Книга: 4 сезона

Уэнсдей Аддамс напряжённо сидела на повидавшем виды сидении дешёвого поезда пока в её голове бушевала беспорядочная буря мыслей, не дававших ей покоя. Радовало хотя бы то, что никого не было рядом. Выносить присутствие случайных попутчиков сейчас хотелось меньше всего. За окном пёстрые цветочные поля сменялись однотонной гладью зелёной травы, следом мелькали кроны многовековых деревьев. Такой пейзаж всегда вызывал в девушке чувство невероятного спокойствия, сравнимого с медитацией. Но сейчас этого не происходило. Ритмичный стук колёс вместо привычного успокоения лишь отмечал течение времени и увеличивал расстояние между ней и той, которую она вновь оставила в Джерико. Она устала. Как же она устала. Устала из-за непрекращающихся дел в Гарварде и бессонных ночей. Хотя за последние пару дней ей всё же удалось поспать больше стандартных пяти часов в объятьях Ларисы. Даже сейчас, сидя в отвратительном пахнущем поезде, Уэнсдей до сих пор ощущала на себе едва уловимый запах её духов — невероятно мягкий и изысканный. И до сих пор чувствовала призрачное прикосновение её рук, обнимающих крепко и уверенно, словно она принадлежала только ей. Но больше всего она устала от противного сдавливающего груза недосказанности на своих плечах. Ей следовало рассказать обо всём Ларисе. Ведь это было совсем не сложно. Слова — это всего лишь слова. Уэнсдей мастерски использовала их всю свою жизнь. Острые, как бритва, прекрасно язвительные, даже смертоносные, когда это было необходимо. Так почему же они подвели её теперь? Она должна была посмотреть в её пронзительные голубые глаза и просто дать ей возможность отреагировать. Но Уэнсдей этого не сделала. Возможно потому, что она сама уже начала считать всю эту затею импульсивной ошибкой. Уэнсдей так привыкла всегда сама принимать решения, что совершенно забыла подумать о главном — а нужно ли это Ларисе? Страх пополз по её венам, как паразит. Она успешно боролась с ним всю свою жизнь, хладнокровно анализируя и бесстрастно разрушая ещё в зародыше. Но сейчас он самовольно поселился в каждой клеточке её тела, и это приводило в настоящее бешенство. Она действительно боялась. Боялась реакции Ларисы. А после услышанного на озере, она стала бояться ещё больше. Уэнсдей глубоко вздохнула и закрыла глаза. Озеро… Какой же прекрасной сказкой были эти два выходных. Только они вдвоём, полностью поглощённые необузданной страстью и совершенно забывшие про мир вокруг. Но теперь пора возвращаться в реальность. Реальность в которой нет Ларисы. Пытаясь хоть как-то упорядочить сумбур в своей голове, Уэнсдей достала из сумки книгу, которую взяла в библиотеке академии по наставлению Ларисы. Библиотека «Невермор»… В своих самых безумных фантазиях она не могла даже представить, что простая поездка за книгами для Гарварда закончится сильнейшим оргазмом около высокой книжной полки. И ей понравилось. Боже, как ей понравилось… Её пальцы беспокойно подёргивались, пока она переворачивала листы «Святой инквизиции», пытаясь сконцентрироваться на напечатанных словах, разбросанным по страницам. Но предложения формировались и распадались на части прежде, чем она успевала уловить их суть. Это было так не похоже на неё — быть такой рассеянной и так сильно переживать. Уэнсдей никогда не была из тех, кто реагировал на отвлекающие факторы. Она всегда на сто процентов отдавалась делу, которым занималась, считая, что происходящее вокруг совершенно не заслуживает её драгоценного внимания. Но когда речь шла о Ларисе, всё было по-другому. Эта женщина научила её любить, желать и страдать от ненависти к себе одновременно. Ведь только ей удавалось одним лишь взглядом разогреть холодные, пустые пространства в сердце Уэнсдей. И что самое ужасное? Она сама позволяла это