В твоих глазах взрываются сверхновые

      У Рацио из причин доверять только вынужденное сотрудничество, просьба-приказ Джейд «присмотреть, как бы дел не натворил, а мне разгребать придётся» и баранье упрямство, сыгравшее злую шутку над разумом и сердцем, пустив по гипсовой корке трещины.       Авантюрин — синоним слов «азарт», «безумие» и «выгода», и хитрый прищур малиново-небесных глаз из-под стёкол ненавистных Веритасу розовых очков, которые имеют свойство биться стёклами внутрь как в прямом, так и в фигуральном значении. Весь до безобразия вычурный, как сбежавший из зоопарка павлин, невозможно яркий, как Солнце или золотой слиток в отблесках лучей; такой, что можно при близком контакте обжечься или ослепнуть на оба глаза, если ещё раз — хотя бы один, пожалуйста, Эоны — улыбнётся искренне, а не как с приставленным к его виску, снятым с предохранителя, пистолетом и слетевшими заводскими человеческими настройками, подразумевающими отсутствие в сигонийских авгинах честности и открытости.       Но иначе он и не может — топит привязанность в остывшем американо, таком же чёрном, как душа картёжника, прямо сейчас извивающегося под пальцами, очерчивающими выступы рёбер под тонкой кожей, следы поцелуев на которой горят всеми цветами радуги, спускавшейся на плоский живот к проступающим среди озорных веснушек и родинок следам засосов, смотрящихся на Авантюрине именно так, как нужно.       Авантюрин сложный и заковыристый, как та самая задача под звёздочкой, но Веритас такое любит и как орешки щёлкает, а этого человека не может до конца понять, как бы не пытался вывести на разговор, получая в ответ натянутые улыбки и бегающие туда-сюда глаза.       Закатывающиеся от удовольствия, стоит коснуться клейма-татуировки на шее и оставить нежный поцелуй на алом бархате щёк, горящих мурашками под сухими губами, пока длинные пальцы движутся внутри и попадают каждый раз по простате, вырывая из грудной клетки такие стоны, что становится ещё жарче, чем было до этого.       Авантюрин сложный, и в то же время простой. Хотя так только кажется. Все слабые места с языком тела выучены вдоль и поперёк, и Рацио пользуется этим, выводя картёжника из себя простым объятием со спины: руки под грудной клеткой сомкнёт, на них осторожно лягут ладони, а напряжённое тело, застывшее поначалу испуганно, в ожидании нападения, расслабляется, откидывая златовласую голову на его плечо и прижимаясь теснее.       Он успокаивается, стоит ему понять, что вреда не причинят, что это просто учёный, потерявший голову от одного конкретного человека, до кого мир сужается плотным световым кольцом.       Причин доверять Авантюрину, переворачивающему всё с ног на голову — события, планы, числа и даты в голове, — недостаточно вроде бы, но Веритас иначе не может, ломая выстроенные бетонные стены из лютого холода своей любовью, как может и умеет, выворачивает наизнанку душу и по крупицам восстанавливает чужую веру, чтобы картёжник не смотрел на него свирепо, как готовый защищаться зверь, не обрастал колючками и не убегал в свою нору в моменты откровений, а учился принимать заботу о себе и не забывал, что есть люди, которым он и его судьба не безразличны.       В каждый поцелуй вкладывается весь тот спектр из чувств, какие Рацио не в силах сдерживать, да и не нужно оно вовсе. Дорогого стоит видеть такого Авантюрина: заласканного, растрёпанного, с искусанными распухшими губами, шепчущими что-то неразборчивое, и огнём в сияющих малиново-голубых глазах, что вместе с окрашенными в румянец щеками — ржавый штырь в сбитое с ритма сердце.       По-другому у них никогда не получается.       Авантюрин в очередной раз распадается на частицы без права собраться обратно, стоит Рацио — не менее растрёпанному, заёбанному морально и в данным момент физически, — потянуть его на себя, позволить оказаться сверху, как они оба любят, самостоятельно насадиться на возбуждённый член, принятый подготовленными мышцами без проблем, и начать двигаться в своём собственном ритме, улавливая каждый стон удовольствия своего партнёра — самую лучшую музыку на свете, ласкающую слух, как ничто другое, ведь никто не сможет выбивать такие звуки из самого спокойного и терпеливого человека на просторах необъятной Вселенной.       