Трикстер

      Юнги откидывается на спинку игрового кресла и усталым взглядом пялится в экран монитора. Сегодняшняя тренировка подошла к концу, что не может не радовать, и он выпускает из груди протяжный выдох, разминая пальцы на руках. Заебался. Устал как чёрт. Ему бы принять душ и пойти спать, пока Намджун не придумал ещё какие-нибудь задачки. Но дурацкое влюблённое сердце диктует свои правила, поэтому он берёт со стола телефон и заходит в последнюю переписку.       Пинки онлайн.       Сердце тут же ухает куда-то в пятки, а Юнги чувствует себя настоящим идиотом, понимая, что здорово перебарщивает. Он что, сейчас даже дыхание задержал просто потому, что у другого человека есть доступ к интернету?       На часах почти девять вечера, и если Пинки на работе, что, скорее всего, так и есть, то уже заканчивает. Наверняка тоже уставший, как обычно злой, недовольный и голодный.       Как обычно отстранённый, ранимый и до жути красивый.       Юнги долго не думает. Он не спрашивает, голоден ли тот, готов ли встретиться и какие у него вообще планы. Умещает всё в одно предложение: foxy: Что ты хочешь поесть? pinky: Твоё какое дело?       Ожидаемо колючий. Но то, что сообщение не проигнорировано, уже хороший знак. Юнги так считает. foxy: Остановимся на Макдональдсе? pinky: Ты тупой? foxy: Мама говорит, что умный. pinky: Она врёт       Юнги смеётся. Растягивает свои тонкие губы в широкой улыбке и обнажает дёсны, прикрывая глаза. Вокруг тишина: вся команда разбрелась кто куда. А Вайс до сих пор тренируется из дома. Поэтому Юнги позволяет себе как влюблённая школьница прижать телефон к груди и предаться мечтаниям. Со стороны это, вероятно, выглядит отвратительно, но его это, по правде говоря, мало волнует. foxy: Заканчиваешь, как всегда, в 10? pinky: Только попробуй приехать foxy: И что ты сделаешь? pinky: Я оболью твою машину бензином, а тебя скормлю бешеным псам       Что же. Кажется, Пинки сегодня в настроении.       Юнги не дурак, чтобы этим не воспользоваться, а потому сразу идёт к Намджуну и долго, состроив умилительную морду лица, умоляет отпустить его на несколько часов по делам. Их тренер никогда не был деспотом, поэтому уже спустя тридцать минут, приняв душ и нарядившись в более-менее приличные вещи, Юнги выезжает с парковки базы.       Ровно в десять вечера он стоит возле музыкального магазинчика и, облокотившись на капот машины, старается не улыбаться. Почему-то его пиздецки веселит тот факт, что Пинки сейчас будет в ярости, когда увидит его. Нравится ему видеть это бледное, осунувшееся, но такое красивое лицо раздражённым: Пак Чимин тогда становится похожим на нахохлившегося воробушка, что не может не умилять.       Примерно так и происходит.       Юнги закуривает, щёлкая крышкой бензиновой зажигалки, и наблюдает за тем, как предмет его воздыхания дёргаными движениями закрывает магазин, матерясь себе под нос. Затем разворачивается к улице, встречается с ним взглядом, и на его лице написаны все самые оскорбительные ругательства мира. Очаровательно.       — Какого хуя ты здесь забыл? — Пинки не церемонится. Подходит ближе, складывает руки на груди и выглядит так, словно вот-вот въебёт.       — Мы едем кушать.       — Хуюшать. Я не голоден, — огрызается тот, но уходить не спешит.       — Тогда составишь мне компанию.       — Я в эскорт не нанимался, — Пинки действует странно: говорит одно, а делает совершенно противоположное. Он брюзжит и ворчит, но тем не менее обходит машину и, открыв переднюю пассажирскую дверь, садится внутрь. — Я буду чизбургер и картошку фри, — добавляет деловито.       