Алмаз

Иногда Мегуми задавался вопросом, что почувствовал Итадори, когда он оказался в этой комнате. Комната небольшая, всего десять метров в ширину и столько же по длине. В высоту, правда, неизвестно сколько, потому что сама комната не столько комната, сколько школьный подвал, оборудованный специально для возможных экстренных ситуаций с проклятыми артефактами или же внезапно проклятыми магами, которым не посчастливилось попасть под влияние либо самого проклятия, либо, опять же, проклятого артефакта. Именно здесь чуть больше, чем через двадцать лет, должен будет оказаться Итадори. Точнее, должен был оказаться, как он сделал это в прошлом Мегуми, однако теперь не окажется, потому что проклятые пальцы Сукуны отныне кое-как запечатаны и само проклятие теперь рассеивается с помощью Копья Небес. Однако в комнате — школьном подвале — хоть и не окажется его друг лет через двадцать, но всё же оказался сам Мегуми. Судьба этой комнаты, видимо, приветствовать в любом варианте будущего своего собственного сосуда Короля Проклятий. А вот удачливого сосуда или же нет — зависит от самого сосуда и неких превратностей судьбы (не в том смысле, что выживет сосуд или нет, а в том, насколько этот самый сосуд получит особенность, позволяющую этого самого Короля Проклятий сдерживать). Фушигуро не то чтобы действительно было очень важно знать, что подумал Юджи, когда тот проснулся здесь после того, как узнал о проклятиях, магах, Короле Проклятий, а также о том, что он съел этот самый палец самого сильного проклятия всех времён и народов. Но интересно. Сравнить результаты не так уж важно, сколько действительно любопытно. Вот Итадори, к примеру, оказался здесь с Годжо. Провёл тут сколько, меньше, чем десять часов? А после вышел на свободу. Лично сам Мегуми в этой комнатушке сидит второй год. И если первое время стремился и одёргивал самого себя, напоминая, что это подвал и здесь он находится взаперти, то есть нужно только потерпеть и выбраться отсюда… То теперь ласково звал её «комнатой» и одёргивал себя скорее по привычке, чем действительно воспринимал её своей тюрьмой. Сложно вообще было воспринимать своё заключение заключением, когда рядышком периодически был кто-то из двух надзорных — либо директор Яга, либо маг особого уровня Цукумо. Пусть и не совсем они, а их чуть меньшие версии, но всё же действительно они. Правда, заходили те редко, сильно занятые проблемами, которые был вынужден скинуть на них сам Мегуми, но то детали. После смерти Цумики у него таких частых гостей не было. Да и до смерти Цумики, впрочем, тоже. Не считать же одного только Годжо за многочисленных гостей? Тот скорее был соседом, потому что ночевал уж слишком часто в их доме. Но оно и понятно. Кое-как, но присматривал. Мегуми тогда подобное не слишком ценил, а вот теперь немного даже ностальгировал и, подумать только, скучал по чужой настойчивости! Назойливости! Повезло Юджи, конечно. Он был в этой комнате недолго, а когда очнулся, то рядом с ним был пусть и надоедливый, но такой, оказывается, важный для самого Мегуми, Сатору. У самого же Мегуми был только остаток, жалкий, такой отвратительный слепок присутствия Рёмен Сукуны, такой, знаете, неперевариваемый даже желудком Итадори продукт. А желудок Итадори однажды блюдо Кугисаки переварил… Вспоминать страшно, что она там приготовила, чуть не отравив их всех. И, конечно же, ещё был этот ласковый школьный подвал, именуемый комнатой. Хотя от самой комнаты тут было не так уж много: так, кровать, стул, небольшая тумбочка да пристроенная уборная. Ещё освещение хорошее провели, чтобы было удобнее. А сверху висели защитные талисманы разного уровня, скрывая потолок, стены. Кое-где и пол, погребая под собой массивы. И, конечно же, зеркало у стены. Большое, простое, но во весь рост, чтобы видеть и самостоятельно фиксировать количество периодических попыток Сукуны захватить его тело. Или очнуться ото сна. Кто знает, что тот пытался сделать, одно ясно точно — что-то да сделать Король Проклятий пытался. Конечно, просиживать здесь, как там сказала Цукумо, лучшие годы своей жизни? Было не очень здорово, но всё равно намного лучше, чем быть под контролем Сукуны. Да и за последние полгода чёрные линии стали проявляться на теле почти в два раза меньше, чем за полтора года до этого. Так, глядишь, через год-два придётся и вовсе выйти наружу, чтобы лицом к лицу столкнуться с реальностью. Где все мертвы. Где Рёмен Сукуна всё ещё запечатан, но в то же время, как проклятие, умирает. А сам Фушигуро Мегуми оказался в прошлом. Ну, по крайней мере, все его пальцы снова отросли.

***

Импульс. Рывок. Попытка схватить — но мимо. Импульс. Рывок. Схватить — нет, мимо. Импульс. Рывок. Но нет возможности схватить. Импульс. Импульс. Рывок. Импульс. Импульс. Схватить. Импульс. Рывок. Попытка схватить — мимо. Рывок. Рывок. Имп- ложный импульс. Импульс. Рывок. Попытка схватить. Импульс. Импульс. Рывок. И —

