LOVE DISORDER

Порой окружающие его предметы и люди теряли форму, сливаясь в размытый, бесформенный сгусток. Раз, и нет человека. Вместо него лишь странное Нечто, двигающееся и размахивающее руками. Как надувная рекламная кукла, зазывающая в ресторан. Раньше Натаниэлю нравилось наблюдать за ними, когда грязные улицы надоедали своей серостью, а наружу выйти было нельзя. Из окон мотеля они были прекрасно видны. Прямо сейчас подобный сгусток находился в его руках. Размытое пятно активно шевелилось, кричало и издавало другие неприятные слуху звуки. Откуда-то сзади, создавая еще больше шума, доносились возмущенные возгласы, так сильно напоминающие жужжащую возле уха муху, — такие же надоедливые и навязчивые. Иногда Натаниэлю становилось жаль, что он не может создать тишину лишь одним взмахом руки. Нечто в его руках продолжало издавать звуки. Оно словно хотело заговорить с ним, наверняка умоляя оставить его. Но здесь это так не работает. Здесь либо ты, либо тебя. Натаниэль крепко сжимает кулак с разбитыми в кровь костяшками и замахивается, особенно никуда и не целясь — зрение все еще размыто. Он не обращал внимания на мысли, твердившие о неправильности происходящего. Пылающая агрессия — вот, из чего он состоит, вот, от чего он должен избавиться кровью. Кровью ублюдка, что был достоин ее пролить. Перед ним — угроза. Натаниэль даже не успевает толком понять, что происходит. Лишь ощущает внезапную боль в челюсти и вкус крови, активно наполняющей рот. Комната резко закружилась, вспыхивая яркими красками и огоньками, словно он попал на невероятно быструю карусель. Тело накренилось, начиная заваливаться вбок, — последовавшее за этим столкновение о твердый пол было необычайно болезненным и неприятным. Натаниэль выдохнул воздух сквозь крепко сжатые зубы, стараясь лишний раз не шевелиться, борясь с головокружением. Каждая клеточка тела болела, словно её тщательно и долго отбивали молотком. Его кто-то ударил — сильно и с явным намерением причинить боль. Внезапно, всё прекратилось. Это произошло буквально за секунду: вот он безуспешно пытается сосредоточиться хоть на чем-то, а вот уже спокойно может посчитать трещины на грязном полу. Окружение начало приобретать привычные глазу очертания: Натаниэль теперь мог четко рассмотреть привычный коридор возле столовой, прикрепленный к обшарпанным стенам листок с сводом правил о хорошем поведении и рисунок члена в углу, нарисованный черным маркером, что никак не могли закрасить. Натаниэль почувствовал грубые руки, ставящие его на ноги. Поднял взгляд: перед ним стояло двое мужчин с крайне враждебным выражением лица. Поморщился. Тронул пальцами пульсирующую от боли челюсть. Задался вопросом, уместно ли будет сплюнуть на пол так мешающую сейчас кровавую слюну. Натаниэль отвел взгляд. Посмотрел чуть в сторону, прямо на пол, где валялся залитый кровью человек. Не сгусток, как ранее представлялось в сознании, — человек. Целая отдельная личность, пусть и ублюдочная. Натаниэль прищурил глаза. По крайней мере, он почти походил на человека — лицо было изуродовано настолько, что едва ли можно было сказать точно. Натаниэль перевёл взгляд на свою испачканную кровью футболку, на такие же измазанные в алом руки. Это сделал я? Но удар даже не был настолько сильным. Рефлексировать и задумываться о происходящем времени не было: его сразу же куда-то потащили. Грубо, практически не обращая внимания на сопротивление и шепотки следивших за произошедшем. Челюсть ныла и пульсировала, а кровь продолжала стекать вниз, почти полностью окрасив перед футболки в красный. Жаль, она ему нравилась, совсем новая же ещё. Они завернули за угол, проходя мимо красочной и дружелюбной надписи «изолятор», сделанной жирным красным шрифтом. Значит, не туда. Натаниэль попробовал дёрнуться, но хватка на его руках была цепкой, бульдожьей. Один из тащивших его мужчин хмуро на него зыркнул, но промолчал. Второй же терпеть не стал и рявкнул оглушительно, прямо на ухо: — Не дёргайся, мразь. Не уверен, что ты переживёшь второй удар. — Пусти, — нарастающий шум в ушах мешал, наполняя черепную коробку неприятным визгом, вымещая другие мысли. Так обычно бывало, когда он