В твоих глазах взрываются сверхновые

      Когда-нибудь по счетам придётся платить.       Отдать всё, что есть, может, даже больше, чтобы искупить грехи самого себя из прошлой жизни, в которой как минимум тысячи и одно государство превратились в адские пепелища похороненных надежд с миллиардом унесенных одноручным клинком человеческих жизней. Иначе не объяснить, почему так ломает, каждый сустав выкручивает, плоть разрывая осколками костей до зияющих гниющих ран, запуская карусель страданий, вынуждающую чаще, чем иногда, задумываться, что мгновенная смерть под карминовыми сияющими радужками гораздо лучше мучительно медленной кончины.       Хайтама ломает.       Ломает конкретно под взглядами Кавеха, зовущегося ласково и откликающегося на нежное «Кави», проезжающееся переливами колокольчиков по испещрённому сердцу, из всех остальных выбравшему именно его.       Человека, которого Аль-Хайтама окольными путями обходит и старается лишний раз не показываться на глаза, потому как есть риск озвучить правду и нарваться на вероятную злость, что обрушится на всегда смотрящее безразлично — до судорог холодно — лицо, стиснутым кулаком и увешанными кольцами пальцами рассечёт скулы до кровоподтёков, до сломанного носа и разбитых губ, что изогнутся в наполненной горечью улыбке, но примут своё наказание с честью.       Если от неё вообще хоть что-то осталось.       Кавех — это незаслоненное тучами солнце, что обычно всегда светит на небосводе самой яркой звездой и никогда не гаснет под гнётом жестокой реальности. Всегда улыбается всем и каждому без исключения, даже Хайтаму перепадает приподнятый уголок губ с искристым золотистым сиянием и неприкрытая доброта — счастье наполняет лёгкие вместо сизого дыма, но не надолго: эффект студента с архитектурного — та сама эйфория — исчезает, стоит вспомнить, что Кавех в отношениях с кем-то другим, а моральные принципы не позволяют засматриваться на чужих парней.       Но Хайтам всё равно против воли засматривается и оттого страдает на всех уровнях существования за двадцать два года жизни, дымит, как паровоз, красные «Мальборо» сильнее в лицо беснующемуся Сайно, обещавшему как следует въебать, «если ты не возьмёшь себя в руки, придурок страдающий», и уходящему из университетской курилки под аккомпанемент ругательств из собственного рта в адрес лучшего друга, чьё состояние обещает желать лучшего, оставляя его один на один с тяжестью на душе и не менее отвратительным ходом мыслей в голове, где большая часть вокруг студента с архитектурного крутится на повторе и не то, чтобы мешает — сбивает с толку и привычную систему мира рушит.       Не первое это чувство, даже не второе. Однако бьёт по больным местам сильно, как электрический разряд в тысячу вольт пронзает каждую клетку тела, так и расползаются по венам от сердца к голове чувства к Кавеху, с каждым разом растущие, в то время как архитектор в своей прекрасности с каждым днём всё невыносимее и невыносимее.       На изящных и тонких, как кипарисовые веточки, запястьях золотые браслеты позвякивают, норовя слететь от бурной жестикуляции, с какой Кавех что-то рассказывает во время обеденного перерыва компании друзей, куда персона Аль-Хайтама, конечно же, не входит, а шумоподавление в наушниках можно хотя бы раз выключить от нечего делать, оправдывая всё это скукой, но никак не интересом. Ни в коем случае.       Белоснежная форменная рубашка, на несколько размеров больше, постоянно сползает, оголяя игриво часть плеча и косточку ключицы, настолько выступающую, что инстинктивно хочется прикрыть или как-то убрать это безобразие — смотреть больно на близкую к нездоровой худобу, что зовётся Кавехом «эстетикой», пока с языка Хайтама не срывается очередная шутка про смерть и приглашение в ресторан с целью нормально накормить этого человека, а возможная гипотрофия не развилась дальше и не привела к анорексии.       Рубиновые заколки играют на свету радужными бликами в золоте волос, струящихся кудрявыми волнами нежнейшего шёлка по загорелой шее, в редкие разы являя чернильные линии бабочки на задней стороне, раскрывшей крылья в полёте.       