***

План Сукуны был прост и до тошноты банален: вернуться в прошлое, когда после рождения великого Годжо Сатору случился прорыв материи вселенной, тем самым дав толчок развитию проклятой энергии как для колдунов, так и для проклятий. Дело ведь простое, на самом-то деле. В отличие от эпохи Хайан, застой проклятой энергии в следующей эпохе и в этом новом «современном мире» был примерно на пятьдесят процентов, то есть она, проклятая энергия, развивалась и текла хорошим потоком, вот только лишь в половину своей силы. Все те десять веков, пока сам Рёмен Сукуна был запечатан, текла лишь в половину своей силы. А значит, не было никакого смысла тянуться к пробуждению. Ведь кто он? Король Проклятий. Рёмен Сукуна. И что ему делать в мире, когда даже самое сильное проклятие является столь жалким, что даже на разогрев не годится? Кем править — столь жалкими созданиями, от одного вида которых берёт позор, что именно его кличут сильнейшим из них? В мире, где не было даже споров, где все преклоняли колени перед ним, а битвы просто-напросто закончились, потому что сильных противников оказалось для сильнейшего проклятия маловато? Поэтому все эти тысячу лет приходилось выжидать. Во сне. Пока в нужный момент потоки проклятой энергии не стали внезапным водопадом, что омывал мир так, словно тот был давно засохшей пустыней. Оно и немудрено — после столь долгой засухи, которая была даже незаметна, пока силы вновь не пошли в гору. И причина тому — рождение Сильнейшего колдуна, обладателя техник Шести Глаз и Безграничного, наследника клана Годжо, Годжо Сатору, чья сила была настолько велика, что сначала разорвала ткань мироздания, а потом сшила обратно, пропуская в себя всю эту силу, всю эту великую мощь, отныне томящуюся в слабом человеческом теле младенца. Сукуна это почувствовал. О, он так прекрасно это почувствовал — просто не мог не! Как пропустить столь прекрасное событие, что знаменует собой непременной рост числа проклятий? Рост силы? Рост проклятой энергии — что выработки, что потоков? После пришествия в мир Годжо Сатору его пробуждение стало лишь вопросом времени пары десятилетий, которые были отданы всем жалким существам для укрепления и роста своего развития. Когда Рёмен Сукуна открыл глаза, то прошло почти тридцать лет после рождения Сильнейшего колдуна. Конечно, нельзя сказать, что всё сразу пошло по плану: вместо жаркой битвы и поиска своих пальцев, для ещё большой силы и больших битв, пришлось некоторое время провести в теле жалкого человека. Однако даже это было вызовом. И Рёмен Сукуна прошёл его с честью. Он вышел из тела. Заполучил другое. Вернул себе свои силы. Оказался виновником многих битв, большой разрухи и гибели этой новой эпохи. Да только принесло ли это удовольствие? Поначалу-то оно было. Это удовольствие. А после — почему-то нет. И Сукуна не так уж и легко спросил себя — а чего ему не хватает? А не хватало ему сильных противников. Тех, от которых несуществующая кровь стынет в жилах. Тех, от которых пульс сухого и безжалостного органа, именуемого сердцем, отдаётся в ушах и остальном теле. Тех, от которых мозг кипит, пытаясь придумать стратегию прямо на ходу. Тех, от чьих атак приходилось уворачиваться, иначе ущерб будет поражать воображение. Тех, кого опять не было. Как в пресловутой эпохе Хайан. Почему? Почему всего этого не было? Сукуна ждал. Ждал, ждал, ждал, ждал-ждал-ждал. На протяжении тысячи лет он терпеливо ждал новой эпохи, ожидая по-настоящему кровавого ада и жестоких сражений, где пришлось бы всерьёз ставить свою жизнь на кон. И ничего из этого не получил. Конечно, собственную жизнь в серьёзной битве поставить пришлось — против того же Годжо. Но. Одна битва? Одна жалкая битва, которая заняла меньше, чем день? Они с Годжо сошлись один раз — и Сукуна вышел победителем по праву сильнейшего. Конечно, так и должно было быть, но… Были битвы, когда приходилось временно приостанавливать сражение, чтобы подлатать тела и подумать над стратегией против одного-единственного противника; сходиться снова и снова, не сдаваясь до победного, но в то же время и не убивая друг друга, потому что враг был тебе ровней, а убиться обоим, чтобы получить ничью, было равносильно проигрышу, на который никто и никогда бы не согласился. А оттого и приходилось стоять друг напротив друга часами, восстанавливая силы не сходя с места, чтобы после вновь кинуться в битву, продолжая. С Годжо подобного не вышло. Тот сразу поставил на кон жизнь. Сукуне пришлось поставить жизнь в ответ; в итоге победителем битвы стал он. Но — и это — всё? Приз был столь жалок, что Сукуна скорее бы самоубился, чем остался бы доволен подобным результатом. Но где — и что — пошло не так? Мир был полон проклятий — те не развивались. Проклятая энергия била ключом — но и колдуны не становились сильнее. Достиг ли Король Проклятий той силы, при которой теперь были открыты все дороги? Настолько, что все остальные никогда бы не смогли стать ему соперником? Достиг ещё тогда, в период Эдо? Значит ли это, что все века долгого сна были столь же жалкими, как и его победа? Жалкими, потому что все они не имели никакого смысла с самого начала? Нет. Нет. НЕТ! Сукуна просто не мог принять подобного! А это значит, что где-то что-то пошло не так. Но — где? И — что? Когда родился Годжо Сатору, миру пришлось стать сильнее. Просто потому что иначе не стало бы самого мира. И все те тридцать лет, пока Годжо Сатору становился сильнее, миру приходилось тянуться вслед за ним; словно внезапный родник, что становится бурным потоком, водопадом, да оживляет весь лес. Возможно ли, что тридцати лет было… Мало? Что Сукуна — он, Рёмен Сукуна — слишком поторопился? Не дал миру утолить голод, лишь временно наесться? Это… Казалось вполне вероятным. Последствия засухи всегда одинаковы, но всегда по-своему непредсказуемы. Но тогда возникал закономерный вопрос — а сколько лет нужно миру, чтобы исчезли следы подобного голодания? Ещё тысяча лет? Но колдуны исчезали. Проклятия были слабыми, но люди тоже были слабыми, ещё более жалкими, всё также погрязшие в своих пороках и дрязгах то за власть, то за деньги, то за статус. А, вопреки мнению большинства, Сукуна также прекрасно понимал, что исчезни колдуны, то рано или поздно проклятия тоже сгинут. Совсем. Это был естественный баланс. Проклятая энергия возникала в душе колдуна; тот выплёскивал её в мир одним лишь дыханием, даже не в силах заметить, хотя бы уловить подобного, настолько выдыхаемой силы было мало; её поглощали простецы, оставляя в душе жалкие ошмётки настоящей силы; а потом простецы выпускали её в виде проклятий, так как не могли толком контролировать то, чего изначально в них даже не было. Со временем простецы даже стали рождаться с зачатками проклятой энергии — потому что женские особи, ещё будучи беременными, невольно вдыхали ошмётки проклятой энергии. Тем, кому повезло «надышаться» ещё в утробе, удавалось стать новыми колдунами. Но исключи колдунов — и простецы рано или поздно да выплеснут всё в проклятия. А проклятия поглотят друг друга. Борьба была естественным процессом. В котором они, проклятия, умирали. И со временем проклятая энергия окончательно рассеется в мире. И ничего не останется. Ещё тысячу лет переждать можно. После десяти веков сна точно такой же срок кажется вечностью, но и секундой одновременно. Вот только что тогда