делать. Позволяла проникать под её кожу, в её разум и в те части её, к которым она никогда никого не подпускала. Уэнсдей вновь глубоко вздохнула и перевела взгляд в окно. Мир вокруг продолжал двигаться и меняться, а она продолжала чувствовать себя застрявшей в своей голове с миллионами не воплотившихся в жизнь сценариев необходимого диалога. Её собственное отражение смотрело на неё из стекла, бледное и растерянное, словно насмехалось над ней же. Ведь холодная и безэмоциональная Уэнсдей Аддамс сейчас превратилось лишь в жалкое подобие себя — нервное и неопределённое. И она ненавидела себя за это. Во фрустрации девушка бросила книгу на столик и потянулась за телефоном. Если бы кто-то сказал ей год назад, что она станет активным пользователем современных технологий, она бы рассмеялась этому человеку в лицо. Но теперь без этого никуда. Уэнсдей сама заварила эту кашу. Её почтовый ящик уже был переполнен: непрочитанные сообщения, вложения, уведомления, запросы, одним словом — гарвардская жизнь, которая ждала за пределами Джерико и требовала пристального внимания. И жизнь, о которой совсем не знала Лариса. Разбирать сейчас почтовый поток Уэнсдей совершенно не хотелось, поэтому она открыла мессенджер. Сообщения от Энид с кучей фотографий из очередной поездки с Аяксом по миру. В этот раз местом назначения оказался Токио. Это неважно. Она потом посмотрит. Следующее сообщение было от мамы, которая радовалась, что наконец-то смогла уговорить Пагсли испытать свою силу. Неожиданно. Но порадуется за него она когда-нибудь потом. Взгляд девушки скользнул к последнему чату с сообщениями. Диего. Ну, конечно. Друг, который, сам того не подозревая, разрушил всё своим глупым и несвоевременным телефонным звонком. Уэнсдей стиснула зубы, когда в её памяти промелькнуло вчерашнее утро. Тот момент. Тот идеальный, хрупкий и восхитительный момент. Лариса смотрела на неё так мягко, открыто, беззащитно. А потом… Резкий и пронзительный звук, моментально убивший всю её готовность и уверенность. Ей хотелось швырнуть этот чёртов телефон через всю комнату, чтобы он разлетелся на тысячу осколков, которые уже не починить. Но Уэнсдей этого не сделала. И теперь она здесь. Одна в этом затхлом поезде, мчащемся прочь от единственного человека, который придавал смысл всей её жизни. С очередным разочарованным вздохом Уэнсдей открыла переписку с Диего. [Я могу поздравить тебя с победой?] Едва ли это можно назвать победой. [Не томи…] [Когда ты вернёшься в Гарвард? Без тебя тут так грустно] Гарвард. Здесь она впервые в жизни почувствовала себя как дома, словно она была в фамильном поместье Аддамсов или в «Невермор». И за это она должна была благодарить Диего. Ведь Лариса была права. Конечно же, она была права. Уэнсдей нужно было открываться людям, впускать их в свой мир, каким бы неестественным это ни казалось. И каким-то невероятным образом Диего превратился в того человека, которому она действительно смогла доверять. [Почему ты молчишь?] [Ты там жива, малявка?] Уэнсдей закатила глаза, но на самом деле в этом не было никакого раздражения. Когда-то это уменьшительно-ласкательное имя бесконечно раздражало её. Она десятки раз поправляла его, говорила, что она не его «малявка» и никому не принадлежит. Но Диего был настойчив. И в какой-то момент она просто перестала спорить. Может быть, потому, что так было проще. Может быть, потому, что в хаосе Гарварда Диего стал для неё чем-то постоянным. Чем-то безопасным. Может быть, потому, что он был одним из немногих людей, которые относились к ней так, словно она не была загадкой, которую нужно разгадывать. Или, может быть, потому, что всё это она хотела получать от Ларисы. Но не могла. [Или ты всё-таки позволила одной высокой, ужасающе красивой блондинке поглотить тебя