Забрали в Армию

Два цикла прошли в окружении суматохи, создаваемой матерью. Я же, совсем разучившись тревожиться, будто и не заметил, как они прошли. Пришёл цикл собираться. Все вещи уже собраны, время оглашено, и я выходил из дома. Достаточно заранее, чтобы мама ещё спала. Конечно, я оставил ей прощальную записку и в последний раз поцеловал в лоб. Как и два цикла назад, пришёл я, кажется, раньше всех. Кроме сопровождающего. В тёмно-зелёной форме с погонами, наверняка высокого чина мусорщик сверлил меня взглядом, пока я подходил всё к тому же зданию военного комиссариата. Впрочем, особо интересен я ему не был, и тот, узнав во мне просто раннюю пташку, пришедшую куда раньше положенного, вернулся к каким-то своим делам, заполняя бумаги и используя в качестве опоры крыльцо. Через некоторое время, когда солнце уже показалось из-за крыш домов, к зданию подошли ещё несколько мусорщиков, и причалило несколько карет, запряжённых двойками зелёных ящеров. Мы стояли ещё довольно продолжительное время и, судя по перешёптыванию прочих мусорщиков и взгляду того, в форме, кого-то ждали. Так и оказалось, и нам сразу же приказали поставить подписи о присутствии, провели перекличку и посадили в кареты, на двенадцать мест каждая. После — куда-то повезли. Атмосфера царила до жути тихая. Парочка мусорщиков перешёптывалась, но остальные — молчали, смотря в пол, потолок или окно с задумчивым или опечаленным видом. У меня же на душе чувства были странными, однако больше всего интересовал вопрос, что же произошло с Ликом, и в каком состоянии сейчас мама. За себя я совсем не переживал, отчего словил заинтересованный взгляд сидящего по соседству. — В какую часть? — поинтересовался он, но ответом был несколько разочарован. — Не знаю. — Вот прям? Тебе же говорили, куда отправят. — Ну, тогда не часть, но штрафное отделение. — Не завидую. — Там прямо настолько плохо? — В мирное время — нет… — А сейчас — не мирное разве? — на мой вопрос внезапно ответил мусорщик, сидящий спереди и повернувшийся ко мне. — Недолго. Война начнётся с цикла на цикл. И это уже не секрет, как бы то ни скрывали. Внезапный призыв даже больных, войска у границ племени Алого заката… Мы их, типа, ненавидеть должны. — Как это — у границ Алого заката?.. У нас же был с ними пакт о ненападении и… — я действительно хотел начать тираду о том, как резко изменилось моё отношение к государству за эти жалкие два цикла, но прервал меня мусорщик, что первый же со мной заговорил. В кромешной тишине на нас повернулся и презрительно взглянул ещё один мусорщик с парой шрамов на лице. Мы прибыли уже ближе к вечеру. Большая территория за городом — очевидно, военная база. Высадив нас там, всех повели в казармы, объявив, где чьё место. Все разошлись по ним. Койки с небольшими тумбами возле каждой. На них лежала сложенная форма, которую большинство стало надевать, а я… По большей части, просто смотрел на неё, особо не понимая, что мне с этим делать. На помощь пришёл мусорщик, с которым мы уже виделись — он был тем, кто обернулся и разъяснил ситуацию. Тёмно-серого окраса, с двумя короткими натуральными рогами, торчащими из лба. Яркие пурпурные глаза очень напоминали мне Лика, из-за чего я чуть встряхнул головой, дабы эти ассоциации развеять. В остальном же — был он не сильно выделяющимся. — Тоже одежду не носил? — Ну, особо не доводилось, кроме как парадную робу. — Лан, давай покажу. Голос звучал довольно грубо, чуть хрипло, но интонация была добродушной, чему я был рад. Он, собственно, начал показывать мне, как надевать выданную форму. Тёмно-зелёный комплект одежды с перчатками, наколенниками, налокотниками и ботинками. В этот комплект также входила маска, но несколько видоизменённая: прорези для глаз стали намного