Юнги изо всех сил пытается не улыбаться, чтобы не спугнуть хрупкий момент, тушит сигарету подошвой кроссовки и прыгает в авто.       Мотор его малышки урчит как домашний кот, внутри салона тепло и пахнет свежестью, смешанной с терпким парфюмом. Он совсем тихо включает музыку, чтобы разбавить повисшую тишину, и выруливает на главный проспект, ведущий к ближайшему Макдональдсу.       — Как прошёл твой день? — Юнги совсем не силён в разговорах, особенно с кем-то, вроде Пинки, поэтому стреляет первое, что приходит в голову. Но, к его оправданию, ему и правда интересно.       — Избавь меня от этого, Фокси, — Пинки его воодушевления не разделяет. Смотрит в окно, ковыряет коротким ногтем указательного пальца дырку на джинсах и всем своим видом демонстрирует незаинтересованность.       — От чего?       — От своих светских бесед.       — Но что, если я хочу узнать тебя лучше? — Юнги улыбается, следя за дорогой, и выворачивает руль, съезжая в поворот. Нужный ресторан уже мелькает на горизонте, что расстраивает — хочется посидеть вот так подольше, пусть и разговор совсем не клеится.       — Зачем? — Пинки закатывает глаза, это видно периферическим зрением.       — Разве я не говорил? Ты мне нравишься.       Правдой в лоб. Юнги считает, что с такими, как Пак Чимин, по-другому не получится — либо ты вываливаешь на него всё, что в твоей голове, либо околачиваешься вокруг годами и не имеешь по итогу ничего. Юлить и изворачиваться не выйдет — нужно переть танком напролом, чтобы пустить хотя бы трещину по чужим крепко выстроенным стенам.       Пинки же реагирует предсказуемо — фыркает так, будто ему сказали что-то дохуя смешное, и ничего не отвечает. А Юнги не настаивает и не торопит. Ему пока достаточно того, что они сидят в одной машине и собираются разделить на двоих поздний ужин.       Еды он заказывает столько, сколько хватило бы, чтобы прокормить всю команду со стаффом вместе, на что Пинки, вопреки тому, что говорил, будто не голоден, предвкушающе облизывается. Романтики никакой нет, Юнги считает себя в этом деле полным профаном, поэтому всего лишь отъезжает к парковке у ближайшего супермаркета, чтобы поужинать там. Они разворачивают целый пир в салоне автомобиля, и как только чизбургер оказывается в руках Пинки, тот набрасывается на него диким зверем.       Выглядит до жути мило.       — А говорил, что есть не хочешь, — Юнги потихоньку жуёт картошку фри, макая ту в сырный соус, и с довольным видом наблюдает за парнем, так искусно уничтожающим их нескромные запасы.       — Когда я ем, я глух и нем, — огрызается Пинки. Он с аппетитом откусывает кусок бургера, и капля кетчупа неаккуратно ляпает на край кожаного сиденья.       Юнги прослеживает это падением взглядом, но, к удивлению, не чувствует раздражения. Он любит свою малышку слишком сильно, и никому не позволяет мусорить в салоне, но на Пинки злиться не получается — тот с таким воодушевлением поглощает пищу, совершенно некультурно чавкая и пачкаясь, что наблюдать за этим одно удовольствие.       — Ты будешь мыть мне машину, — но от колкости Юнги не удерживается.       — Делать мне больше нехуй, — Пинки демонстративно фыркает, цепляет пальцем ту самую упавшую каплю кетчупа и, бессовестно глядя в глаза, облизывает его. И делает это, чёрт бы его побрал, настолько эротично и завораживающе, что Юнги зависает.       Он не раз видел Пинки злым, раздражённым, закрытым, но вот таким — живым, голодным, с блеском в глазах и этой вызывающей ухмылкой — это уже слишком даже для его крепких нервов. И внутри что-то мягко щёлкает, будто фиксируется ещё один зубчик на шестерёнке: назад дороги точно нет.       