отходил после хорошей драки, как только волны адреналина чуть ослабевали. Кто именно его тащит? С трудом удалось разобрать цветастую форму, которая могла быть только у Цириков. Конечно, кто же ещё. Натаниэль не любил их так же, как не любил каждый, кто находился в этом месте. Не всегда для ненависти была конкретная причина. А здесь легко можно было научиться ненавидеть людей. Он дёрнулся, на этот раз активнее. — Я же сказал тебе не двигаться! — снова прошипел тот же самый неприятный голос. Словно бы он послушал. Какая скука — слушать их и подчиняться. — Отъебись от меня, — прорычал Натаниэль. Иногда он жалел, что люди не умеют скалиться, как животные. Возможно, тогда бы по ушам не резанул резкий, издевательский смех, и его не схватили за шкирку, как нашкодившего котёнка. — Что-что? — Он встряхнул Натаниэля. — Повтори. — Отъебись от меня, ебаный ты тупой мудак! — Натаниэль особенно активно шевельнул рукой, кажется, случайно попадая локтем под дых тому, кто недавно смеялся. Послышался сдавленный выдох и хватку чуть ослабили, позволяя ощутить мимолетный вкус мнимой свободы. План был таким же, как и десятки планов до этого: улизнуть во двор, прямиком на свежий воздух, сливаясь с толпой других заключённых. Возможно, даже успеть выкурить сигарету, прибереженную на «чёрный день», прежде чем его снова поймают два муденя в форме. Потом ему сделают выговор, возможно, лишат ужина или поместят в изолятор. Ничего более. Это всегда работало, он же их местный чудак Натаниэль Веснински, что постоянно создавал проблемы. К его выходкам со временем привыкли. Однако, не смотря на планы, пошевелиться не получилось. На шее сомкнулось плотное кольцо из мужских рук, яростно давящих на горло, перекрывая кислород. Впрочем, это не помешало рассмотреть перекошенную от ярости физиономию мужчины, — того самого, которого он послал и ударил несколько секунд назад. Быстро же он оклемался. Тот тоже смотрел на Натаниэля, и с каждой секундой глаза становилось всё темнее и темнее. Злее. Последнее, что Веснински услышал, прежде чем потерять сознание, было: — Бля, Майки, не распускай руки! Переусердствуешь, и главный нас прикончит! К сожалению, Майки не собирался никого слушать. Перед глазами окончательно потемнело, оставляя лишь единый статичный писк в ушах.

…

— Веснински, Веснински, Веснински, — тяжело вздохнул сидящий перед ним мужчина в форме, с лицом, что слишком напоминало ему орла. Хищная, зоркая птица. — Сколько же проблем ты мне принёс. Натаниэль сидел на жёстком стуле с раздражающей его качающейся ножкой, прямо напротив массивного деревянного стола. На миг он обернулся, будто проверяя, исчезли ли стоящие подле двери охранники, что переодически бросали на него презрительные взгляды, но увидев всё те же недружелюбные рожи, развернулся обратно. Не исчезли. Сознание окончательно прояснилось — кажется, удушение отлично способствовало тому, чтобы прийти в себя. Натаниэль надеялся, что это не войдёт в его ежедневную рутину. Кабинет начальника тюрьмы Западной Вирджинии был гораздо меньше, чем Натаниэль когда-либо представлял. Он бывал здесь несколько раз и искренне удивлялся, как можно работать в подобной каморке. По его мнению у верхушки должны быть комфортабельные хоромы, которые мгновенно бы вогнали провинившегося преступника в краску своими габаритами и статусностью. Находясь здесь Натаниэль испытывал, разве что, голод — сегодняшний завтрак он благополучно пропустил. Натаниэль бросил взгляд на стопку документов в грубых мужских руках и тяжело вздохнул. Очередной выговор, возможно, отработка, но не было ничего, с чем бы он не справился. А вот одежду было жалко — новые комплекты выдавались лишь в самых крайних случаях, а в его ситуации наверняка и вовсе не выдадут — по счёту это уже его пятая форма за два месяца. Придётся отстирывать своими руками, а кровь очень, очень плохо отходит. — Знаешь, я давно читал твое дело. Подумал тогда: за что этого сопляка вообще посадили. Украл жвачку? Водил в нетрезвом виде, предварительно хлебнув спизженного у батька алкашки? — мужчина усмехнулся, уставившись в бесстрастное лицо Натаниэля, — Меня даже почти не смутила пометка о том, что твоим