шире, сама она стала прилегать чуть сильнее, а её декоративные воинские рога научились складываться, не так сильно выступая. Я, по его инструкциям и с некоторым трудом, смог надеть форму. — А разве штрафбат не должен служить где-то отдельно? Зачем тогда ты спрашивал, из какой я части? — Сейчас для безопасности к штрафному батальону пристраивают часть мусорщиков из одной-двух других частей. Я — такой, но хер им, а не ожидаемое отношение к вам. — И откуда ты? — Я — ветеран. Сейчас призвали из-за нового закона. Якобы, служба по мобилизации не считается за обязательную службу… Ну и бред. Прошёл Цикличную войну, и, как я вижу, ты тогда едва на ногах стоял, если вообще родился… — Тебе сколько? — Двадцать девять. — Весомо. Мне только девятнадцать. И там настолько плохо было? — Двадцать три тысячи… Каждый, блять, третий… Зато — победа… Сука. Везде, блять, на войне плохо. Как говорил мой командор: Война — это помойка! — Да я понимаю… Просто… — Да нихуя ты не понимаешь… Прости, просто больше лучше ни слова об этом, ладно? — Ладно. Как тебя хоть звать? — Раннее Нисхождение. Можно просто Ранис. — Тридевятое Небо. Можно просто Небо. Мы успели лишь пожать друг другу руки, как дверь распахнулась, и нам приказали построиться, чтобы получить другие наши вещи и на ужин, что был как нельзя кстати после долгой поездки. Особенно для меня, сильно ограничившего свой завтрак на сегодня. Из выданного в дополнение к имеющемуся была обувь, для которой размер был уже куда более важен, чем для достаточно растяжимой формы, жетон, который строго-настрого запретили надевать и приказали положить в карман, копьё и два ножа. Всё приказали пока сложить и пройти в столовую, после которой должно было последовать построение штрафбата снаружи здания. Отдельное здание с кучей столов и скамьями возле них. Я решил сесть туда же, куда и Ранис, он был вполне не против. Что мне, привыкшему есть постную пищу без особого вкуса, показалось забавным, так это то, что я спокойно отнёсся с клейкой густой каше, от которой остальные чуть ли ни блевались, с отвращением смотря на еду после первой же съеденной ложки. Ранис разделил мою позицию, не подавая признаков отторжения. — После цикла без еды, им дали её, и они от неё же плюются… Придётся им явно нелегко. После столовой, где помимо каши нам дали ещё кусок хлеба с чаем, всем штрафбатовцам приказали построиться во дворе. Мусорщиков тридцать из полусотни прибывших выстроились по росту, смирно стоя и ожидая чего-то. Вполне ожидаемо, я оказался замыкающим. После — начали расчёт, перекличку. Перед нами вышел полноватый мусорщик вновь в какой-то форме высокого чина. — Итак, новобранцы, как вы знаете, попали вы в худшее место армии после запаса. Тут с вами сюсюкаться никто не будет, и каждую провинность придётся отрабатывать делом. Но, несмотря на ваш статус штрафного батальона, вы по-прежнему остаётесь должны Родине, что гасить будете в бою. Ситуация ныне тяжёлая, племя Алого заката возомнило себя тем, кто может что-то нам диктовать. Их грёзы строятся на том, чтобы спалить тут всё дотла, а нас — использовать как подставки для ног, и то, если повезёт. Вы должны знать, что здесь из вас, сопляков малолетних, сделают мужчин, готовых этого не допустить. Это будет сложно, больно, долго, но это — ваш долг, исполнить который вы обязаны. Ваша армейская жизнь начнётся завтра. А теперь — напра-во! Шагом марш. В казармы! — речь казалась и, вероятно, была намного длиннее, но деталей я уже либо не помнил, либо опускал из-за повторений. Так или иначе, мы вернулись в казармы, где группа обычных призывников столпилась в углу вокруг одного мусорщика с гитарой. Я рискнул подойти поближе и прислушался к тому, что он исполняет. Как раз к этому моменту, начался вокал.