Юнги понимает, что окончательно пропал.       И чем дальше, тем яснее осознаёт: всё, что он испытывает к этому человеку, не рассасывается, как подростковое увлечение. Наоборот — становится только тяжелее, глубже, плотнее. Хочется быть рядом, даже когда Пинки откровенно хамит. Хочется кормить его, слушать эти вечные колкости, подставляться под острые шипы, лишь бы держать рядом.       Юнги ест медленно, больше любуясь, чем наслаждаясь вкусом. Иногда ему кажется, что он и вправду какой-то полный идиот: сидит тут, смотрит, как другой жрёт бургеры, и улыбается так, будто это лучшее свидание в его жизни.       Он ненавязчиво откидывается на спинку сиденья, закидывает руку на руль и, прежде чем подумать, выдаёт:       — Как мама?       Пинки напрягается сразу, будто его ткнули иглой. Щурится, как настороженная кошка, и смотрит исподлобья:       — Схуяли ты спрашиваешь?       — Просто интересно, — Юнги пожимает плечами, не торопя.       — Это не твоё дело, — отрезает Пинки, но в голосе нет той твёрдости, которой тот обычно прикрывается. Он отворачивается к окну, как будто тема сама по себе должна умереть.       Юнги не давит. Достаёт ещё одну картошку, макает её в соус и спокойно жует, будто разговор на этом и правда закончился.       Проходит минута. Две. И вдруг Пинки сам тихо бормочет, почти не глядя в его сторону:       — В последнее время она как-то… неважно себя чувствует.       Юнги внимательно смотрит на него, но не перебивает.       — Говорит, что устаёт быстрее обычного. Спину всё чаще прихватывает, давление скачет, — Пинки морщит лоб, будто сам впервые признаётся об этом вслух. — А я… я не знаю, что делать.       Тишина повисает мягкая, без напряжения. Юнги аккуратно откладывает еду в сторону и отвечает так, будто это самое простое в мире:       — Делать то, что и нужно: отвезти её к врачу.       — Думаешь, я не пробовал? — Пинки раздражённо дёргает плечом. — Она только руками машет. Говорит, мол, всё нормально, не парься, сынок.       — Упрямая, значит, — Юнги улыбается уголком губ. — Вот, в кого ты такой.       Пинки косо зыркает на него, будто хочет огрызнуться, но в итоге лишь опускает глаза и тихо вздыхает.       Юнги смотрит на него и ловит себя на том, что его сердце ломится из груди от одного только факта: этот человек доверился хоть на каплю. Приоткрылся. Пусть всего на секунду. И ради этого Юнги готов сидеть тут хоть до утра, слушать, ждать и кормить его картошкой, пока у Пинки не появятся силы снова упрямо фырчать и строить из себя колючку.       Пинки первым разрывает тишину. Бросает пустые коробки из-под еды в пакет, вытирает ладони о джинсы и, не глядя, роняет:       — Отвези меня домой.       Голос сухой, но без яда. Скорее уставший.       Юнги кивает, заводит мотор. Некоторое время они едут молча, лишь гул мотора и глухие удары музыки из динамиков наполняют салон. В голове — пустота, в сердце — лёгкий трепет от осознания, что всё потихоньку начинает двигаться в нужном направлении. Но Пинки, кажется, так не думает.       На одном из поворотов к его дому он будто между прочим бросает:       — И, Фокси… не лезь в мои дела.       Юнги усмехается — не громко, но достаточно, чтобы Пинки нахмурился.       — Знаешь, — протягивает он спокойно, глядя на дорогу, — я уважаю твои границы. Если ты молчишь — я не вытягиваю силой.       — Ну вот и продолжай.       — Но, — Юнги чуть сильнее давит на педаль, машина мягко ускоряется, — отступать не собираюсь.       — Ты ебанутый.       — Возможно, — он улыбается краем губ, бросает короткий взгляд на пассажира. — Но я бы лучше сказал упрямый или терпеливый.       Пинки закатывает глаза, отворачивается к окну, но на лице мелькает тень чего-то похожего на усмешку.       Дорога до его района затягивается, и Юнги, поддавшись моменту, включает плейлист. Знакомые первые ноты Chase Atlantic наполняют салон, низкий бас ложится на ночь за окном, и всё кажется таким правильным, будто эта музыка специально написана для их поездки.       Пинки какое-то время делает вид, что не слушает, но потом пальцами отбивает ритм на колене. Юнги замечает и улыбается, но ничего не говорит — нарваться на очередную колкость желания нет.       Когда машина мягко сворачивает к нужному дому и останавливается, Пинки всё же поворачивается к нему. Долго молчит, словно взвешивает каждое слово, а потом выдыхает:       — Ладно. За твой музыкальный вкус теперь ты мне нравишься на один процент больше.       Юнги смеётся тихо. Тем самым смехом, когда уголки губ едва уловимо ползут вверх, а глаза прикрываются.       — И какое теперь общее число? Один из ста? — о том, что в его машине играл плейлист Вайса, он не говорит.       — Именно. Один из ста, — безразлично бросает Пинки.       Юнги задумывается и прислушивается к своим ощущениям. Он не то чтобы привык довольствоваться малым, но в случае с этим парнем на большее можно не рассчитывать. Поэтому, пораскинув мозгами, в конечном счёте всё же остаётся довольным.       — Ты сказал, что я нравлюсь тебе на один процент больше, — Юнги задумчиво растягивает слова и следит за эмоциями на чужом лице. — Сначала я подумал, что эта цифра слишком маленькая, и мне это не понравилось. Но вторая мысль… Если я смогу увеличивать это число на один процент за каждую встречу, значит ли это, что я завоюю твоё сердце, если приду к тебе ещё девяносто девять раз? — он заканчивает и в упор смотрит на Пинки, наблюдая, как тот замирает.       И это стоит любых слов.       Пинки, обычно мгновенно находящийся с ответом, вдруг теряет привычную прыть. На его лице мелькает что-то — удивление? растерянность? — и Юнги ловит этот миг с жадностью коллекционера, будто пополнил альбом редкой маркой.       — Чушь несёшь, — наконец выстреливает тот, нарочито резко. Но голос звучит чуть ниже, чем обычно, и в нём нет привычного железа.       Прежде чем Юнги успевает ответить, Пинки дёргает ручку двери и почти выпрыгивает из машины, захлопнув её с силой. Быстрым шагом идёт к подъезду, не оглядываясь, но его слишком прямые плечи выдают напряжение, а не злость.       Юнги проводит его взглядом и смеётся тихо, как человек, который только что выиграл маленькую, но важную битву.       Броня треснула.       Он сидит ещё пару секунд, прислушиваясь к бьющемуся в груди сердцу, и только потом заводит мотор. Медленно выруливает со двора, не торопясь — ночь впереди длинная, и его нетерпение сегодня достаточно утолено этим мельком показавшимся «живым» Пинки.       Но едва он успевает проехать квартал, как телефон, брошенный на сиденье рядом, вспыхивает экраном.       Юнги морщит лоб. Поднимает трубку на ходу, не скрывая улыбки:       — Неужели уже соскучился?       Ответа нет. Только тяжёлое дыхание в динамике, сбивчивое и нервное.       — Пинки? — Юнги напрягается.       — Фокси, — голос звучит не так, как обычно. Ни капли колкости, только дрожь и испуг. — Мама… она… она потеряла сознание. Пожалуйста, помоги мне.       И в одну секунду у Юнги будто выдёргивают почву из-под ног.