делом занималось ФБР, меня не смутил звонок Агента Браунинга. Но это? — он поднял листок, ткнув в бумагу пальцем, где перечислялись обвинительные статьи, — Это пиздец. И когда тебя сюда притащили, я был уверен, что колония тебя исправит, насколько можно исправить такого, как ты. Или, по крайней мере, вобьет в твой крошечный мозг, что ты, мать его, провинился, нарушил закон и должен сидеть и жить в параше, каждодневно молясь в ожидании чуда, — он резко отшвырнул листок в другой конец стола, — Но всё, что я увидел за год твоей отсидки — грёбаного ублюдка, что не достоин жизни в цивилизованном обществе. — Я такой же заключенный, как и остальные, — парировал Натаниэль, и, решив не усугублять ситуацию, все же добавил под конец, — Сэр. — Ты-то? — он зло хохотнул, — Не пойми меня неправильно, Веснински. Здесь кругом ублюдки и каждый сидящий здесь достоин своего наказания. Но ты у нас особенная снежинка. Выделился. Мне напомнить, скольких заключенных ты отправил в лазарет? А охранников? — мужчина грязно выругался, — А сегодняшний парень, на два года тебя старше? Он сейчас госпитализирован и возможно не выкарабкается, и знаешь, что это значит? Еще одна статья в твоем замечательном послужном списке. — Виноват, Сэр, — не моргнув и глазом, ответил Натаниэль. Он не собирался отрицать того, что провинился. В который раз. — И ладно это, — не обращая на него внимания, продолжил он, — Не ты первый, не ты последний. Но ни изолятор, ни голодовка, ни любое другое наказание тебя ничему не учит. Ты неуправляем в самом худшем смысле этого слова, — он тяжело вздохнул. — Парни не хотят оставаться с тобой наедине, твой сокамерник клянется, что ты постоянно смеёшься, глядя в зеркало, и даже несколько раз пытался его задушить. Я уже молчу о удачных попытках украсть нож. И слыша всё это, я постоянно удивлялся: как в теле девятнадцатилетнего пацана умещается такой монстр? — Я не тот человек, кому вы должны выговариваться, Сэр, — Натаниэль уставился на свои руки, скованные наручниками. Засохшая кровь неприятной пленкой обхватывала кожу. — Я бы советовал вам не верить слухам. Он не понимал, зачем ему говорят об этом. Натаниэль знал, что попав в тюрьму он не станет эталоном праведности, не подавит в себе все то, что сжирало его на свободе. ФБР упрятали его сюда в надежде на улучшение, но тюрьма была последним местом, что могло пойти на пользу. В тюрьме гниют и только гниют, никак не расцветают. Натаниэль всегда и везде оставался собой, не пытаясь играть на публику, не пытаясь поднять свою значимость в глазах других заключенных. Раньше он читал про различные иерархии — не только в тюрьме, но и социуме, но он никогда и нигде в неё не входил. Он не был авторитетом, как не был и опущенным — он был ничем, пустотой, на которую не обращали внимания. Но это — чертова тюрьма, здесь ты должен заслужить определенный титул и чужое отношение. — Закрой рот, — гаркнул мужчина на слова Натаниэля, — Слушай меня внимательно, Веснински. Тюрьма — не для тебя, слышишь? Я бы с удовольствием пожелал тебе гнить под землей, но это невозможно. По крайней мере, пока. Именно поэтому я недавно позвонил Агенту Браунингу, чёрт бы побрал его грёбаный язык за то, что он оказался прав насчёт тебя, — мужчина наклонился, начиная выдвигать скрипучий ящик из-под стола и выуживая оттуда несколько листов. — Мы с ним мило поболтали. Волокиты с бумагами было полно, но, в конце концов, не зря. На, любуйся. Он небрежным жестом подвинул бумаги в сторону Натаниэля. Осторожно наклонившись, он подцепил краешек листов ногтем, беря в руки. Глаза забегали по тексту, стараясь внимательно вчитаться в буквы, что всё ещё с трудом формировались в слова из-за недавних травм. Он прочитал всё полностью. А затем ещё раз и ещё, сминая бумагу пальцами. Искры гнева концентрировались на кончике его пальцев, грозясь перерасти в пожар. Одним движением разорвав бумаги пополам, он демонстративно бросил их на пол, вдавливая ботинком в пол и пачкая. Конечно это была одна из предоставленных ему копий, а не оригинальный документ, но прямо сейчас это привнесло толику успокоения — он физически не мог видеть это перед собой. Собственное поведение