целиком?] Уэнсдей ухмыльнулась. Диего был единственным, кто знал про их с Ларисой отношения и никогда не упускал возможности пошутить о том, насколько она от неё зависела. Девушка его совсем за это не осуждала. Ведь, к сожалению или к счастью, это была правда. [Послушай, я не знаю, что такого сделал, что ты так игнорируешь меня. Но чтобы я не сделал, мне очень жаль. Очень-очень жаль] [Ты не отвечаешь на мои сообщения, так что я полагаю, что это означает одно из двух: ты в данный момент мысленно меня за что-то убиваешь и планируешь, как спрятать моё тело. Или второй вариант: ты избегаешь меня, потому что что-то случилось, и ты не хочешь об этом говорить] [Если это первый вариант, то я бы предпочёл что-нибудь поэтичное. Возможно трагическое падение с часовой башни? Позволь мне уйти красиво. Если это второй вариант, просто ответь, и я не буду тебе докучать] Решив, что описывать в сообщениях страшный шторм в своей голове было бессмысленно, она зашла в сохранённые контакты и нажала на номер Диего. Лишь с ним она сейчас могла говорить. — Уэнсдей, наконец-то! Я уже начал думать, что ты умерла, — после первого же гудка в трубке раздался тёплый и дразнящий голос. — Тогда бы мой призрак уже преследовал тебя, — в привычной саркастической манере ответила девушка. — Это было бы не так уж плохо. Из тебя бы получился крутой полтергейст, — засмеялся мексиканец. — Боюсь, я сейчас совсем не в настроении пугать кого-то, — произнесла Уэнсдей, задумчиво водя пальцами по окну. — Неужели он всё-таки не согласился? Мы же всё продумали, — с горечью в голосе пробормотал Диего. — На удивление — он согласился, — тихо ответила девушка. — Да! Я же тебе говорил, что наши расчёты не оставят ему выбора! — пропищал парень, но потом серьёзным голосом продолжил, — но почему ты так равнодушно об этом говоришь? Уэнсдей не знала, что ему ответить. А точнее, она знала. Но ей было так стыдно озвучивать вслух свои страхи. — Только не говори, что ты ей ничего не сказала? — теперь в голосе Диего слышалось разочарование. Девушка напряглась. Он всегда слишком легко мог видеть её насквозь. Диего ждал, пока противная тишина висела между ними. И, наконец, Уэнсдей не выдержала. — Я не смогла, — она провела рукой по волосам, — всё это… Очень сложно. Я… — девушка так и не смогла закончить предложение. — И сколько ещё ты собираешься тянуть? — голос Диего стал серьёзнее, — ты вообще понимаешь, что потом всё может стать только хуже? — Я всё понимаю, — грубо ответила Уэнсдей. Ей совершенно не нравилось, когда люди озвучивали и без того очевидные вещи, — мне просто нужно время. — Мне кажется, времени было предостаточно. Неужели не нашлось пары минут, чтобы рассказать ей обо всём? — голос парня стал тише и спокойнее. — Не нашлось, — девушка начала нервно водить рукой по своим джинсам. Джинсам, которые ей купила Лариса. И которые ей пришлось надеть, потому что вся её одежда пропахла костром после поездки на озеро. Уже там она была готова к разговору. Но после слов Ларисы о том, что она была счастлива от того, как всё обстояло сейчас, Уэнсдей действительно боялась разрушить это хрупкое состояние своими признаниями. — Я просто не понимаю, кому ты делаешь лучше своим молчанием? Если ей это не понравится, то значит, она не твоя половинка, и тема закрыта. Зачем ты занимаешься мазохизмом? — во фрустрации бросил мексиканец. — Диего, не усложняй и без того сложную ситуацию, — тихо произнесла Уэнсдей, хотя внутри она кричала. — Это я усложняю? А кто после рюмки крепкой текилы начинает заводить песнь про то, что устал так жить? Что надо что-то менять? Ты снова слишком много думаешь. Просто скажи ей. Позвони. Я не знаю. Сделай что-то, в конце концов! Уэнсдей закрыла глаза. Он был таким уверенным. Ведь не ему приходилось разбирать