***

      Тэхён лениво вытирает мокрые волосы полотенцем и морщится, когда очередная капля скатывается по позвоночнику вниз, под футболку. Душ после многочасовой тренировки всегда ощущается как награда, но сегодня усталость тянет сильнее обычного. Хочется просто рухнуть лицом в подушку и отключиться до утра.       Он высушивает волосы, уже собирается выключить свет и лечь в кровать, когда телефон на тумбочке вибрирует. Экран загорается новым сообщением. Goofy: Одевайся и спускайся вниз. Я тебя жду.       Тэхён выдыхает, прикрывая глаза ладонью. В груди всё сжимается — не от злости, не от раздражения, а от того самого чувства, которое он так долго пытался загнать глубже. Сначала уверял себя, что это просто увлечение: пройдёт, рассосётся, стоит только не подкармливать. Потом пытался сопротивляться — отталкивать, отшучиваться, прятаться за холодным равнодушием. Казалось, если он будет держать дистанцию, то всё останется под контролем.       Но, чёрт возьми, контроль уже давно ускользнул.       Ему даже страшно признаться самому себе, насколько сильно это чувство выросло. Оно стало фоном, постоянным присутствием в голове и теле. С каждым днём Тэхён понимает: бороться бесполезно. Чем больше он старается это заглушить, тем сильнее оно прорывается наружу.       И он устал. Устал убегать от себя.       Поэтому в этот раз он не спорит. Не вздыхает раздражённо, не прокручивает в голове десятки оправданий самому себе, почему не стоит. Он просто встаёт.       Тянет из шкафа первые попавшиеся джинсы, накидывает худи, быстро шнурует кеды. Взгляд на своё отражение в зеркале — чуть растрёпанные волосы, лёгкая усталость под глазами. И всё равно уголки губ предательски поднимаются. Потому что он знает: как только спустится вниз, его там будут ждать.       И это ощущение — что кто-то ждёт — оказывается теплее любого одеяла.       Подъезд встречает его запахом бетона и ночной прохладой. Сердце стучит громче, чем его шаги, и чем ближе к выходу, тем сильнее этот ритм.       И вот — тусклый свет у входа, дрожащая лампа, под которой стоит знакомая фигура. Гуфи, как всегда, облокотился на стену так, будто она существует исключительно для этого. Одна рука в кармане, в другой — сигарета, которую он лениво подносит к губам. Выдыхает дым, и тот мягко стелется в ночной воздух.       Он будто совсем случайно оказался здесь. Будто просто так зашёл перекурить. Но Тэхён знает — случайностей у него не бывает. Если он сказал «жди», значит, у него на то есть причина.       И почему-то от этого становится спокойно. Даже слишком.       Тэхён делает шаг вперёд, чувствуя, что больше не хочет сопротивляться. Пусть. Пусть это чувство растёт, пусть заполняет его полностью. Он устал бороться. И впервые за долгое время его не пугает мысль, что он тонет в этом человеке — скорее, наоборот, кажется, что только здесь он и дышит по-настоящему.       — Ты долго, — Гуфи отрывается от сигареты, когда Тэхён становится напротив. Голос у него спокойный, без привычной колкости, будто даже радостный.       — Я вообще-то спать собирался, — Тэхён сдержанно отвечает, хотя внутри что-то предательски подрагивает от одного этого взгляда, встречающего его в темноте ночи.       — Вот и хорошо, что не успел, — Гуфи мягко улыбается, стряхивает пепел и смотрит так, словно всё происходящее — именно то, что должно было случиться. — Сон подождёт.       Тэхён морщит лоб, пряча руки в карманы. Обычно, он привык отбиваться от чужого напора, но здесь никакого напора нет. Только спокойствие, уверенность и странное ощущение, что рядом безопасно. Правильное ли оно — сейчас в этом разбираться не хочется.       — И ради чего ты меня практически вытащил из тёплой постели? — он старается, чтобы прозвучало сухо, но выходит слабее, чем задумал.       — Я соскучился, — Гуфи не отводит глаз, затягивается и тут же тушит сигарету, словно всё, что могло отвлечь его, потеряло смысл. — Хотел увидеть тебя.       Просто и честно. Без игры, без бравады.       Тэхён замирает. Его мозг тут же находит десяток способов обесценить эти слова, но ни один не срабатывает. Слишком уж натурально это прозвучало. Слишком правильно.       — Мы идём на свидание, — вдруг произносит Гуфи, и в уголках его губ мелькает хитрая улыбка.       Тэхён моргает.       — Серьёзно? Ночью? После тренировки? — он старается звучать саркастично, но голос предательски дрожит.       — Ага. Но есть нюанс, — Гуфи на секунду приближает лицо ближе, глаза блестят в свете дрожащих фонарей. — Оно немного опасное.       Сказано легко, как шутка, но Тэхён всё равно чувствует, как напрягается.       — Опасное? — повторяет он, чуть нахмурившись. — И это должно меня обрадовать?       — Это должно тебя заинтриговать, — отвечает тот мягко, обволакивающе, словно пытается вытащить его из зоны комфорта не силой, а обещанием чего-то большего. — Или правильный мальчик Вайс боится?       Тэхён фыркает, опуская взгляд в сторону, чтобы не выдать лишнего.       — Я не боюсь, — отрезает он, и даже сам слышит, насколько это звучит по-детски. — Просто хочу знать, во что ты опять меня втягиваешь.       — Отлично, — Гуфи довольно щурится, словно только этого ответа и ждал. — Тогда собирайся с духом. Нам нужно в другой район.       — В другой район? — Тэхён вскидывает брови.       — Именно, — усмешка Гуфи становится тёплой, почти обезоруживающей. Он бросает взгляд в сторону, где на парковке темнеют машины. — Поедем на твоей колымаге или на автобусе, чтобы было романтичнее?       Тэхён морщится, после чего закатывает глаза.       — Это не колымага, — в его голосе больше привычного упрямства, чем недовольства. — Поедем на моей.       Гуфи поднимает руки в жесте капитуляции, мол, спорить не собирается, и следует за ним.       Через пару минут они уже садятся в машину. Тэхён устраивается за рулём, привычно проверяет зеркала, а Гуфи лениво плюхается на пассажирское сиденье и откидывается назад. В руках у него рюкзак — потёртый, с нашивками и какими-то карабинами, которые поблёскивают в свете фонаря.       Он небрежно бросает его на заднее сиденье. И тут внутри что-то глухо дзынькает, будто металл ударился о металл.       Тэхён тут же напрягается, скосив взгляд в зеркало.       — Это что? — голос звучит осторожно, с ноткой подозрения.       Гуфи краем губ улыбается и отвечать не торопится.       — Сюрприз, — протягивает он лениво, словно нарочно подогревая интерес. — Узнаешь, когда придёт время.       — Ты серьёзно? — Тэхён не сводит с него взгляда, явно недовольный таким уклончивым ответом.       — Абсолютно, — Гуфи спокойно вытягивает ноги, кладёт руку на подлокотник и поворачивается к нему с тем самым видом, будто ничего необычного не происходит. — Расслабься, Вайс. Если бы это было что-то опасное… я бы всё равно тебе не сказал.       Гуфи произносит это таким мягким, шутливым тоном, что вместо тревоги в груди Тэхёна почему-то разрастается тепло. Хотя должно быть наоборот.       Он хмыкает и заводит двигатель, делая вид, что не зацикливается. Но внутри всё равно зудит мысль: что, чёрт возьми, он там везёт?       Дорога уходит прочь от центра, и чем дальше, тем пустыннее становятся улицы. Фонари мигают, прохожие попадаются всё реже, а витрины магазинов сменяются мрачными серыми коробками зданий.       