будет ждать Короля Проклятий? Это в эпоху Хайан колдуны вечно зачинали бастардов, от которых открещивались, не признавая родства; а бастарды бродили среди простого люда, разнося проклятую энергию и тем лишь сильнее вредя окружению. Но сейчас, в «современном мире», два человека в браке едва одного отпрыска могли зачать. И это даже без учёта всех тех неисчислимых бесчинств Сукуны. А без браков заводить детей, то есть заводить бастардов — теперь стало позорно и стыдно. Нет. Нельзя было Сукуне погружаться в схожий сон. Через десять веков от колдунов даже без него ничего не осталось бы, он лишь ускорил процесс, убив и расчленив всех под чистую. Но что тогда? Оставался единственно верный вариант — действовать раньше. Годжо Сатору было тридцать лет. Скосить срок вдвое — и тогда в мире будет одновременно два родника. Сильнейший колдун да Король Проклятий. Тогда миру пришлось бы сделать вначале один рывок, а после — ещё один. Достаточно времени, чтобы его не разорвало из-за высокого уровня внезапной проклятой энергии, но меньше, чем тридцать лет, чтобы развитие было более ускоренным. Раз уж одного оказалось маловато, то почему бы не добавить другого? Главным оставалось лишь подобрать правильный момент, но и его найти не так уж и сложно. Дальше дело оставалось за малым — совершить скачок во времени назад. И что могло быть лучше, чем его нынешний сосуд? Сосуд с таким замечательным именем, как Фушигуро Мегуми? Фушигуро Мегуми. Мегуми, являющийся его истинным Благословением. Мегуми, в чьих жилах так и текла почитаемая на протяжении многих десятков веков кровь Зенинов? Конечно, в мире хаоса и разрухи его сосуд был единственным, кто имел, казалось бы, неубиваемую, последнюю кровь из трёх Великих кланов, чья история была истинно почитаемой. Раньше, до того, как Сукуна пробудился, колдунов этого клана было много. И все они были такими же сумасшедшими, как и сам Рёмен Сукуна. Если не больше. Достаточно сумасшедшими, чтобы умереть от руки своего — тогда — сильнейшего человека. Женщина не была колдуном, но задала всем хорошую трёпку. Сукуна как никто другой признавал силу; и пусть та была жалкой по сравнению с ним, этой силы вполне хватило, чтобы отомстить и вырезать собственный клан под чистую. Ровесница Мегуми, не так ли? Как там её звали, к слову? Впрочем, имя не имело значения. Гораздо больше Короля Проклятий заинтересовала возможность лично прикончить этот Великий клан, чтобы тот снова встретил свой достойный конец. Можно сразу с женщиной, а можно и нет. Возможно, лишнее десятилетие придаст ей больше силы, и в таком случае она вырастет достаточно, чтобы развлечь его по-настоящему. В любом случае, для начала следовало бы оказаться в этом прошлом, иначе что толку строить планы? И Сукуна занялся кропотливым процессом подготовки. Всё же не так-то и просто было разорвать ткань пространства — нет, разорвать её было на самом деле просто, но ведь ему нужно было не только разорвать, а сделать всё так, чтобы мир продолжал работать, а не развалился от его действий окончательно. К счастью, его нынешний сосуд был действительно хорошим. Мегуми-Мегуми-Мегуми — поистине, замечательный сосуд для возрождения после тысячелетнего сна. Сама судьба, в которую Рёмен не то, чтобы верил, направила тогда ещё совсем мальчишку, прямо ему в руки. К пальцу, если быть точнее. Если бы только тот жалкий розоволосый придурок не лез, куда не просят, не клал в рот всё, что ни попадя, то всё было бы по-другому. Не то чтобы в этот раз вышло плохо. Просто — было бы иначе. Однако что было, то прошло, а прямо сейчас его нынешним сосудом всё ещё являлся Фушигуро Мегуми. Мегуми-Мегуми-Мегуми. Какое же замечательное имя. Сукуна был готов воспевать его всю следующую вечность. Мегуми. Мегуми. Мегуми. — Проснись, Мегуми, — позвал он в один момент. Бедная, жалкая, такая ранимая душа, похороненная внутри самого Сукуны, буквально обливалась кровью. В чёрном зареве непроходимой техники тени, ставшая сосуду врагом, душа насилу оказалась вынуждена откликнуться, подымая бывшего хозяина тела со дна на поверхность. — Открой же свои глаза, Мегуми, — сказал Сукуна. Всё ещё совсем мальчишка, несмотря на многие годы. Тот же наивный, но такой взрослый и действительно серьёзный взгляд — он был совсем не чета своим тогдашним ровесникам в этой жалкой компашке колдунов, коих Король Проклятий убил. «Сукуна», — зло отзывалась душа Фушигуро. Зло, раздраженно, ненавистно, но так слабо, едва-едва хватало этой душе сил на осознание происходящего. Король Проклятий на все эти эмоции лишь слегка рассмеялся. Ему нравилась чужая ненависть. Ему нравилась чужая злость. Ему нравились эти эмоции. И ему нравилось то, какими тихими они были в этой умирающей, но всё ещё живой, в этой потухшей душе, что была заточена навечно в теле, которое больше хозяину не подчинялось. У Фушигуро Мегуми, увы, уже давно не было сил, чтобы реагировать. Чтобы действовать. Чтобы пытаться. У Фушигуро Мегуми были силы только на то, чтобы слабо, едва-едва, но переваривать информацию, которой его пичкал сам Сукуна. Мальчишке всё ещё было шестнадцать. Но даже в эти шестнадцать он был умным, чтобы понять его планы, чтобы осознавать их, чтобы понимать всё то, что хотел сделать Рёмен Сукуна. И Сукуна на зов — слабый, вроде бы злой и ненавистный, но такой откровенной жалкий, из-за его, Сукуны, действий — отозвался лишь лёгким смехом. Насмешкой: — Я буду убивать их снова и снова, а ты ничего не сможешь сделать. Каково это, а, Фушигуро Мегуми? Знать, что именно твоя техника дала мне подобное могущество? Чужая душа обливалась бы слезами и кровью, если бы могла. Но всё, что ей было дозволено — лишь тонуть в тени. Да и то лишь тогда, когда того желал сам Сукуна. Чужая душа кричала бы в ужасе и ярости, если бы могла. Но всё, что ей было позволено — лишь чувствовать собственную ничтожность, раз тем довольствовался сам Сукуна. «Как же я тебя ненавижу», — шептало сознание Фушигуро Мегуми, не способное ни на что большее. Оно так чисто и невинно, так яростно желало Сукуне смерти. Так, как просто хотело желать — и уже даже толком не могло, потому что было разбито вдребезги. Чтобы Сукуна просто рассеялся, уже даже неважна была победа, лишь бы только его, Мегуми, враг, сгинул. И Сукуна открыто смеялся в ответ. — Желаешь мне смерти, — цокнул он. — Но что толку от твоих желаний? Твой дорогой учитель тоже желал мне смерти, а где он сейчас? «Сатору», — отозвалось чужое сознание. «Сатору». «Сатору». «САТОРУ!» О, как же громко, как беспомощно и жалко Мегуми звал Годжо! Поистине, Сукуна мог слушать эти крики вечность, купаясь со смехом в чужом отчаянии. — Я убил его, — ухмыльнулся Сукуна. — А теперь, благодаря тебе, вернусь и убью снова. Может быть, даже раньше, чем ему исполнится двадцать, ведь что толку ждать Сильнейшего, если он не может им быть? «Сатору». «Сатору». «Сатору!» — Угомонись, — хмурится Рёмен. Слушать, как в собственной голове то и дело кричат чужое имя, не было никакого желания. Пусть Фушигуро и не кричал, не звал, пусть его губы были сомкнуты уже давно — это его душа звала к учителю. Разница невелика. «Заткнись-заткнись-заткнись-не трогай меня- Сатору, почему ты умер?!», — закричали прямо над ухом. Король Проклятий закатил глаза, вновь погружая чужую душу во тьму, где ей самое место. Мегуми-Мегуми-Мегуми. Как же ты жалок прямо сейчас.