Чьё терпение и воля держатся на честном слове, зависящем от чертёнка с самой прекрасной улыбкой, как скажет — так и будет.       Однако Веритас откровенно от такого картёжника сходит с ума, от узости внутри дуреет, но сдерживает себя, чтобы не сорваться на быстрый темп и до звёздочек перед глазами не залюбить. Сейчас главный не он, а тот, кто улыбается ярко-ярко, двигает бёдрами и стонет громко, так, что оглушает на несколько мгновений, а вид выгнутой красивой дугой спины и мягкость кожи под пальцами поражают воображение и на подкорке мозговых оболочек отпечатываются.       Авантюрин — мальчишка-пиздец и константа жизни Рацио, это не меняется и никогда не изменится. Несмотря ни на что — на слухи, происхождение и пересуды, — способный чувствовать и любить так, как может, показывать своё небезразличие, стоит к человеку привыкнуть и понять, достоин ли доверия, или, может воткнёт в спину нож и окажется монстром под стать первому рабовладельцу, гниющему в безымянной могиле с лёгкой подачи ещё на тот момент подростка, жаждущего только одного — свободы.       Пока и её не отобрали, сделав псом Корпорации, ограничив в некоторых действиях.       Но Авантюрину плевать на этих псов, за редким исключением; не все там абсолютное зло: Топаз можно смело назвать хорошей подругой и собутыльницей, иногда понимающей слишком много, Яшма неплохая, в душу лишний раз не лезет и может нужный совет дать, а Рацио…       Рацио, бессовестному, наглому, эксцентричному учёному, влюбившемуся в него по уши, разглядевшего за толстыми слоями масок и заискивающими улыбками требующего тепла и любви человека (не раба), способного не только быть самым удачливым во Вселенной, но и плакать, потому что иногда не выдерживает скопившийся груз на своих плечах, — Авантюрин верит целиком и полностью.       И себя всего вверяет в руки того, кого любит и кому доверяет, что порой не может найти нужных слов, чтобы описать то, что чувствует к этому человеку, как сильно он ему необходим.       Если Рацио уйдёт, кислород Авантюрину вновь перекроют, а сердце не выдержит — разлетится на осколки фарфора, и не склеить потом.       Но вряд ли это случится в ближайшем будущем. Авантюрин знает о взаимности и уверен в учёном, который смотрит на него как на самое ценное сокровище, произносит имя не как ругательство — как драгоценность, вытирает слёзы со щёк нежно-нежно, и хочется сильнее разрыдаться, рассыпаясь в надёжных руках. Авантюрин потому и склоняется ниже, мазнув языком по чужому кадыку, ведёт дорожку поцелуев выше, опалив горячим сбитым дыханием ушную раковину, лижет игриво, улавливая табун мурашек на покрытой испариной коже и шепча «можешь двигаться».       И задыхается, оказываясь втянутым в глубокий поцелуй, с удовольствием на него отвечая; недовольно ворчит, когда чувство наполненности резко пропадает — Веритас меняет их местами, нависнув сверху, и смотрит своими карминовыми — с золотыми прожилками вокруг зрачка — радужками так, что всё внутри скручивается в пружину и сердце пропускает удар на короткий миг, чтобы забиться опять в ускоренном ритме. И злиться — сил тоже нет.       — Вы уверены? — забота в голосе неподдельная, голос мягкий, глубокий, ласкает слух и воздействует самым лучшим антидепрессантом на искорёженное сознание, и Авантюрину натурально хочется позорно расплакаться от излишней внимательности Рацио к его ощущениям.       — С тобой всегда «да», — Авантюрин на тысячу процентов уверен в своём ответе, на тысячу процентов уверен в своём партнёре, всегда прислушивающемся к нему.       