Тэхён всё это время сидит нахмуренный, упрямо сжимая руль, будто тот виноват в том, что он поддался на авантюру.       — То, что ты задумал… Ты уверен, что это вообще законно? — бурчит он, сворачивая в очередной узкий проулок.       — Конечно, — легко отвечает Гуфи, но уголки его губ дёргаются. — Ну… процентов на пятьдесят.       — Великолепно, — сквозь зубы шипит Тэхён, хотя внутри едва сдерживается, чтобы не улыбнуться.       Машина останавливается у потрескавшегося бетонного забора. За ним вырисовывается тёмный силуэт заброшенного здания — окна пустые, как глазницы черепа, стены обросли тёмными потёками.       — Ты серьёзно… — Тэхён моргает, глядя на Гуфи. — Привёз меня сюда?       — Ну а что? — тот уже хлопает пассажирской дверью, подтягивая рюкзак на плечо. — Самое романтичное место в городе.       Тэхён фыркает и, выругавшись себе под нос, всё-таки выходит следом. Под ногами хрустит гравий, пахнет сыростью и железом.       Они подходят к забору, где в бетоне зияет дыра, и Гуфи первым проскальзывает внутрь, после чего протягивает руку Тэхёну.       — Давай, не стесняйся.       — Я мог бы и сам, — бурчит он, но всё же принимает помощь. Его ладонь на мгновение касается тёплой кожи Гуфи, и от этого уже привычно бросает в жар.       Внутри тишина — только где-то далеко капает вода и скрипят балки. Они идут через заросшую травой площадку, пока не оказываются у стены, гладкой и чистой, будто специально оставленной для того, что задумал Гуфи.       Тот ставит рюкзак на землю, расстёгивает молнию и достаёт несколько баллончиков с краской.       Тэхён морщится.       — Ты издеваешься. Ради этого весь цирк?       Гуфи оборачивается к нему, глаза блестят.       — Ради этого, — он встряхивает баллончик и хмыкает. — Мы обязаны увековечить наши имена здесь.       — Ты совсем ненормальный, — Тэхён качает головой, но в голосе нет настоящего раздражения. Больше — смущение и что-то ещё, от чего предательски тянет уголки губ.       — Зато романтичный, — усмехается Гуфи. — А это важнее, — он протягивает один баллончик Тэхёну. — Ну что, Вайс? Готов оставить свой след?       Тэхён берёт баллончик так, словно тот может укусить. Вздыхает, трясёт его вяло и бросает косой взгляд на Гуфи:       — Я всё ещё думаю, что это идиотизм.       — Конечно, — соглашается Гуфи слишком легко, и от этого у Тэхёна сбивается дыхание. — Но это наш идиотизм.       Тот подходит ближе к стене, выбирает ровный участок и, не раздумывая, распыляет первую линию. Красная краска ложится ярким штрихом, оставляя резкий запах в воздухе. Гуфи пишет размашисто, уверенно, и Тэхён почти сразу узнаёт буквы.       — Серьёзно? — в его голосе звучит смесь шока и смеха. — Ты пишешь мой ник?       — Удивлён? — отвечает тот, будто это само собой разумеется. Закончив, Гуфи добавляет рядом жирное сердечко и ещё одно, поменьше. Потом отходит на шаг и любуется. — Смотри, идеально.       Тэхён поджимает губы, пытаясь спрятать улыбку.       — Я уже говорил тебе, что ты придурок?       — Чаще, чем дышишь, — Гуфи смеётся. — Зато теперь весь район будет знать, кто мне нравится.       Тот смотрит в упор, чуть склонив голову, а затем кивает на стену.       — Давай, твоя очередь.       — Я не буду рисовать сердечки, — Тэхён ворчит, но всё же подходит к стене. Неловко выводит пару букв, и выходит криво, неровно.       — Серьёзно? — Гуфи приподнимает бровь, когда смотрит на его неудачные попытки в рисование. — Ты так буквы выводишь, будто первый раз в жизни держишь баллончик.       — Заткнись, — Тэхён шутливо пихает его локтем в бок, и тот фыркает, отступая на шаг. — Я не художник, ясно?       — Это заметно, — ухмыляется Гуфи. — Но я всё равно поставлю это в рамку у себя в голове. «Великий Вайс и его кривая каллиграфия».       — Ты невыносим, — Тэхён качает головой, но уголки губ всё равно дрожат, предательски выдавая улыбку.       Он делает шаг назад, смотрит на свой кривоватый, но вполне читаемый результат — и сердце почему-то начинает колотиться сильнее. На стене теперь два их имени рядом, и от этой простоты почему-то становится тесно в груди.       — Красиво, — тихо произносит Гуфи.       — Оно кривое, — бурчит Тэхён, пряча взгляд.       — Зато твоё, — поправляет тот мягко, и прежде чем Тэхён успевает что-то ответить, Гуфи наклоняется ближе.       Всё происходит резко, но в то же время удивительно естественно: один шаг, лёгкое движение руки — и баллончик выскальзывает из пальцев Тэхёна, стукаясь о землю. Гуфи перехватывает его за подбородок, чуть приподнимает лицо и касается губ.       Поцелуй начинается легко — просто касание, проба. Но секунды спустя Гуфи углубляет его, втягивает, заставляя Тэхёна забыть обо всём: о кривых буквах, о запахе краски, о холодной стене за спиной.       Тэхён замирает, недоумевая. Сердце бешено бьётся, но сопротивления нет. Только смущение и сладкая растерянность. Он тает, с каждым мгновением всё больше поддаваясь, и кажется, что силы покидают его — зато весь мир концентрируется в этом прикосновении.       Когда они отрываются друг от друга, дыхание у обоих сбито. Гуфи улыбается, и на этот раз в улыбке нет ни тени насмешки — только тёплая, почти нежная удовлетворённость.       — Вот теперь идеально, — шепчет он. — Признайся, что это твоё лучшее свидание.       Тэхён только закатывает глаза, но это не спасает — щёки горят, а в груди слишком шумно, чтобы делать вид, что всё это пустяк.       — Это худшее, что случалось в моей жизни, — он нагло врёт и палится тем, что не может сдержать улыбку.       На самом деле, это один из лучших вечеров за последние годы.       — А обманывать ты совсем не умеешь, — Гуфи вновь считывает его, как открытую книгу.       — Надеюсь, ты тоже, — слова сами срываются с губ.       Гуфи на мгновение хмурится, его глаза чуть сужаются, словно тот только что услышал что-то слишком правдивое. Тэхён мгновенно замечает это, сердце чуть подскакивает, но уже через секунду он ловко сбрасывает мрачность с лица, улыбается уголком губ и делает вид, что ничего не произошло.       — Я никогда не врал тебе, Вайс, — Гуфи снова слишком близко: подходит вплотную, берёт за руку и переплетает их пальцы. — И не собираюсь.       Тэхён сжимает его ладонь, ощущая тепло, которое разливается по всему телу. Он моргает, пытаясь вернуть привычную холодность, но вместо этого в груди тихо шумит что-то новое — смесь тревоги и странного облегчения.       Он ловит себя на мысли, что всё это — риск. Страхи, сомнения, привычка держать дистанцию — всё это шепчет ему: «не подпускай». Но голос, который раздаётся рядом, кажется убедительнее: спокойный, уверенный, честный.       И, может, впервые за долгое время Тэхён решает отпустить часть контроля. Пусть будет, что будет — ночь, эти чувства и этот странный, непредсказуемый Гуфи рядом.       Он не говорит ни слова — пока — но тихо, глубоко в себе принимает решение: попробовать отпустить всё, что держало его на месте, и довериться. Пусть медленно, осторожно, но хотя бы однажды позволит себе идти навстречу, не защищаясь, не прячась.       И пока пальцы переплетены, а ночь тихо дышит вокруг, Тэхён думает: будь, что будет.