***

Мегуми-Мегуми-Мегуми. Почему всё пошло именно так? Мегуми-Мегуми-Мегуми. Ты ведь не знал своего отца, верно? Сукуна эти воспоминания шестнадцати лет разобрал на части, рассмотрел каждый жалкий кусок, знал, наверное, о Мегуми даже больше, чем сам Мегуми знал о себе. Мегуми-Мегуми-Мегуми. Ты звал своего отца, не так ли? Сукуна знал об этом — слышал чужую душу, слушал с огромным удовольствием, наслаждаясь чужими страданиями. Но кого ты звал, Мегуми? Годжо Сатору? Зенина Тоджи? Мегуми-Мегуми-Мегуми. Ты научился кричать. Хорошо кричать. Это он, Король Проклятий, Рёмен Сукуна, научил тебя кричать: от безнадёжья, от отчаяния, просто кричать, потому что крики помогают, даже если от них совершенно никакой пользы. И даже если не помогают — то всё равно нужно кричать, потому что только кричать ты и способен, когда находишься в чужой власти. Мегуми. Мегуми. Мегуми. Ты ведь хотел позвать его, верно? Годжо Сатору. Очень хотел. Или позвать того не-колдуна? Сильного, но немного глупого и безрассудного. Зенина Тоджи. Так почему же ты не позвал их, Мегуми? Почему ты крикнул именно его имя? Почему закричал именно об этом? «Рёмен Сукуна!». «Рёмен Сукуна!». «Рёмен Сукуна!». «СУКУНА!». Мегуми. А ты хорошо подгадил. Ведь крикни ты о Годжо Сатору, и никто бы не успел ничего понять. Ведь закричи ты что-нибудь об этом Зенине, и никто бы не смог среагировать. Но ты закричал именно о Короле Проклятий. Любые другие слова. Любое другое имя. Что угодно, кроме его, Сукуны, имени. И всё бы получилось.

