — врач кивает и уходит, оставляя за собой запах антисептика и стерильную тишину.       Пинки долго смотрит ему вслед, потом тяжело опускается обратно на стул. Юнги молчит. Он знает, что сейчас любые слова будут лишними.       — Можешь ехать домой, — наконец произносит Пинки, не глядя. — Спасибо, что помог, серьёзно. Но дальше я сам. Гуфи скоро будет, так что… я не один.       Юнги внимательно смотрит на него, видит, как тот сжимает руки, чтобы хоть как-то удержаться в реальности.       — Уверен? — спрашивает тихо.       Пинки кивает, и на мгновение его губы дрожат.       — Уверен. Просто… я хочу быть здесь, если что-то случится.       Юнги поднимается, кладёт руку ему на плечо, мягко сжимает.       — Тогда я поеду. Но ты напиши, если хоть что-то изменится, понял?       — Я подумаю, — Пинки фыркает. — Кстати, от Вайса сюда далеко ехать?       — Почему ты спрашиваешь?       — Гуфи у него дома, — взгляд Пинки меняется: из усталого и потерянного становится раздражительным.       Ревность? Или что-то другое?       — О как, — хмыкает Юнги. — Недолго, — отвечает, наконец, на вопрос. — Не переживай, скоро будет.       Пинки отворачивается, и это выглядит как прощальный жест, сигнал к отбытию. Юнги сжимает его плечо в последний раз, давая безмолвное обещание поддержки, и отпускает.       — Держись, — добавляет напоследок, после чего разворачивается и уходит.       Шаги Юнги глухо разносятся по коридору, пока он не достигает выхода.       Холодный ночной воздух бьёт по лицу. Юнги садится в машину — салон остыл, но всё ещё пахнет Макдональдсом и терпким парфюмом Пинки. Он смотрит на свои руки — на них до сих пор чувствуется вес чужого плеча, и от этого становится немного тревожно.       Вместо того, чтобы завести мотор, Юнги хватает телефон. Ему просто необходимо знать, какого чёрта происходит с Вайсом и почему Гуфи в такое время был в его доме. Он не то чтобы сильно переживает, но переживает.       Гудки длятся от силы секунд пять, прежде чем на той стороне трубки слышится уставшее «алло».       — Ничего рассказать не желаешь? — голос Юнги насмешливый и язвительный.       — Уже за полночь… Сказку на ночь хочешь? — Вайс в долгу не остаётся.       — Ага. Про прекрасную принцессу и страшного дракона, который чудом оказался в её башне.       — Не такой уж он и страшный. Я бы даже сказал… пиздецки красивый.       Тихий смешок Юнги отскакивает от стен салона авто.       — Ты поплыл, Ви, да?       — Даже не представляешь как, — голос Вайса звучит отчаянно болезненно. — Меня моментами даже хуёвит от того, насколько сильно я запал на него. Понимаешь?       Юнги, на самом деле, ни черта не понимает. Как его рассудительный, умный, обычно собранный друг влюбился в кого-то вроде Гуфи?       — Я всё ещё не верю ему, — озвучивает он свои мысли.       — Я тоже, но… Неужели он такой хороший актёр?       — Чёрт его знает, — Юнги тяжело вздыхает. — Просто будь осторожен, ладно? Не нравится мне всё это.       На секунду на линии становится тихо. Только дыхание. Тяжёлое, уставшее.       — Ты не видел, как он на меня смотрит, — наконец шепчет Вайс. — Это не игра, Фокси. Не может быть.       — Все думают, что «не может быть», пока не оказывается, что может, — отзывается Юнги устало, глядя в лобовое стекло, где отражается его собственное лицо. Усталое, с прищуром и тенью недоверия. — Ты просто не видишь, что он делает с тобой.       — Он делает мне лучше, — Вайс произносит это с нажимом, будто защищает не Гуфи, а самого себя. — Когда он рядом, я не думаю, не анализирую, не контролирую всё. Просто… живу.       — Знаю, — Юнги устало трёт переносицу указательным пальцем. — Вот это и пугает.       В трубке снова тишина. Потом — тихий, сдавленный смешок.       — Ты, как всегда, всё превращаешь в психологическую драму, — Вайс пытается сменить тему, но голос срывается. — Я взрослый, справлюсь.       — Ты взрослый, но у тебя хреново получается беречь себя, — хмурится Юнги. — Я просто не хочу, чтобы ты потом собирал себя по кускам.       — Если придётся, — тихо отвечает Вайс, — ты ведь поможешь, да?       Юнги улыбается краем губ, но глаза остаются усталыми.       — Всегда, Ви. Только лучше бы без этого.       Юнги тяжело вздыхает, откидываясь на спинку сиденья. Телефон в его руке становится просто куском пластика.       — Ладно, Фокси. Я пойду спать, — Вайс звучит крайне устало. — Спасибо. И надеюсь, ты ошибаешься насчёт него.       — Я тоже надеюсь, — Юнги заканчивает разговор, кидает телефон на сиденье и заводит мотор. Двигатель урчит в ночной тишине. Машина выруливает со стоянки больницы.       Тревога Юнги — нечто холодное и тяжёлое — оседает в груди. Вайс влюблён. Беззащитен. И Гуфи — единственный, кто способен его спасти от этого хаоса. И он же единственный, кто может его уничтожить. Потому что Гуфи — ебучая загадка человечества.