Я солдат! Я не спал пять лет, и у меня под глазами мешки. Я сам не видел, но мне так сказали. Я солдат! И у меня нет башки, Мне отбили её сапогами! Ё-ё-ё комбат орёт, Разорванный рот у комбата. Потому что граната. Белая вата, красная вата Не лечит солдата. Я солдат! Недоношенный ребёнок войны. Я солдат! Мама, залечи мои раны! Я солдат! Солдат забытой Богом страны. Я герой! Скажите мне, какого романа?

Вовсе не ожидая таких развлечений, я охотно присоединился к аплодисментам под конец песни. Но по их утихании не мог не подметить: — Гитара расстроена немного. — М? — музыкант пока лишь обратил на меня внимание, когда из толпы прокричали. — Чё, умный самый?! — Ха, ну так настрой, — будто не заметив выкрика, мусорщик салатового цвета с чёрными узорами вокруг глаз и на кончиках ушей протянул мне гитару. — Да, конечно, — я тоже не растерялся и, взяв инструмент, быстро подкрутил нужные струны, сыграв примерно то же, что только что играл он. — Музыкант, я смотрю? — Немного. Из меня больше солист. — Ну, по голосочку видно, хах. И где обучался? — В монастыре в хоре. Один из крупных мусорщиков резко хотел будто наброситься на меня за последние слова, но новый знакомый остановил, заставив встать его обратно громким «Стоять!». — Тебе оставшиеся два года под ор командира служить хочется? Вот и мне — нет, так что отъебись от одного из ровно двух музыкантов здесь. А ты — садись рядом, не ссы. Можешь чё-нить сыграть. — Нет, спасибо. Дашь текст или ноты — смогу, но в памяти у меня только то, что местным не особо понравится. — Ну, тогда чур свой первый концерт здесь дашь завтра. А вы — поприветствуйте нового члена группы… Как тя звать? — Тридевятое Небо. — Тридевятое Небо! Ахуенно звучит с Окурком Звезды! Лан, посиди тогда пока, послушай хоть. И я действительно провёл с ними остаток вечера. Пару раз меня всё же развели показать свои вокальные навыки, которые, как для обучавшегося в хоре, в других жанрах оказались неплохи. А после — последовал отбой. Заняв свои койки, все смирно лежали, и я, как мне свойственно, быстро заснул. Спать на матрасе было мне очень непривычным и казалось чем-то неудобным, однако лежать на полу было бы куда страннее, так что конфузить никого я не стал. Строгий подъём до восхода солнца несколько встревожил остальных, но не меня, к тому моменту уже некоторое время сидевшего в ожидании чего-то. Пришедший для объявления подъёма мусорщик со строгим возмущением посмотрел на меня, но свою задачу выполнил, разбудив всю часть. Дальше шло построение, объявление того же, что и вчера, завтрак, физические упражнения. С последним у меня получалось плохо, но результаты были не худшими. Разница в физподготовке среди отделения была огромной: кто-то заданную дистанцию пробегал даже без одышки, а кто-то — спотыкался на первой трети и едва плёлся её остаток. Интереснее была уже какая-никакая практика по метанию копья, что я, конечно же, провалил, ведь держал его впервые в жизни. Зато ножом орудовал неплохо, судя по киванию головой после пробного спарринга, даже впечатлив руководящего. Нуднее всего была теория, где зачем-то нам объясняли теорию копий и работу каких-то приблуд, похожих на рогатки для них. Как маленькие, для стрельбы с рук, так и побольше, стационарные. А ещё — странный механизм, взрывом одной гранаты выталкивающий другую. Конечно, было всё ещё лучше, чем бег, и даже интереснее, но чего-то полезного я в этих уроках не нашёл. После теории шла работа по части: уборка, покраска заборов, травы, всё такое. Мне в напарники, благо, достались Ранис и Звезда, так что, перенося какие-то доски, мы нашли время поболтать. Развязал беседу Звезда: — Раннее Нисхождение, значит? Звучит эпично. Не твой, случаем, отец песни писал? — Мой. Ты, как я вижу, музыкант у нас. Ха, такие в армии ценятся. С солнышком уже подружился? Сочти за комплимент, но чисто на вид из всех остальных штрафбатовцев ты самый нормальный. Монаха сразу видно. — Ты с ними уже успел познакомиться? — Нет, но почитал их досье. Одни зэки да нарики. То, что их вообще на службу взяли — знак беды… Пиздец нагрянет скоро, как жопой чую. — Эт ты про то, что мы войска у границ Алого заката ставим? Да хер знает, что они готовят там, может реально на нас напасть хотят. Тогда чё б их первыми ни вздрючить, чтоб неповадно было? — Да какая нахер разница, готовят или нет?! Кто огонь первым открыл — тот войну и начал. — Давайте лучше не будем об этом… — я решил быстро вступиться в этот нарастающий конфликт, чтобы его прервать. — Да, согласен с Небом. — А ты ж монах, так ведь? И чё, вы там прям реально как дикари? — М? В смысле? — Ну, до сих пор без одежды, какие-то ритуалы проводите, на ящеров охотитесь, детей похищаете? — Нет? Ну, кроме как без одежды — я в городе в последний раз был довольно давно, и тогда вполне хватало повязки… А остальное — вообще нет. Мы там чувства воспитываем, духовно просвещаемся. А охота нашим принципам противоречит. Мы или не убиваем вовсе, или, как минимум, безболезненно. — Ну и сколько там вас было? Типа, община какая-то? — Трое. Старшина, я, Лик Правды. Старшину, вероятно, уже казнили, а Лик… Он здесь жил с приёмной матерью, она скончалась, пока он был на службе в монастыре, а после — его самого депортировали в племя Алого заката. Я почувствовал некую неловкость во взгляде Звезды после этого рассказа и как он в лёгкой панике ожидал каких-то слов от Раниса, чтобы своё внимание я перевёл на него. — Хм… И он примерно твоего же возраста? — Да, на два года старше. — Значит, в случае войны призовут… Сочувствую, но… Благо хоть сослали, а не повесили на площади. Это он, получается… В смутное время родился, оттого подбросили сюда? Незавидная судьба. А ты сам? — Отец — монах. Мать сейчас на пенсии. — Ты ведь понимаешь, да? — Угу. Звезда, кажется, не совсем понял. Впрочем, разгонять эту тему я не хотел, и, шепнув ему на ухо, пояснил за меня всё Ранис. Монахам запрещено иметь детей. А им мой отец стал несколько раньше моего рождения… — А ты, Ранис? — У меня детство было нормальным. Потом — Цикличная война, где на руках потерял отца и несколько друзей… Мать ещё жива, нашла себе нового парня, но отца всё ещё поминает. Я сам ушёл довольно рано — открыл мастерскую, на время службы её ведёт девушка. У звёздочки в жизни как? — Да… Нормально. От родаков, правда, свалил довольно рано. Отец как с войны вернулся — терпеть его сил не было… Жил у друзей, под мостом, в переулках. Бродяжничал, короче. Пристрастился к музыке, пару раз даже выходил на неплохую сцену. Сука, забрали так невовремя! Только деньги рубить начал… — Хах, будто даже что-то общее есть, — вслед за усмешкой последовал вздох. Такой же, чуть позже, я услышал и от Раниса со Звездой. По завершении рабочих часов нас вывели на построение и марш, для «поднятия боевого духа». Просто пройти пару кругов в ногу под песню. Довольно легко.