***

Оказаться на территории Зенинов было просто. Какие бы сильные, древние, проверенные барьеры там ни стояли, они пропускали родную кровь так легко, словно великих защитных массивов вообще не существовало. Кровь Мегуми, техника Мегуми, само его происхождение было тем самым ключом, с помощью которого Рёмен Сукуна открыл двери в прошлое. Заминка ровно на восемь секунд, которых Фушигуро Мегуми вполне хватило, чтобы закричать его имя, — было тем, что в конечном итоге испортило всё то, что он спланировал. Конечно, будь то один фактор, то ничего бы подобного не произошло. Но факторов было несколько. Первый: на территории в тот день оказались все члены клана, даже самые дальние, что в конечном итоге стало гарантом столпотворения колдунов. И пусть не все были сильными, однако численность в данном случае сослужила свою службу. Второй: Зенин Тоджи, тот самый человек, который в конечном итоге выступал проводником с другой стороны, должен был находиться именно на территории клана Зенинов. Потому и была выбрана особая дата, когда все члены клана смогли бы присутствовать на территории поместья. Этот фактор сдвинул временные рамки; Сукуне пришлось увеличить срок, через который нужно было пройти сквозь время. Третий фактор: Зенин Тоджи оказался силён. Четвёртый: он успел среагировать, потому что Мегуми, Мегуми-Мегуми-Мегуми, успел закричать и сообщить своему кровному отцу о самой главной опасности. А тот — отреагировал. Отреагировал и тем самым мгновенно спасся. Потому что Рёмен Сукуна не был глупым и, в отличие от пацана, прекрасно знал и об отце, и о силе этого самого отца, которую можно было заметить в воспоминаниях о Сибуе, где эти двое и встретились — пусть один из них и был мёртвым, возвращенным к жизни насильно. Пусть Мегуми и не узнал ближайшего кровного родственничка, но Сукуна узнал, Сукуна запомнил этот фактор; и учёл его, зная, что нужно будет сразу же после перемещения во времени нанести первый, желательно фатальный, удар, от которого тот не сможет увернуться. Чтобы не создавал проблем. И, наконец, самый последний, но также самый главный фактор: его выбросило из тела Мегуми на долгих восемь секунд. Этих восемь секунд хватило, чтобы случился второй фактор. То есть Мегуми успел закричать и предупредить, — а в битве не на жизнь, а насмерть любая секунда является решающей. И Король Проклятий, увы, не успел убить с одного удара. Потому что Зенин успел среагировать. Потому что Мегуми его успел предупредить. Крикни Мегуми что угодно другое — и ничего бы этого не произошло. Под «этим» Сукуна подразумевал последующую битву. Сознание было смазанным. Король Проклятий уходил в двадцать пальцев, одно собственное тело, а также в тело Мегуми, которое только лишь содержало остатки его проклятой энергии, однако не часть тела, что стала бы крепкой привязкой. Двадцать две разных части. Отвратительно. И это не учитывая чужую душу, которая словно взбеленилась: Мегуми кричал и рвался, его душа просто билась в агонии, пытаясь сделать хоть что-то. Сукуну это даже забавляло. До того момента, пока тело Мегуми не ответило Мегуми. Это стоило половины секунды — и целого пальца. А в битве решающими становятся и время, и сила. У Зенина Тоджи не было времени в тот миг, но была сила. А у Фушигуро Мегуми не было силы, но у него было то, что позволило украсть такое драгоценное время. Хорошая комбинация отца и сына, что до сей поры не то что не говорили с друг другом, но даже не знали друг о друге. За одним пальцем последовал второй. Силы Сукуны таяли. Поглощённые пальцы помогали мало, они нужны были все и прямо сейчас — даже не пальцы, тело. Ему нужно было поглотить пальцы, раз тело на данный момент было недоступно; поглотить, иначе он уйдёт из сосуда и вновь окажется втянутым в тысячелетний сон. Вот только время расставило всё по своим местам, и теперь ничто его, кроме собственной проклятой энергии, в теле Мегуми не держало. Даже пальцы, которые относились к этому времени — не держали. Да, ему нужно было именно тело. Ведь Фушигуро Мегуми никогда не поглощал пальцы; это сделал его предыдущий сосуд. Мегуми поглотил тело, намного большее скопление его силы. С этим тоже предстояло разобраться. Потому что слишком уж это было внезапно и слишком уж вовремя для самого Мегуми — и время в количестве восьми секунд, и пальцы, которые, поглощая, не способствовали Сукуне удержаться в выбранном сосуде, и даже сопротивляемость души Мегуми, что в этой битве стала решающей. Слишком много всего в один миг. А следом нападала другая, кривая и такая неправильная версия Мегуми. Эту версию звали Тоджи, она была шире и взрослее, крепче и сильнее; она ухмылялась Сукуне прямо в лицо, без единой капли страха, злости или ненависти. — Что-то уж больно ты слабоват для Короля Проклятий, — говорил этот наглый, широкий рот, рассечённый с одной стороны уродливым шрамом. А Сукуна лишь смеялся в ответ: — Достаточно, чтобы убить тебя! Зенин выглядел точь-в-точь как Мегуми, только старше и опытнее, сильнее. Голос его был тягучим и будто бы ленивым, как будто человек спал и его разбудили. Каждое движение отточенное, чёткое, строгое. Их с Мегуми внешность различалась не только из-за явной разнице в характерах, но и из-за глаз — голубые и чёрные, как у всех остальных Зенинов, что только ещё больше отделяло Мегуми от его семьи. Точнее, Зенинов от Мегуми. — Ну, с этим я бы поспорил, — искрились чёрные глаза, когда Копьё Небес отводило очередную атаку. Они сходились в битве, словно дикие и сумасшедшие, готовые умереть в любой момент, пока адреналин бежал в крови, а уши закладывало от ветра и ускоренного пульса. Сукуна сглатывал лишнюю слюну, ухмылялся так хорошо чужими губами, как только мог, не отводя от противника взгляда даже на миг, чтобы теперь-то уж не дать ему и менее секунды дополнительного времени. Иначе — смерть самого Короля Проклятий наступит здесь и сейчас. — Кстати, что за сосуд ты себе выбрал? Старик кричал, что это, походу, мой отпрыск! — Твой-твой! Единственный и неповторимый, Фушигуро Мегуми, хранитель техники Десяти Теней! Хорош, не правда ли? А Мегуми был страсть как хорош — в этот же самый момент бился, кричал, сопротивлялся так, как это было ещё в самом начале, до смерти своей сестры, до смерти учителя, до смерти всех тех колдунов, что окружили Сукуну после. — Фушигуро, говоришь? — склонил Зенин голову набок, прищурившись. Его взгляд стал задумчивым, но вовсе не расслабленным; кто знает, о чём мужчина думал в этот момент. — Не Зенин, значит. Ну и хорошо. Примерно точно так же этот не-колдун что-то подобное сказал Фушигуро в Сибуе, а потом проткнул свою голову и помер во второй раз. Но то было тогда. А сейчас Тоджи — и это имя стоило того, чтобы его запомнить — пригвоздил не себя, а сосуд Сукуны. Словно какую-то букашку. В землю. Своим Копьём Небес. Его! Рёмен Сукуну! Как любую другую тупую тварь! Пригвоздили к земле! — Бесполезно! — закричал Сукуна, срываясь в смех. — Совершенно бесполезно! — Ну, это мы посмотрим, — столь же ленивый голос, как и в начале битвы. Вот только следом за словами выплюнули столько крови, что Сукуну бы пробрало на очередной смех, если бы в этот самый момент его сосуд не разрезали на две части, оставляя без повреждений лишь позвоночник. Грубая рука залезла в органы. Грязная от земли и крови, пепла и сажи, сдвинула разрезанную кожу, отодвинула кишки, закопошилась, чтобы потянуться к желудку и сжать его. Чужие брови нахмурились. Лицо — бледное от потери крови — впервые нахмурилось. Сукуна, признаться честно, догадался далеко не сразу. Что в органах — в желудке — ищут пальцы. — Хочешь достать их? — харкнул кровь Рёмен. В челюсти не хватало парочки зубов для более дикой ухмылки, но Сукуна затмевал это собственным энтузиазмом. — Пусто, — сказал Тоджи. Его взгляд затуманивался, а разум ускользал, было очевидно, что долго он не протянет, с такой-то дырой в теле, что пробила насквозь. И Сукуна — рассмеялся! — Тебе надо было бежать, поджав хвост! Жалкий человек, твоя жизнь не стоила ничего и смерть не будет стоить даже ломаного гроша, потому что ты — ничто по сравнению со мной! Единственная причина, по которой тебе удавалось всё это время оставаться живым — твой сын, который всё ещё продолжает капать мне на мозги! Но ничего, — Сукуна снова сплюнул. — Скоро ты сдохнешь, а после я снова его приструню. В самом деле, ну что ему мог сделать этот жалкий не-колдун? Тоджи тоже сплюнул кусок крови. Возможно, часть какого-нибудь внутреннего органа, уж больно плотным вышел кусок изо рта. Они оба то и дело плевались кровью и внезапно приобретённой ненавистью друг к другу, однако сказанное было правдой: человек не обладал и каплей проклятой энергии, не имел с самого начала и шанса его, Короля Проклятий, победить, а большинство атак настигло Сукуну лишь по той простой причине, что Мегуми всё ещё кричал и кричал, кричал и кричал, и кричал, пытаясь прорваться на свободу. Да только ничего у Мегуми, конечно же, не получалось. Сукуна держал его крепкой хваткой, выбрав из двух зол наиболее опасное, ибо если хоть раз получилось, то кто даст гарантии, что у предыдущего хозяина его сосуда не выйдет снова попытаться и преуспеть? — Тогда пойдём другим путём, — тихо и в то же время влажно выдохнул Зенин. Его мускулистое тело, сидящее на Сукуне, чтобы левой рукой крепче и надёжнее вдавливать Копьё во внутренности, пришпиливая к земле, наклонилось вперёд. Ноги всё ещё сдерживали ноги, правая рука держала две его — его сосуда — руки, однако тело Мегуми физически было шестнадцатилетним и оттого короче. Перед глазами оказались чужие крупные плечи. Голова с прямыми чёрно-синими волосами перегнулась вниз. Чужой, мокрый от крови и слюны рот сомкнулся вокруг указательного пальца. Глаза Сукуны расширились. И в тот же миг крепкие зубы прокусили плоть. И он — рассмеялся! Смеялся и смеялся, смеялся так громко, что всё пепелище огласило громким эхом! Зубы хорошо прокусили кожу и мясо, да вот только с крепкими костями им было не совладать. Впрочем, мужчину это вовсе не интересовало — стоило ему закончить с одним пальцем, как, повернув голову набок и сжав ещё сильнее, тот резко дёрнул головой, напрягая шею. И в тот же миг Сукуна смеяться перестал. Перед его глазами вновь оказалось чужое лицо. Во рту, меж тонких губ, был тонкий, бледный окровавленный палец. Палец, в котором была сила. Стоило ему оторваться от тела, как от чёрного, удлинённого ногтя пошли потемнения. Бледный молочный цвет перекрашивался в тёмный фиолетовый, пока в конечном итоге не перестала идти кровь, а кожа — высохла. В конце концов, палец оставался пальцем. И в этот раз душа Мегуми боролась так, как не боролась уже довольно долгое время; Сукуне для крепкой привязки нужно было поглотить собственное тело, потому что пальцы были слишком маленькие и отторгались что телом, что душой, по причине, которую он ещё не выяснил; конечно же, душа Мегуми стала выталкивать силу Сукуны, а потому палец и потемнел. Стоило этот палец оторвать, как контроль Рёмена уменьшился. Его выплюнули на землю, где проклятая тварь мигом приступила к проглатыванию, но не поеданию. — Умно, — не мог не восхититься Сукуна, впервые за многие, многие века чувствуя искру настоящего удивления. — Хотя этот трюк не сработал бы при других обстоятельствах. В душе Мегуми поселилось торжество и злорадство. Чувства вспыхнули с новой силой, волна борьбы усилилась в несколько раз так резко, что Сукуна на краткий миг не смог удержать чужую душу, будучи и в половину не так силён, как обычно, из-за отсутствия нормальной привязки к сосуду. Ведь поглощенные пальцы не работали. Не-колдун ничего не ответил, лишь хмыкнул и, продолжая тщательно удерживать Сукуну, тем самым отрезая любую возможность вырваться из-под чужой хватки, снова наклонился вперёд, смыкая губы на втором пальце. Сжимать их в кулак было бессмысленно; проклятая энергия Сукуны буквально утекала сквозь пальцы, а сознание уплывало в то единственное место, куда теперь могло уплыть. В оставшуюся плоть из двадцати одной части его запечатанного тела. Зубы сомкнулись на третьем пальце. Раздался щелчок хруста костей. Душа Мегуми практически пела от удовольствия, продолжая пытаться вырваться из-под контроля. Сукуна лишь фыркнул. Эта борьба была совершенно бесполезной — ничто в мире не могло уничтожить пальцы, а потому, сколько ни издевайся тот над руками сосуда Короля, что толку? Возможно, сейчас Король Проклятий не мог вырваться и ответить на расчленение. Но после смерти не-колдуна в нём останется достаточно проклятой энергии и собственной силы для удержания себя в сосуде, чтобы продолжить свой план. Вокруг них не было никого живого, чтобы помешать ему осуществить задуманное. И такое ничтожное проклятое существо, как этот жалкий червь, что прямо сейчас продолжает пожирать его части один за другим, не сумеет скрыться от Рёмен Сукуны. Его победа — вопрос времени. Времени, которого у Зенина Тоджи никогда не было, времени, которое Фушигуро Мегуми не сможет на этот раз ему предоставить, времени, контроль над которым заполучил Сукуна в тот самый миг, как сумел правильно разорвать ткань пространства, чтобы оказаться здесь. Четвёртый палец оторвать было намного легче, чем пятый. Мизинец был меньше, тоньше, Сукуна, легко посмеиваясь, сгибал его, доставляя мелкие неудобства, что не позволяли сжать меж зубов достаточно удобно, чтобы раскусить мясо. — А ведь у тебя был шанс сохранить свою жалкую жизнь, — сказал Сукуна, поднимая взгляд выше, в такое преступно голубое, чистое небо. Немного серое от копоти и дыма, но несколько минут назад оно было действительно чистым и ясным. Преступно ясным для такого великого дня. На небе всё ещё не было даже самого мелкого облака. Крепкие зубы дрожали от перенапряжения, а не слабости духа, когда сомкнулись на другой руке. Но Сукуна почувствовал, как губы Зенина растянулись в стороны. Это была не ухмылка. Или она, но скорее нежное подобие. Зенин Тоджи улыбался. — Что тебя так развеселило? — слегка раздражённо спросил Сукуна, впрочем, не надеясь на ответ. Между тем, чтобы поддержать разговор с проклятием, и тем, чтобы откусить ему все пальцы, времени было только на что-то одно, и тратить его на первый вариант после всего, что произошло между ними, было явно не тем, что хотели бы выбрать. Жалкая, бесполезная и бессмысленная борьба. И жалкий человек, который просто не видит, насколько бесполезны любые его попытки борьбы. Который не знает, когда пора сдаться. Шестой вырвали почти что с нежностью, так ненавистной Королю Проклятий, эмоцией, прежде чем ответить: — Ты — живое доказательство того, что моя жизнь никогда не была бессмысленной, — жалкий шёпот прямо над ухом рассмешил. — Мегуми.