Издевательство, обрушиться на которое поцелуями хочется сильнее, но желание топится в никотине и живописи, разбавляется вином по вечерам субботы, когда не нужно будет вставать по утрам и куда-то идти, чаще из-за отсутствия сна как такового за очередной пыткой холста набросками одного конкретного лица, въевшегося в сетчатку плотно, намертво, транслируя на повторе образ сосредоточенного Кавеха.       Чаще, чем нужно, как специально, архитектор кусает губы — нервное, ловкими длинными пальцами теребит то длинные хвосты от серёжек, то играется карандашом, пуская тот между фалангами в свободный полёт, о чём-то глубоко задумываясь и уходя в себя, и не дозовешься его.       Хайтам подмечает каждую мелочь в Кавехе, даже самую незначительную запоминает, перенося увиденное на холст, находить спасение в котором — перерастающая в зависимость привычка.       Хайтам хватается за голову с шипением, понимая, что вместо домашней работы — натюрморта, который, со слов ублюдка Азара, должен «дышать и уметь чувствовать», — следует на рефлексах впечатанному в мышечную память алгоритму: опять опустошает мини-бар, потому что по-другому не может переключиться, убивает печень и рисует Кавеха старательнее, чем нужно и как привык вообще что-то делать, отправляет очередной «неудавшийся» набросок мусорное ведро, где ему самое место и курит-курит-курит до тех пор, пока ход мыслей не пойдёт в другое русло, пока глаза не начнут от дыма щипать и слезиться, комната не пропитается стойкими примесями, а Сайно на правах хорошего соседа не отберёт пачку и не вправит мозги, как умеет: устроит вечер бесед и мягко, в дипломатичной форме, попытается поговорить, достучаться до «вроде умного, но отбитого придурка с растраханными лёгкими».       Не зря же будущий психолог, чьи советы по большому счету мимо ушей пролетают, так и не достигнув той части мозга, что отвечает за восприятие и прислушивание к дельным советам. Хайтама совесть вообще не гложет — ему важен собственный комфорт, а Сайно сам виноват, что в своё время съехал крышей, а не к Тигнари, хотя тот неоднократно предлагал сменить двушку на однокомнатный люкс с большой кроватью «для всяких взрослых штучек».       Но Сайно же заботливый. Перегибает иногда (большую часть, однако), старается, чтобы никто от накрывшей с головой любовной лихорадки не спился и в окно не вышел, хотя Хайтам так ни за что не сделает. Не дурак, жизнь обрывать так глупо не станет — жить надо, как бы тяжело ни было, продолжать двигаться дальше и в случае затишья перед грядущей бурей, предчувствие которой зудит-зудит-зудит и вымораживает до скрежета зубов.       Кавех — это мальчик-пиздец и большой взрыв не в теории, а на практике.       От Кавеха пахнет фруктами харра, но сильнее на рецепторах играется цитрусовая свежесть с примесями шоколадной глазури, от которой след в уголке губы остаётся, и как специально, кончик языка проходится вблизи и больше размазывает. Хайтам видит это также чётко и не до конца понимает, куда катится этот мир и через сколько его труп, прижатый к стене, найдут в курилке, и хватит ли патологоанатому ума догадаться, что смерть его не от дыр в лёгких и от всех тех предупреждений на сигаретных пачках, а от флюидов студента с архитектурного.       В край обнаглевшего, не жалевшего никого, не думавшего о том, что своими действиями кислород из лёгких Аль-Хайтама забирает по капле, мысли путаются, но лицо по-прежнему бесстрастное — смятение выдают распахнутые шире глаза, гамма чувств в которых ураганом закручивается, и Кавеха затягивает туда водоворотом без надежды бросить якорь и задержаться на поверхности под солнцем.       Балансировать на грани не так уж плохо, но гораздо приятнее осознавать, что ситуация полностью под Кавеховым контролем. Руки расставлены по обеим сторонам от пепельноволосой головы, бёдра Хайтамовы зажаты между его ногами так, что чувствуется исходящий от покрывшегося мурашками тела жар, стекающий вниз по рёбрам, широкая грудная клетка ходуном ходит из-за участившегося дыхания, пока в расширенных зрачках среди изумрудных морей Кавех своё отражение видит и понимает куда лучше всё без слов.       