напоминало самое настоящее ребячество. Стало почти мерзко. Он глянул на испорченные бумаги, но не сделал ни единого движения, чтобы поднять их. Кому и что ты пытаешься доказать? — Я ожидал подобной реакции, — кивнул мужчина, совершенно не удивившись. Голос лишь больше вгонял Натаниэля в желание разрушать эту каморку в щепки, разобрать по кирпичику и ничего не оставить. Эмоций было слишком много и одновременно слишком мало, чтобы вызвать точную реакцию — единственное, что он ощущал отчётливо — дрожащие руки. — Да пошёл ты! — прошипел Натаниэль, резко вскакивая со стула, понимая, что не выдержит сидеть на одном месте. Цирики было бросились вперёд, но были остановлены одним взмахом руки и тяжелым взглядом начальника. — Куда ты решил меня запихнуть?! Что это, блять, такое? — Туда, где тебе и подобным тебе самое место, — спокойной резюмировал он, глядя на снующего по углам комнаты мальчишку. — Нравится? — Пошёл ты. Пошёл ты, мерзкий ублюдок, я лучше сдохну, чем позволю запихнуть себя в психушку, — пробормотал Натаниэль, нервно кусая губы. Протянутый ему документ был ничем иным, как полноценным признанием Натаниэля полностью невменяемым и благополучной отправкой его в комнату с белыми мягкими стенами. На неопределенный срок. Пока его не убьют или он сам не повесится на простыне. Сладкое времяпровождение средь психов, имеющих все виды психических расстройств, вкупе с каждодневным приемом лекарств, которые в него обязательно впихнут. Сам виноват. Он не псих и не сумасшедший, чёрт подери. Он вменяем. Натаниэль может контролировать себя, он может это сделать. Может. Только вот кому и как это доказать? Он зарылся пальцами в отросшие рыжие пряди волос, чуть натягивая, дабы хоть немного отстрочить надвигающийся, подобно цунами, срыв. — О, ты отправишься туда. Отправишься без разговоров, и я очень надеюсь, что тебя там напичкают лекарствами и ты подохнешь от передоза. Слышал, там такое случалось, — невозмутимо продолжал вещать мужчина, — Потому что выйти оттуда нормальным человеком ты не сможешь. Никогда. Натаниэль медленно разжал пальцы, прекратил натягивать волосы и опустил руки вниз. Он медленно повернул голову в сторону стола, посмотрев прямо в рожу этого человека, так явно злорадствующего над ним. Иногда Нат завидовал тому, как легко подобные влиятельные люди имели власть над такими, как он, простыми смертными. Одно их слово могло как заставить жить, так и умирать. Окружение поплыло, превращаясь в знакомые разноцветные круги, уже второй раз за день. Тело двинулось вперёд быстрее, чем он успел это понять — быстрый и чёткий рывок, мгновение, и он сжимает чужую шею в своих ладонях, надавливая. Хрипящий, беспомощный сгусток прямо перед ним. Натаниэль не добивался его смерти. Это было бы слишком просто и слишком безрассудно — он знал, что к нему уже бегут надзиратели с дубинками наготове. Его порыв был лишь эмоциональным всплеском, способом усмирить эмоции, причинить ответную боль. Он отстранился прежде, чем его бы начали оттаскивать чужие руки, но это не избавило его от тяжелых массивных дубинок, обрушившихся прямиком на его тело, оставляя новые синяки. Однако даже через их широкие спины ему отчётливо удалось разглядеть то, как отчаянно ублюдок кашляет, как начинает проявляться узор на шее от крепких пальцев. — Киньте его в изолятор напоследок, — просипел мужчина своим людям, заставляя отвлечься от активного избиения и позволяя Натаниэлю медленно осесть на пол. — Перевод состоится через неделю, правильно? Продержите его там до конца. Пусть запомнит о тюрьме только хорошее. Надзиратели понятливо кивнули и без труда подхватила ослабевшего Натаниэля за подмышки, потянув в сторону выхода. Тело пылало и горело, во рту отвратительно пересохло, но он нашёл в себе силы обернуться. Просто чтобы вновь взглянуть на мерзкое лицо начальника, запомнить черты лица, каждую морщинку и впадинку на некрасивой роже, которое в будущем поплатится. Натаниэль удивился, обнаружив, что на него смотрят в ответ. Он увидел, как мужчина вдруг открыл рот и беззвучно произнес одно единственное слово. Его последние слова Натаниэлю, прежде чем тот опустится в ещё больший ад: «Прощай».