Благословение.

Зубы на седьмом пальце были резкими и безжалостными. Оторвали так, что захватили даже третью костяшку, несомненно, повреждая все нервы до неисправности, если бы не регенерация Сукуны, заработавшая даже несмотря на действительно низкие остатки проклятой энергии. Душа Фушигуро Мегуми внезапно дрогнула, прежде чем с силой сбросить внезапный вес сказанных слов и вновь приняться за борьбу, ускользая от крепкой хватки Короля Проклятий, выталкивая его, чтобы тело отныне принадлежало лишь человеку. Этот рывок дался мужчине тяжелее других. Бледное лицо смертника с рассеянными глазами вряд ли могло даже видеть лицо самого Сукуны, смерть, они оба чувствовали, стояла так близко, что её рука наверняка держала этого не-колдуна за шкирку, готовая в любой момент потянуть и унести душу в ад. Червь поглотил последний палец. Человек моргнул. Сукуна ухмыльнулся, на пробу делая рывок, чтобы вырваться, но руки всё ещё оставались крепкими. Ноги — тоже. Не давали сойти с места, сделать лишнее движение. Но это было совершенно, совершенно бесполезно. Не-колдун помрёт, а проклятой энергии Сукуны вполне хватит, чтобы вернуть себе свои силы. И на этот раз — все части. Все двадцать плюс один. Они смотрели друг на друга, осознавая это. — Жалкое создание, — сказал внезапно Тоджи. Шёпот, тихий, последние слова умирающего. Снова кровавый кашель и сиплый вдох, как будто бы последний. — Ты выбрал для себя неудачный сосуд. Что? Сукуна прищурился, собираясь задать вопрос, чтобы понять смысл сей фразы, однако не успел. Крепкая голова нанесла удар в лоб, заставляя удариться затылком, расцвести тёмным кругам перед глазами, поддаваясь боли и дезориентации. Человек встал. Копьё Небес вытащили из живота. А потом проткнули червя через рот, пригвождая точно так же к земле, как секунду назад — самого Сукуну. Жалкое создание. Жалкое создание. Жалкое создание. Это была насмешка. Столь явная провокация, последний плевок в Короля Проклятий — явная сцена его самого, демонстрирующая, что сам он, Рёмен Сукуна, столь же жалкое создание, как и этот червь, наглотавшийся пальцев, да не сумевший этим воспользоваться! Ибо сколько бы пальцев Сукуна ни призывал на поле битвы, поглотить он успел лишь жалкие семь! Ибо как бы ни пытался успеть привязать себя к сосуду, опасаясь впасть в сон печатей, так как чья-то душа внезапно воспротивилась контролю, это не работало! Не могло перевесить плоть целого тела! Если бы Сукуна мог встать, то он мгновенно убил бы мертвеца! Но тело его сосуда всё ещё регенерировало, пытаясь сойтись из двух частей в одно, потому что ранее его почти разрезали напополам. Почти точно так же, как он разрезал техникой Годжо. С чистой яростью Сукуна встретился взглядом с глазами не-колдуна, простого человека, что посмел унизить его подобным образом и теперь избежит возмездия! И встретил в ответ слепую уверенность. Стальную решительность. Нерушимость. То, через что не перебраться, что не разбить и не разрушить, на что он мог только смотреть, завороженный. Сердце Короля Проклятий внезапно дрогнуло. Что-то непонятное разбилось, треснуло, высвободило внутри него что-то дикое и незнакомое. Позабытое. Что-то под названием страх. Он разлился по всем чувствам, оглушая. Пробуждая. Нет. НЕТ! Что происходит? Почему? Рёмен Сукуна никогда не чувствовал страха! Он не может испытывать подобное! Рёмен Сукуне неведомо подобное чувство! Вот только глаза, чёрные и бездонные, глубокие, бесконечные чёрные дыры, продолжали на него смотреть. Нерушимость стояла так крепко, что даже смерть была не страшна. Этого не может быть. Рёмен Сукуна не боялся! Он не испытывал что-то столь чуждое, как страх! Но что тогда треснуло в груди? Что сломалось? Что… уходит? Сила. Сила! Она уходит! Почему?! Что произошло?! Сукуна перевернулся, его глаза лихорадочно опустились вниз, на пресмыкающего червя, которого прямо сейчас он был вынужден изображать, чтобы хотя бы видеть, где и что пошло не так. На этот раз — где и что пошло не так на этот раз? Копьё Небес пригвоздило это жалкое создание, впечатывая в землю, пронзая через рот и не доходя до зада только из-за разной длины существа и орудия. Копьё Небес, что рассеивало проклятую энергию, сомкнутую в существе, которое из-за собственной слабости не могло толком переварить пальцы на достаточном уровне, чтобы заполучить силу, — но держало вместо этого их внутри себя, словно очередная печать, не давая вырваться на свободу. Его, Короля Проклятий, Рёмен Сукуна, силу, рассеивали. — И что с того? — спросил Сукуна, не понимая собственных чувств, которые бесновались как никогда прежде. — Даже если ты можешь это сделать, всё бессмысленно! Стоит мне восстановиться и встать, все твои старания пойдут прахом! «Жалкое создание». Где он просчитался? Что мог упустить, занятый борьбой — до сих пор занятый борьбой — с бывшим хозяином сосуда? С Мегуми? Мышцы ног напряглись. Живот сросся достаточно крепко, чтобы приподнять верхнюю часть тела, а потом выпрямиться. Идти было недалеко. Всего пара шагов, однако Сукуна не видел смысла торопиться — не-колдун пока ещё не умер, а его запасы проклятой энергии стремительно истончались. Стоит им иссякнуть окончательно, как он уйдёт в то единственное, что осталось, то единственное, что не смог призвать сюда, чтобы поглотить и победить окончательно в битве — тело. Тело. Запечатанное, так и тянувшее сознание в принудительный сон. Вот только, опять же, у Зенина Тоджи просто не было времени. И это — теперь — было не тем, что ему могли дать. — До встречи, — плюётся чужой рот, истекая кровью. Чёрные глаза закрываются. Тело, до сего момента едва державшееся на карачках, завалилось вперёд. Рука продолжала держать Копьё Небес. Чужая спина не двигалась. Мертвые не дышат. «До встречи». Интересный выбор последних слов. Сукуна поморщился, вставая на ноги. Было неприятно победить выжиданием, а не силой, однако в конечном итоге именно победа имела смысл — и с самого начала боя мерились они не силой, а именно что выживанием, где на данный момент именно Сукуна дышит и существует. Не Тоджи. Победа и поражение были справедливы. Битва с самого начала имела совсем не те ценности, которые в другом времени искал Король Проклятий. Но это не могло стереть в нём легкое недовольство, что не вышло сразиться с Зенином именно в борьбе сил. Противник был необычен, силён, — заводил на борьбу так, как не заводил даже Годжо Сатору, поэтому его смерть действительно стала разочарованием. Если бы тот ушёл посреди боя, то битву на выживание они временно бы перенесли — но тогда вышло бы сравнить и силу, тем самым сразившись по-настоящему. И именно поэтому вышло довольно разочаровывающе. Смерть человека была бессмысленной, потому что он не смог показать ни полную силу, ни выжить. «Он умер», — ошеломлённо отозвался Мегуми, прекратив борьбу. «Умер-умер-умер-умер-умер-умер-почему он умер?», — зашептало чужое подсознание, замерев. Потому что слаб, хотел бы ответить Сукуна, да не мог. Не-колдун не был слабым, пусть их битва и была короткой, но увиденного вполне хватило, чтобы это понять. Другое дело, что каждому приходилось чем-то жертвовать, чтобы выжить во время боя. Сукуне — контролем над телом и силой, проклятой энергией, чтобы призвать к себе пальцы. Зенину — руками и органами, чтобы эти самые пальцы достать, не дать ему их поглотить. А оттого и вышло разочаровывающе. Кто бы довольствовался битвой, где соперник не уворачивается от ударов, а готов терпеть дыры в теле, лишь бы достать очередной кусок тысячелетнего тела? «Он умер!», — закричал Мегуми. В голосе души слабо присутствовало горе, практически полностью перекрытое непониманием. Ошеломлением. Горечью, которая ещё не могла набрать силу, — и осознанием, что раз Зенин Тоджи умер, а все остальные тоже мертвы, то к пальцам Сукуна может спокойно подойти без препятствий. И никто в этом времени Сукуне более не соперник. Пока что. Первый шаг к червивой твари был лёгким. Второй шаг сделать было почти невозможно. «Не смей! Не подходи! Не дам! Нет! Нет! Нет-нет-нет-нет-НЕТ!!!» — закричал Мегуми, уперевшись всей душой, воспротивившийся. Осознавший, что здесь только они двое — Рёмен Сукуна да Фушигуро Мегуми. — Замолкни, — привычно отмахнулся Сукуна. Потом сплюнул остатки крови в сторону. К счастью, повреждённые органы затягивались. Проклятой энергии было маловато, к тому же она бесконтрольно шла именно на использование обратной техники, однако в этом же была и несомненная польза — не нужно было контролировать всё в добавок к тому, что прямо сейчас не контролировалось. «Заткнись! Не смей! Не дам! Не позволю! Сгинь! Сдохни! Умри! Умри! Умри же ты наконец!», — закричала чужая душа. Сукуна моргнул; потряс головой, словно таким образом собирался вытрясти весь тот звон, что прямо сейчас залез ему в уши, оглушая уже в который раз за последние дни. Хотел было сделать шаг вперёд, да только нога застряла, не подчиняясь. Он дёрнул ногу. И упал. Фушигуро отозвался мгновенным самодовольством, превосходством и злорадством. Рёмен проигнорировал, закатив глаза на детскую выходку, которая не стоила и капли его внимания. Сукуна попытался встать — И НЕ СМОГ. Это оглушило его совершенно внезапно. Непрошенное чувство внезапности, когда нельзя пошевелить хотя бы одной мышцей тела, сосуда, что всё это время подчинялся беспрекословно. «Умри! Умри! Умри!», — смеялась чужая душа, заливаясь злорадным смехом. Сукуна дёрнул плечом — получилось. Подтянул руки, напряг пресс, поднялся на ноги, но упал, почему-то не удержавшись. Перед глазами плыло, сознание снова и снова путалось в разных противоречиях. Король Проклятий внезапно понял, что сознание окончательно утягивается в единственный верный источник безопасности. В тело. Потому что двадцать пальцев не смогли дать возможности привязать себя к телу, а теперь и вовсе рассеивались, запертые в ловушке, под Копьём Небес. А душа Фушигуро Мегуми его выпихивала, внезапно окрепнув и вступив в битву именно тогда, когда он потратил на другую битву все свои и так не большие, после путешествия во времени-то, запасы проклятой энергии. А душа Мегуми смеялась-смеялась-смеялась, почуяв слабость.