Когда звучит раскатисто девиз И над врагом стальной кулак навис Когда шагает гордо солдат бравый Мы знаем точно, что мы правы Вставай, страна огромная! Звучи раскатисто, девиз! «Дорога к звёздам лежит нелёгкая Ну а пока — с трудом большим мирись!» Пусть ждёт в далёком доме тебя мать Пусть ждёт жена, ждёт сын, не знает дочь Пока с отцом ты будешь отдавать Долг Родине и день и ночь Вставай, страна огромная! Звучи раскатисто, девиз! «Дорога к звёздам лежит нелёгкая Ну а пока — с трудом большим мирись!»

По завершении марша нас отпустили восвояси, выделив свободное время. Ранис решил воспользоваться им, чуть дольше поспав, а Звезда выдал мне ноты и текст, сказав выучить, пока остальные будут собираться. Хотя после и добавил, что, цитата: «Хотя похер всем в общем-то. Главное — прям не читай, но подсматривай.». Я кивнул и взглянул на ноты с текстом. Довольно простые, что, как для армейской песни, неудивительно. Поразил меня скорее совсем не подходящий под характер Звезды стиль. Будто какой-то стих. Впрочем, может я его просто совсем не знаю. В любом случае, заучилось всё довольно быстро, и я, взяв гитару, под взгляды толпы начал играть.

Я сегодня до зари встану. По широкому пройду полю. Что-то с памятью моей стало: все, что было не со мной, помню. Бьют дождинки по щекам впалым. Для вселенной двадцать лет — мало. Даже не был я знаком с парнем, Обещавшим: ''Я вернусь, мама!..'' А степная трава пахнет горечью. Молодые ветра зелены. Просыпаемся мы. И грохочет над полночью То ли гроза, то ли эхо прошедшей войны. Обещает быть весна долгой. Ждет отборного зерна пашня. И живу я на земле доброй За себя и за того парня. Я от тяжести такой горблюсь. Но иначе жить нельзя, если Всё зовет меня его голос, Всё звучит во мне его песня. А степная трава пахнет горечью. Молодые ветра зелены. Просыпаемся мы. И грохочет над полночью То ли гроза, то ли эхо прошедшей войны.

Честно — аплодисменты я услышал к своему удивлению. Выступление мне самому показалось хорошим, но будто слегка депрессивным из-за мотивов песни. Но у Звезды, видимо, сейчас было именно такое настроение, так что продолжил он тоже каким-то стихом.

Ничто не лечит так, как время! Под ним расколется и бремя, Что вскинула на нас отчизна, И постулат сюрреализма Под тяжестью годов не устоит. И сознание моё это пьянит. Отступит боль, пройдёт тоска, Засохнет краски след мазка Картины уж минулой были: Как корабли войны ходили, Как землю жгли огни снарядов, И торжество первых парадов. Ничто не старит так, как время… С державы всё скатилось в племя. Не помнят нынче те заслуги: Как в кровь стирали раньше руки, Как хлеб в печи подарком был… Народ всё это позабыл.

Перечислять прочие прозвучавшие песни и стихи будет уже долго, но затянулось это надолго — до конца свободного времени, когда нам вновь объявили об отбое. Забавно, что Ранис от этого только проснулся и, усмехаясь, проводя меня взглядом, добавил: — Последнее я написал… Он знает об этом, наверняка. Ха. Может, выскочка тот ещё, но толк в искусстве знает. Далеко пойдёт после службы. Я молча кивнул и лёг спать, быстро погрузившись в сон. Но вот наутро разбудил нас задолго даже до моего пробуждения не крик «Рота, подъём!»… Это была сирена. Это был крик: «Достать копья!». Это был крик: «Надеть жетоны!». Это был крик: «Война!».