В твоих глазах взрываются сверхновые

      Рано или поздно наступает момент, когда привычный ход жизни рушится карточным домиком, разлетается обрывками страниц учебников и методичек, под которыми погребён Веритас собственными руками, мечтающий о душевном спокойствии и дырявящей лёгкие, зажатой меж губ, сигарете.       Так бывает, когда накрывает особенно сильно, а сегодня ровно три месяца с момента захлопнувшейся ловушки и тонких пальцев на своих рёбрах, пробравшихся к сердцу и вырвавших из грудной клетки целый орган, отныне ему не принадлежащий.       Проклятый картёжник знает, куда давить и как сделать очень больно, пусть даже ненамеренно, но это не отменяет адскую мясорубку и абсолютную пустоту, когда в голову приходит понимание.       Авантюрин — теперь абсолютная константа среди изменяющихся переменных относительно размеренной жизни Рацио, сгорающего в агонии, стоит только тонким рукам-веточкам сомкнуться под грудной клеткой в подобии объятий, насколько позволяет разница в конституции тел, между лопаток начинает гореть от поцелуев, осторожных и робких, будто в страхе оказаться выброшенным на улицу, но вряд ли это случится в ближайшее никогда.       Веритас со стопроцентной вероятностью из револьвера себя застрелит, чем оставит этого несносного дельца, как он тогда (кажется, это было в прошлой жизни, но время застыло на трёх месяцах), следуя своим ебанутым планам по спасению мира и освобождению себя от кабалы КММ.       Не учитывая чужих волнений и предупреждений не лезть на рожон, чтобы не пришлось прижимать к себе бездыханное мертвенно бледное тело без каких-либо признаков жизни, кроме слабого пульса под пергаментного цвета кожей.       Не понимая, что в тот самый момент одна часть сердца осталась в том самом злополучном номере Отеля Грёз вместе с картёжником, ворвавшимся в жизнь с приходом весны и священным трепетом под рёбрами.       — Прости меня, пожалуйста, — бормочет еле слышно, на грани со вздохом и еле слышным всхлипом, ранящим сильнее выстрела в висок. — Веритас, этот спектакль…       — Да замолчите вы уже, глупый, безрассудный картёжник! — не выдержав мольбы, гнетущей атмосферы и трясущихся пальцев, комкающих и без того смятую футболку, Рацио резко разворачивается в кольце рук и тянет дрожащее тело на себя, практически вжимая в себя без возможности отстраниться. Аккуратно поглаживает пропахшие никотином и дождём золотистые волосы на затылке ладонью, пока вторая гуляет по трясущейся спине в попытках успокоить, убитые затянувшимся молчанием, Авантюриновы нервы, а губы поцелуем находят выжженную клеймо-татуировку, уловив топот мурашек на тёплой коже. — Вы… Как вы меня напугали тогда, знаете? — Авантюрин замирает, застыв загнанным в угол зверем, и от этого внутри рушится очередной карточный дом из остатков самоконтроля. — Вы вообще знаете, что я почувствовал, когда увидел ваше бездыханное тело в ванной?!       — И что же? — тихий Авантюринов шёпот в оглушающей тяжести прокуренного кабинета кажется слишком громким — подобием выстрела из револьвера, чья пуля рикошетит и попадает прямиком между третьим и пятым рёбрами, а не вышибает мозги в ближайшую стену.       — Я решил, что ты умер, — припечатывает жёстко, не жалеет ни капли, оглушая болезненной, но такой необходимой сейчас правдой. — В тот момент мне на несколько минут показалось, что мой мир рухнул, а своим исчезновением ты забрал часть моего сердца с собой на ту сторону Грёз, откуда не возвращаются. Я, — голос Рацио даёт трещину и скатывается до хрипа, а одна лишь мысль о чужой смерти пронзает вспышкой ледяного ужаса, костлявыми пальцами сдавливает трахею, — думал, что окончательно потерял тебя.       Веритас сам не замечает, как с формальностей переходит на «ты», что давно пора было сделать, но так привычнее и как-то даже по-особенному, что отличает их от всех остальных, не считая того самого факта, что их дуэт вообще самая большая странность, до сих пор вызывающая у людей миллиарды вопросов.       А у Авантюрина трясутся губы и трещит под рёбрами сердечная крошка, слёзы душат горло и распарывают тонкие струны кричащей во весь голос души, пока с силами собирается и пытается найти хоть какое-то оправдание, уже заранее зная, что это —бессмысленно. Одними «прости меня, я сглупил» не исправишь расколотое на частички фарфора сердце, не залечишь раны, шитые белыми нитками поверх кровоточащей время от времени защитной корочки. Про себя повторяет, как мантру, отсчитывает время до точки невозврата — неминуемого взрыва сверхновой из-за столкновения двух диаметрально противоположных Вселенных, отпечатавших на подкорке «ты мне нравишься, док», произнесённые пылко и искренне впервые и по собственной воле, и «пожалуйста, не натворите глупостей и не заставляйте переживать ещё и за вас, картёжник», сказанные так, будто Веритасу всё равно, но Авантюрин знает, что под толстокожестью и напускной суровостью этого человека прячется эмпатия с умением заботиться о самых близких и искренне любить, если вера к тому располагает и личность по душе придётся.       Однако сейчас Рацио прав во всём: и в резкости, и в словах о безрассудстве, и в холоде к нему — дельцу и картёжнику, не знающему других путей, кроме высоких рисковых ставок, одна из которых — собственная жизнь, с появлением учёного обретшая хоть какой-то смысл, а не волочение жалкого существования среди сильных мира сего, играющих людьми, как с куклами, а потом их выбрасывающих на свалку вместе с похороненными надеждами на счастливое будущее и положительный исход, кроме смерти.       Она гораздо приятнее, чем один день в компании некоторых чинуш из Корпорации, норовящих пробраться в его голову, клещами вцепиться в глотку и вырвать с корнем сердце на опыты, а не потому что оно ценно просто так безо всяких причин.       Потому что для них Авантюрин — пешка на шахматной доске и выгодный товар, который можно продать за баснословную цену. Пустышка, вещь без чувств и кукла в яркой оболочке с улыбкой и в павлиньих перьях заместо расписанных золотым орнаментом одежд.       Но с Веритасом Рацио все маски слетают и бьются розовыми стекляшками вовнутрь — прямое попадание по сетчатке: искренность важна рядом с теми, с кем обретаешь покой душевный, не боишься быть настоящим и показывать свои недостатки, какие приходится прятать под слоями блестящей дороговизны и разномастных побрякушек, превращающиеся в любящих глазах в достоинства и не кажущиеся портящими облик отвратительными уродствами.       Никакие необходимые слова не находятся, да и не нужны они сейчас. Авантюрин извиниться успеет, когда перестанет трястись листиком под ураганом, вжиматься в широкую грудную клетку и мечтать о прощении, лишь бы и дальше тонуть в тепле и ласке, а не в зубодробительном мёртвом холоде, ощущающимся чуждым и мерзким до горького кома в горле, не дающим спокойно дышать и воспринимать реальность, где Веритас его даже видеть не желает.       Хотя у Рацио рушится мир в очередной раз подряд, планеты сходятся и теряются в обломках метеоритных дождей в ядовитых глазах Авантюрина, и ничего больше не имеет значения, когда руками тянешься к сердцу и обрушиваешься ураганом поцелуев на любимые губы, уничтожая все сомнения как в клишированных романах со счастливым концом.       У них никогда по-другому не получится, потому что Авантюрин — неизменная константа и конкретная точка в системе неоспоримых координат жизненных ценностей Веритаса Рацио.