Не дурак же, глаза имеются и ничего хорошего не видят, а конкретно — саму глупую ситуацию.       Величайшая в мире очевидность под приправой из холода и протоптанных тропинок мимо понравившегося человека, потому что так со стороны кажется проще и лучше кому угодно, но не Аль-Хайтаму, поверившему слухам, гуляющим в стенах аль-матер, а теперь расплата настигает подобием объятий, вырваться из которых по-хорошему надо, но нет желания сопротивляться и уж тем более отстраняться и убегать в момент появившейся возможности коснуться Кавеха. Лучше пусть и дальше ладони студента с архитектурного прокладывают дорожки от шейных позвонков по рёберной дуге к пояснице, путаются в волосах и оттягивают до шипения пряди — такое наказание тактильностью сравнимо со сжиганием заживо. Ощущения те же, когда на место бреда под алкогольным делирием галлюцинации приходят и нагоняют в расплавленные дурманом мозги карикатурно лсд-шные образы, от каких дальше двигаться можно двумя путями: пойти подрочить или в петлю залезть от стыда и чрезмерной красочности.       Разница только в том, что на данный момент времени Кавех слишком реален и осязаем, чтобы являться бредом сумасшедшего. Руку протяни — почувствуешь под пальцами ту самую шёлковую мягкость рассыпанного по плечам золота, пропускать которое меж пальцами до чёртиков в Кавеховых глазах приятно. Губами по боковой стороне шеи проведи — попадёшь по изгибу расправившей крылья в полёте бабочки, покрытой колкими мурашками и солоноватой испариной, слизать которую кончиком языка ничего не стоит: терпкая пряность ударяет в голову сильнее вина и пьянит лучше дорогого коньяка.       Не мерещится. Слишком для сна и для бреда уж больно красиво. Сюрреалистично-абстрактно.       Кавех вообще нереален сам по себе: залитый румянцем и с глазами ошалевшими, дикими, с пылающим пламенем и «дорвался» красной строкой на лбу, стоит губ Хайтама своими коснуться и просто потеряться в ощущениях давно забытого удовольствия, текущего раскалённой магмой по венам с каждым движением губ, с каждым стуком сердец в унисон под рёбрами и вдохами на грани удовольствия.       Ломает.       Ломает-ломает-ломает.       И взрывается сверхновой звездой в бескрайнем космосе среди обломков метеоритного дождя.       Мысли по углам разбегаются — ничего святого, кроме блаженной пустоты, трясущиеся пальцы смыкаются на выступающих тазовых косточках архитектора и тянут ближе, вплотную прижимают, а Кавех, будто этого ждущий, трётся о роскошные бёдра Хайтама, вылизывает приоткрытый рот и чуть ли не во весь голос стонет, стоит ему ощутить пробравшуюся под рубашку прохладную большую ладонь, что на контрасте температур с разгорячённой кожей играет, кончиками пальцев поглаживая плоский живот с очертаниями пресса.       Ни выше, ни ниже. Грань не переходит, даже как-то целомудренно в их случае.       Но не бесит. Не раздражает до закатывания глаз и просьбы Аль-Хайтама залезть ему в ширинку вместо сердца. И плевать, что последнее осуществимо и, видимо, взаимно очень даже, а там и до первого пункта рукой и губами подать.       Кавеху нравится, что художник не пытается взять больше, чем может, как бы он не был против добавить градуса и напряжения в витавшую в воздухе атмосферу. Каждое его действие наполнено нежностью и некоторой осторожностью. Будто на пробу, Аль-Хайтам ищет болевые точки, давить на которые лучше не стоит, исследует руками и губами каждый миллиметр на теле, куда может дотянуться, а Кавеху уже просто некуда от приятной ласки деться, она везде и всюду: скапливается влагой в уголках глаз, скатывается по щекам солёными каплями и разбивается о тёплые поцелуи, в которых утонуть будет не грехом, а самой сладостной пыткой.       Просто и без слов. Без надобности говорить и комментировать, если всё и так очевидно: взаимное опьянение.       Мир подождёт, и все нужные разговоры случатся чуть позже.       Главное — пережить ласку и не умереть в объятиях от переизбытка тепла, потихоньку крадущемуся к сердцу, где найдёт своё пристанище вместо толстой корки льда и внутренеего холода, спасти от которого способен тот, кто будет рядом.