запутанный клубок у неё в груди и превращать его во что-то связное. Он был не тем, кому пришлось бы столкнуться с реакцией Ларисы Уимс. — Она сказала, что счастлива! — громко произнесла девушка уже не в силах сдерживаться, — сейчас счастлива… Я боюсь, что если… — Уэнсдей не смогла договорить. И в этом не было необходимости. Диего и так всё понимал. — Ты же знаешь, как бы всё не повернулось, я всегда буду рядом со своей малявкой? — в голосе парня появились весёлые нотки. — Я знаю, — и девушка действительно это чувствовала. — Ладно. Что насчёт моего предложения? По поводу него ты хотя бы подумала? Я отправил тебе на почту небольшой спойлер. Его предложение. На самом деле Уэнсдей даже не думала об этом. А после всего, что ей рассказала Лариса, она вообще сомневалась, что это хорошая идея. — Сейчас посмотрю, — ответила девушка и, открыв почту, сразу же наткнулась на серию фотографий. Её губы дрогнули. Она была не в настроении улыбаться. Но она улыбалась. Потому что то, что она увидела, было просто прекрасно. И, не смотря на слова Ларисы, она точно согласится на эту авантюру. — Я согласна, — уверенно ответила Уэнсдей, поднося трубку к уху. — Боже! Ты сделала мой день, ты точно не пожалеешь об этом, — в трубке прозвучал восторженный визг, похожий на Энид. — Ты слишком драматизируешь, — засмеялась она в ответ. — И это говорит девушка, которая буквально всё свободное время пишет об убийствах и экзистенциальном отчаянии? Внезапно мысли Уэнсдей остановились, и она посмотрела на брошенную на столик книгу. Ответ же лежал на поверхности. Она до сих пор не научилась выворачивать свою душу наизнанку другим людям. Даже Ларисе. Даже после всего, что между ними было. Но она же может об этом написать. Как написала когда-то и о своих сомнениях, муках совести и целительной силе прощения. — Знаешь, у меня появилась гениальная идея, — Уэнсдей без всяких прелюдий скинула разговор с Диего и потянулась в сумку за своим блокнотом и ручкой. Она посмотрела в окно, за которым из-за горизонта ярко светило солнце. И наконец на лице девушки появилась искренняя улыбка. Её пальцы уже уверенно начали выводить на бумаге всё то, что так сложно было произнести вслух. «Я столько раз пыталась начать этот разговор, но у меня не получалось. Мне всегда было трудно говорить тебе лично о своих чувствах, поэтому я решила, что письмо будет лучшим вариантом, учитывая, что именно оно нас свело снова и послужило причиной нашей разлуки…»

***

Лариса Уимс лениво откинулась на спинку мягкого кресла, держа в руке бокал с красным вином, аромат которого наполнял воздух в спальне чем-то густым и сладким. Сделав небольшой глоток, женщина почувствовала, как тепло напитка приятно разливается по груди, но оно не шло ни в какое сравнение с тем теплом, которое она всё ещё ощущала на своей коже от прикосновений горячих губ и нежных рук Уэнсдей. Два дня. Сорок восемь часов. Две тысячи восемьсот восемьдесят минут долгожданной близости и абсолютного счастья. Это всё, что у них было, но этого было достаточно, чтобы наполнить Ларису. С улыбкой она вновь поднесла бокал к губам. Даже сейчас, сидя в одиночестве, женщина чувствовала себя живой. По-настоящему живой. После каждого приезда Уэнсдей она словно подключалась к источнику безграничной силы, перезаряжаясь на несколько дней вперёд. Даже понедельничная суета в «Невермор» нисколько не смогла омрачить её настроение. То количество энергии, которое сейчас было в ней, можно было разве что сравнить с той девушкой, которая каждое утро смотрела на неё с фотографии на будуарном столике с парфюмерией. Ей было восемнадцать лет. Столько же, сколько сейчас Уэнсдей. Девушка на фотографии смотрела на мир с лучезарной улыбкой и широко раскрытыми глазами. И этой девушке только предстояло