Этих слов оказывается достаточно, чтобы выдержка отправилась к чёрту и слетели любые предохранители, освобождая наружу желание. Неприкрытое, чистое, смущающее до румянца на щеках и удушливой волны жара от корней волос до кончиков пальцев, которыми Авантюрин то мнёт простынь до треска ткани, то впивается ногтями в спину и царапает, когда Рацио толкается вовнутрь и начинает двигаться, постепенно ускоряясь, ловя стоны картёжника губами.       Чистое блаженство, эстетика, неидеальная идеальность, объединяющая души друг с другом и заставляющая сердца грохотать в едином ритме в унисон, и это самая правильная вещь во Вселенной.       Мысли в голове путаются, мешаются диким коктейлем и воспламеняются от единственной брошенной спички. Авантюрину мало; до потери пульса хочется сильнее прижиматься к тёплому телу, заполнить себя без остатка жаром чужих чувств и никогда не отстраняться, умирая в коконе уносящих на небеса родных рук.       Хочется, чтобы Рацио и дальше вбивался в него и шептал всякие нежности, смахивал слёзы, бегущие по щекам от взрыва приятных ощущений в каждой клеточке тела, позволял просто быть собой — громким, кричащим о любви, наполненным до краёв любовью и Веритасом, сжимая которого сильнее внутри себя с каждой летевшей со скоростью света секундой, Авантюрин задыхается, тянется к губами к шее и целует куда придётся.       Мало ему. Мало-мало-мало, и всегда будет мало.       Улавливая его настрой, Рацио наощупь находит стиснутую руку и сплетает их пальцы вместе, второй рукой проделывая то же самое, ощущая себя прошитым нитями чужого пульса под тонкой кожей, взгляд Авантюринов перехватывает и старается без слов сказать о многом.       Что в его взгляде читается чёрным по белому крупным шрифтом среди рубиновых морей, в которых утонуть бы без остатка навсегда, что никогда не подвергается сомнению, ведь Веритас Рацио не склонен преувеличивать и лгать тем, кем дорожит.       И Авантюрин ему бесконечно и навсегда верит.       Ведь стонет слишком громко, подходя опасно близко к грани между удовольствием и болью от переизбытка ощущений внутри, кончает с именем Веритаса на губах, на живот и бёдра изливаясь, но руки размыкать не собирается — крепкая хватка и мягкие поглаживания шершавых от долгой писанины пальцев заземляют и не дают скатиться в пучину страха оказаться покинутым навсегда.       А Рацио себя застрелит из револьвера быстрее, чем с этим картёжником расстанется, убеждать в этом никого и никогда не собирается, сжимая того так крепко, будто норовя сломать кости в хрупком теле, жмущемся ближе, когда, оргазмом настигнутый, он кончает следом, ленивым поцелуем находит искусанные губы, даже не думая о том, чтобы привести их обоих в порядок, чтобы утром не проснуться на грязном постельном.       Это неважно сейчас. Не когда Авантюрин такой разморённый и мягкий, тянется к нему, как к единственному источнику тепла и света, носом холодным ведёт по шее к ключицам, где находит своё пристанище макушкой, где Рацио оставляет очередной поцелуй, от которого Авантюрин чуть ли не мурлычет большим домашним котом, сворачиваясь под боком ленивым калачиком.       — Спасибо, что доверился мне, Рин, — необходимо это сказать, и не так уж и важен факт перехода с формальностей на более простую манеру. Так давно надо было сделать, но именно привычка с первой встречи обращаться к картёжнику на «вы» отличает их от множества пар, где царят нежность, ваниль и конфетно-букетный период стабилен.       Пусть у них не так, как у людей. Нет терпкой ванили и хруста сахара на зубах под приторным сиропом. Вместо них под рёбрами сердечная крошка и привкус стекла под языком в качестве болеутоляющего.       — Я ведь чувствую тебя душой и вижу сердцем, Веритас, — Авантюрин улыбается, вычерчивая под чужим сердцем длинными пальцами понятные лишь ему одному символы и знаки, любуется красивым профилем мужчины, освещённым рассветными лучиками солнца сквозь узорчатые белые занавески, и понимает, что не отпустит Рацио от себя ни сегодня, ни завтра, никогда. — Потому что доверяю и люблю.       И то ли не главное?