— … Тебе есть что сказать?

— Да не. Просто рад, что ты намного более отчаянный, чем я думал. Только и всего.

— Пха. Кто бы говорил.

Рёмен оскалил зубы, легко ослабляя контроль над чужой душой, давая обманчивое пространство, куда можно было бы проскользнуть. Заманил в ловушку, чтобы в следующий миг схватить душу, резко опуская во тьму, — а после вновь выпуская из тьмы наружу, чтобы стиснуть в заранее провальной попытке расплющить. Попытка — провальная. Но — болезненная. Душа закричала, начиная биться в агонии. Контроль ускользнул, выпуская сосуд под полную власть Сукуны, а он не стал зря терять время, нанося удар за ударом, чтобы показать, кто здесь главный и кто должен слушаться. — Бесполезно, — сказал Рёмен, закатив глаза и поднимаясь на ноги. Ошмётки одежды неприятно липли из-за многочисленной крови, но он не обратил на это особого внимания, вместо этого с удовольствием слушая чужие крики боли. Мегуми. Мегуми-Мегуми-Мегуми. Неужели ты снова восстал? Неужели прошлого раза тебе было мало? Неужели ты решил попытаться пойти против него, Короля Проклятий, самого Рёмен Сукуны? Мегуми. Мегуми. Мегуми.

«Благословение»,

— шепчет чужой голос.

Тогда ты уже должен знать, что бывает с теми, кто смеет воспротивиться воле Сукуны. Чужая душа зарыдала в агонии и боли, прячась в защитном инстинкте куда подальше. Попыталась вновь восстать, да только сил уже не было; её омывало кровью и ранами ещё хуже, чем сосуд, которым сейчас полностью управлял Сукуна. Третий шаг дался даже легче, чем первый. Рёмен гордо поднял голову, направляя взгляд к червю. Рука мужчины упала, заметил он краем сознания, впрочем, это не имело никакого значения. Четвёртому шагу не суждено было случиться. Удар пришёлся прямо в грудь, вышибая из лёгких весь воздух. Проклятая энергия вспыхнула, чтобы в мгновение потухнуть, тем самым знаменуя об окончании запасов. Сукуна сплюнул кровь, а потом ещё раз, и снова, потому что органы после удара стали мягче, чем глина, смявшись. В любой другой момент жизни Королю Проклятий сей удар не нанёс бы многого вреда. Или вреда вообще. Прямо сейчас, когда в нём оставалось проклятой энергии не более, чем для того, чтобы не уйти из тела, погрузившись в сон, Рёмен Сукуна оказался как никогда близок к смерти. Пусть и не своей — но сосуда. Ярость наполнила вены, когда он поднял глаза, чтобы увидеть ту помеху, что встала в самый неподходящий момент. В момент, когда до полной победы над Тоджи — над миром, над временем — оставался всего один чёртов шаг. Но взгляд наткнулся только на дикую ухмылку. Он был высок и крепок. Тело без единой раны, но расплывчатое, словно туман, нечёткое, словно бы иллюзия. С короткими волосами и руками, которые даже ещё не сформировались во что-то толковое, там стоял он. Зенин Тоджи. Мёртвый человек. Но живое проклятие. Такое жалкое, такое слабое, только-только сформированное, да и то не до конца — ему нельзя было дать даже самый незначительный уровень, ведь прошло не более, чем минута со смерти не-колдуна. Однако прямо сейчас оно было сильнее Сукуны. Потому что прямо сейчас именно Сукуна был слабее этого ничтожества. Мегуми. Мегуми. Мегуми. Выиграл-таки время для своего непутёвого папаши. Мегуми. Мегуми. Мегуми. А твоя борьба, оказывается, имела какой-то толк. И пусть сейчас ты продолжаешь корчиться в муках, пусть твоё сознание побелело от боли и Рёмен может довольствоваться лишь жалкими криками, это не имело значения. Потому что прямо сейчас он, Король Проклятий, сам Рёмен Сукуна — — проиграл. Но этого просто не может быть. Как ОН мог проиграть? Сукуна всё ещё жив. Он дышит, даже если такому, как ему, необязательно дыхание, чтобы быть живым. Он, Король, не проигрывает — и тем не менее! Как? Почему прямо сейчас он не может победить такое жалкое, такое слабое, такое бесполезное проклятие? Проклятие, чья душа исказилась, но сохранила суть — что при жизни даже проклятой энергии не могло видеть? Отвратительно.

— Ну и ну.

— А ты всё же разнообразием не блещешь, да?

— Знаешь, ты единственный… Кто сюда не вписывается!

Что-то больно кольнуло. Сукуна поморщился, подымая руку, чтобы положить ладонь на грудь. Слегка провёл пальцами, проверяя, не был ли удар слишком силён для рёбер, настолько, чтобы они как-то навредили сердцу, однако всё казалось вполне нормальным. Он снова посмотрел на Тоджи. Проклятие, рождённое от Тоджи и сохранившее хороший слепок его чувств и стремлений, достаточно разумное, чтобы нападать только на самого Сукуну — последнего врага при человеческой жизни. Проклятие оставалось на месте. Часть его руки легла туда, где раньше была человеческая рука, тем самым охраняя Копьё Небес. Пришлось снова сплюнуть кровь, чей цвет был скорее чёрным из-за тьмы перед глазами, чем красным. И… и Сукуна теперь не мог идти вперёд, чтобы забрать свои пальцы. Мысль оглушила. Но — но это было тем, что вышло в конечном итоге. Тоджи умер, но он выжил, и он забрал их, а теперь был готов снова вступить в бой, снова ставя на кон жизнь — или то единственное, что сейчас осталось от этой жизни, — а Сукуна проиграл, и теперь он не просто проиграл, он хоть и выживет, но лишится своей силы. И не просто какой-то части или половины, а практически всей силы лишится, потому что там были все двадцать пальцев. Тринадцать его. И семь от Мегуми. А ещё Сукуну тянет в сон, сильнее и сильнее с каждой бесконечно долгой секундой, пока он смотрит на формирующееся проклятие, а проклятие с этой наглой и откровенно нахальной ухмылкой смотрит на него. План пошёл коту под хвост. Что дальше? Что? Что делать?

— Не я один тут ухмыляюсь вообще-то.