узнать об ответственности, чувстве долга и выборе, который в итоге определит всю её жизнь. Лариса мечтательно улыбнулась и взяла в руки рамку с юной версией себя, мысленно возвращаясь в прошлое. То лето. Та жара. То время, когда любовь была чем-то простым, когда её сердце ещё не знало боли утраты, когда она только начинала понимать, что значит по-настоящему желать кого-то. И те рыжие волосы, которые своим огнём затмевали солнце. Амели. Молодая француженка приехала в «Невермор» в качестве психолога-стажёра со студентами из парижской академии «Роуз руж» в рамках первой программы по обмену. Лариса же вновь оказалась в родных стенах по приглашению тогдашнего директора «Невермор». Она только закончила первый курс Оксфорда и с радостью согласилась поделиться своим опытом изучения английской литературы с французскими студентами. В тот августовский день жара казалась невыносимой, воздух был наполнен запахом горячей земли и листьев. Первую половину дня она провела в аудитории за чтением «Волн» Вирджинии Вулф студентам, после чего, взяв большой альбом и акварельные краски, Лариса удобно устроилась в тени высокого дерева, готовясь запечатлеть вечерний закат. Но в тот момент, когда она подняла кисть над бумагой, закат сразу же был забыт. Лариса увидела её. Она сидела под деревом напротив, поджав под себя ноги, и с увлечением читала какую-то книгу. Лариса даже не осознавала, что начала её рисовать, пока контуры лица не обрели форму на бумаге. То, как она заправляла прядь волос за ухо. То, как её рыжие волосы вспыхивали в угасающем свете дня. То, как она сосредоточенно хмурила брови. То, как изгибались её губы, когда она переворачивала страницу. Ларисе следовало отвести взгляд. Следовало остановиться. Но она этого не сделала. И девушка это заметила. Лариса до сих пор помнила тот момент, когда их взгляды встретились. Как медленно изогнулись её губы в понимающей улыбке, когда она встала и с непринуждённой уверенностью направилась к ней. К тому времени, когда Лариса поняла, что происходит, было уже слишком поздно прятаться. — Ты должна была сказать мне, что я твоя муза, — дразнящим голосом с французским акцентом произнесла девушка, от чего у Ларисы по спине пробежали мурашки. Ещё никогда в своей жизни она не была так взволнована и смущена. Из её уст вырвались извинения — что-то о творческом порыве, о том, что она потеряла себя в моменте и о том, что она не хотела вторгаться в личное пространство. Но девушка лишь рассмеялась мелодичным смехом и, немного наклонившись, начала внимательно разглядывать свой портрет. — Это прекрасно, — пробормотала она, — кстати, меня зовут Амели, — и с этими словами она бросила книгу на траву и села рядом. — А какое имя у такой талантливой и невероятно красивой художницы? Лариса смущённо опустила взгляд, чувствуя как щёки начали заливаться румянцем. И в этот момент глаза её зацепились за обложку книги. Маркиз де Сад «120 дней Содома». Теперь она была уверена, что её лицо стало близнецом самого красного и спелого помидора. — Лариса, — ответила она и почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло… Той же ночью они оказались вдвоём под тем же деревом, но уже с бутылкой французского вина. Как Амели тайком провезла его в «Невермор», было тайной, которую Лариса так и не разгадала. Но это было не главное. Главным было то, как француженка на неё смотрела. — Ты самая красивая девушка, которую я видела в своей жизни, — с улыбкой пробормотала она, не отводя своих зелёных глаз. Когда Лариса ощутила губы Амели на своих, весь её мир перевернулся. Она никогда раньше не целовала девушек. Ведь её единственная и безответная любовь в лице Мортиши ей отказала. А парни… Несколько раз она их целовала. И то только из-за спортивного интереса. Это никогда