«Заткнись!», — рявкнул Сукуна, мысленно проклиная Годжо, чья ухмылка прямо сейчас легла сверху на проклятие. Ему нужно подумать. Пару секунд, чтобы сориентироваться в происходящем и предпринять нужные шаги, потому что сознание плывёт и плывёт.

— Ждать отсчёта не буду. Я просто прикончу тебя здесь и сейчас!

Нет, если Рёмен Сукуна прикончит его первым! Да. Да, это будет прекрасно: убить Годжо Сатору, пока он ещё не стал Сильнейшим колдуном. Тень развернулась под ногами, принимая тело сосуда, погружая в темноту. Проклятая энергия дрогнула, но подчинилась Сукуне, чтобы перенести с одной территории на другую. Выпустила, стоило лишь потянуть всё так, как ему будет угодно. А перед ним — маленький, такой мелкий и пучеглазый — Годжо. Годжо Сатору. Годжо Сатору, который Сукуне даже до пояса достать не может. И смотрит. Смотрит-смотрит-смотрит своими большими глазами. Как будто бы так и ждёт, чтобы его убили. Размазали по земле кровавыми ошмётками, которые даже за год никто собрать не сможет, настолько они будут мелкими. Чтобы трава стала красной от крови, а земля чёрной, пропитавшись всеми жидкостями тела, чьи конечности разнесёт по всей территории. Да, это будет то ещё прекрасное зрелище. Оно запомнится Сукуне на века, не меньше. Точно также, как и прежняя смерть Годжо, что также была от рук Сукуны. Да. Нет, это не— Это не то, чего он хотел — ведь иначе какой смысл был быть здесь, если умрёт и он, и Годжо? Всё это путешествие во времени было только для того, чтобы существование Годжо и существование Сукуны — одновременное существование в мире — сделало всех сильнее. И проклятий, и колдунов, и даже жалких людишек, которые будут плодить друг друга, но тем лишь сильнее погружая мир в крови. Да, он здесь именно для этого. А потому Годжо должен жить. Они оба должны жить и некоторое время сосуществовать. Тогда проклятая энергия мира сдвинется, расширяя границы. И сила прольётся, выливаясь за края. И настанет поистине величайшая битва, та самая, где в конечном итоге они оба умрут. Потому что только так этот самый дерьмовый мир сможет принести Королю Проклятий хоть какую-то пользу, хоть что-то, что сумеет удовлетворить его. Но почему тогда умирает только Сукуна?

— Чтобы не было никаких недоразумений, скажу прямо. Это ТЫ бросаешь мне вызов.

Мелкий и пучеглазый Годжо Сатору. Он такой слабый — не слабее Сукуны, хотя, наверное, сейчас Сукуна ничего не сможет сделать этому мелкому наглецу, даже если захочет, — и стоит, смотрит, когда надо бежать. Идиот. Ну кто же не бежит от опасности? Кто не боится проклятий? Кто должен беречь свою жизнь, а не стоять в метре от убийцы, рассматривая его всеми Шестью Глазами? А глаза — как само небо. Чистое. Без единого облака. Такие светлые. И смотрят. Смотрят-смотрят-смотрят. Прямо на него, Сукуну, смотрят. Без единой капли страха. Пробирают до самого нутра. Отвратительно так пробирают. Словно бы могут это сделать, хотя на самом деле здесь только один слепец, и это не Сукуна, а сам Годжо. Хотя глаза всё равно продолжают смотреть. Словно бы хоть что-то видят.

— Чтобы не было никаких недоразумений, скажу прямо. Это ТЫ бросаешь мне вызов.

А Сукуна — Король Проклятий, Сильнейший, Рёмен Сукуна — пошевелиться не может. Не потому что план. Не потому что страх. А потому что он, Рёмен Сукуна, слаб. И не имеет значение прошлое, в котором он победил. Не имеет значение нынешнее настоящее, где он может иметь или не иметь силу. Имеет значение лишь то, что будет, потому что именно будущее определяет победителя, а в этом самом будущем — том будущем, в котором Годжо Сатору уже проиграл, но в том, где Сукуна не нашёл себе места по какой-то причине, объяснить которую он сейчас даже самому себе не в силах, — в этом самом будущем, которое сейчас, но которое будет, — вот в этом самом будущем Годжо Сатору победил. Прямо сейчас он победил, и в том самом будущем, что теперь прошлое, которое изменил Сукуна, — он тоже победил. И в будущем, которое Сукуна всем этим жалким людишкам невольно дал, — тоже победит. Потому что несмотря на то, что Годжо Сатору сразился с ним и умер, он всё равно каким-то образом заполучил то, чего хотел. А Рёмен Сукуна убил себя сам. Нет, он жив. Но он уже не победитель. Потому что вот он, Годжо Сатору. Стоит и смотрит своими глазками на него, не двигается с места вообще. В нём ни капли страха, нет опасений, он смотрит на Сукуну так спокойно, словно Король Проклятий — это даже не грязь под ногами или заноза в заднице, а так, что-то настолько мелкое и незначительное, что оно даже внимания его не стоит, а просто стоит перед тем, на что действительно обращён взор Бога в человеческом обличии. Словно его, Рёмен Сукуны, поражение уже давно предрешено. Независимо от того, что он будет делать, как и даже когда.

— Чтобы не было никаких недоразумений, скажу прямо. Это ТЫ бросаешь мне вызов.

Как это произошло? Когда это произошло? Почему он, Король Проклятий, Рёмен Сукуна, проиграл? Где во всём этом смысл? Что пошло не так — и где? Он проиграл. Проиграл. Проиграл. Проиграл. Проиграл, потому что даже когда победил, то не получил того, чего хотел. Проиграл, потому что даже если делал то, что хотел, то в конечном итоге всё равно не получал никакого удовольствия. Проиграл, потому что прямо сейчас он смотрит в эти мерзкие глаза, которые его не боятся, и словно бы видит свою судьбу — ту самую, которую ковал сам, выбивая кровь из врагов, умертвляя всех неугодных и наказывая предателей — ту самую свою судьбу, всю свою жизнь, которая на самом деле оказалась ничем. Бессмысленной. Ничего не значащей. Просто — ничем. И поэтому Сукуна проиграл. И проигрыш этот тоже был предрешён. Предрешён Годжо Сатору. Он увидел это? Увидел в тот самый момент, когда ещё Итадори проглотил палец? Или тогда, когда розоволосый пацан смог сдерживать проклятие внутри себя? Когда Сукуна убил Итадори и потом вернул к жизни? Или когда сменил тело? Когда вызвал его на бой? Когда они встали лицом к лицу, уже не впервые оценивая противника, но впервые действительно думая о том, как убить друг друга? Когда он проиграл? С Мегуми? С Итадори? С запечатыванием? Со сном? Со сделкой? Или тогда, когда стал Королём Проклятий? Когда стал сильнейшим — тогда его судьба была предрешена? Когда родился? Неужели само рождение Рёмен Сукуны, тогда ещё ничтожного младенца, было написано за тысячелетия до сего момента? Он проиграл. Как такое может быть? Победил, но проиграл. Проиграл — и проиграл. Всё. И ничего — потому что ничего не имело смысла. А Годжо смотрит-смотрит. И в них отражается не столько небо, сколько всё. Не столько мир, сколько вселенная. Потому что Годжо Сатору — победитель. Почему? Ведь Сукуна победил тогда…

***

Импульс. Рывок. Попытка схватить — но мимо. Импульс. Рывок. Схватить — нет, мимо. Импульс. Рывок. Но нет возможности схватить. Импульс. Импульс. Рывок. Импульс. Импульс. Схватить. Импульс. Рывок. Попытка схватить — мимо. Рывок. Рывок. Имп- ложный импульс. Импульс. Рывок. Попытка схватить. Импульс. Импульс. Рывок. И — Вдох.

***

Когда Сукуна открывает глаза, то первое, что он видит — — жалкие, испуганные глаза ничтожества. И тем презреннее ничтожество, что это именно его глаза, которые всего-навсего отражаются от зеркала.