ничего не значило. Но поцелуй с Амели… Он был чем-то невероятно космическим. Поначалу неуклюжим — Лариса слишком нервничала, была неуверенна. Но Амели точно знала, что делала. То, как она держала лицо Ларисы своими ладонями, то как её пальцы скользили по светлым локонам, то, как она углубила поцелуй. И этого поцелуя хватило, чтобы навсегда изменить всё, что Лариса думала о себе. В ту звёздную ночь она точно поняла, что её самой большой слабостью всегда будут женщины с мягкими горячими губами и уверенными нежными руками. И она никогда не будет им сопротивляться… Лариса открыла глаза, медленно возвращаясь в настоящее. Амели всё ещё была в её жизни, а их отношения давно превратились в тёплую дружбу. Сейчас француженка жила в Париже, по-прежнему пила вино, как воду, и по-прежнему разбивала сердца, меняя женщин по несколько раз в год, словно обязательства были ниже её достоинства. Лариса никогда не осуждала её за это. Некоторым людям просто было не суждено принадлежать кому-то. А сама Лариса? Она тоже никогда не хотела принадлежать кому-то. До появления в её жизни Уэнсдей. Её величайшей слабости. И её величайшей погибели. Резкая, своенравная, ненасытная, но, в то же время, мягкая, покорная и заботливая девушка, которая ворвалась в её жизнь, с лёгкостью разрушив все стены, которые она возводила годами. Лариса поставила фотографию обратно на столик и улыбнулась. Прошлое было прекрасным. Но у неё теперь есть настоящее, намного прекраснее, и оно полностью принадлежало ей. Да, пусть она больше не та молодая наивная девушка. Теперь она другая. Но эта версия Ларисы, похоже, нравится Уэнсдей больше. Ведь она сама с полной серьёзностью заявила об этом, когда разглядывала фотографию. И женщина на самом деле чувствовала это по тому, как Уэнсдей боготворила каждую морщинку на её лице, каждое несовершенство, каждую часть её, которую время предательски изменило. Лариса провела рукой по лёгкой болезненности на нижней губе — едва заметное жжение, оставшееся от вчерашних поцелуев девушки и её любимых прикусов. Но ей было можно. Уэнсдей можно было всё. Вспоминая свои ощущения, Лариса могла точно сказать, что вчера она чувствовала себя во много раз счастливее, чем в тот первый раз с Амели. Или это всё потому, что с возрастом многое ощущается ярче и острее? Она не знала ответа на этот вопрос. Она знала лишь одно, что хочет насколько это возможно продлить вновь появившееся счастье в своей жизни. Счастье, которое дарила ей Уэнсдей. Пусть это случалось так редко, но от того становилось намного ценнее. Лариса посмотрела на лежащий на будуарном столике телефон в ожидании звонка, который до сих пор так и не прозвучал. Или сообщения, которое до сих пор так и не пришло. Уэнсдей обещала дать ей знать, когда приедет в Гарвард, но часы тянулись в долгом молчании. Может быть, она была чем-то занята. Возможно, она была чем-то увлечена. Или просто забыла. Женщина сделала ещё один глоток вина, запивая подступающую горечь. Она не имела права ничего ожидать. И тем более требовать. Уэнсдей была ещё так молода. У неё была своя жизнь, свой мир, который не вращался только вокруг Ларисы Уимс. И всё же… Какая-то часть Ларисы уже тосковала по звуку её голоса. И по её сладкому запаху. Уэнсдей напишет. Она обязательно ей напишет. Приободрив себя этими мыслями, Лариса вышла на небольшой балкончик. Её босые ноги коснулись холодного камня, и она сразу же ощутила ночную прохладу. Женщина глубоко вдохнула, наполняя лёгкие свежим ночным воздухом, смешанным с отдаленным запахом дождя и сосен. Медленно выдохнув, она наблюдала, как пар от её дыхания растворяется в темноте. Над ней простиралось широкое и бесконечное небо — огромный тёмно-синий холст, усеянный звёздами, которые блестели, словно отполированные осколки стекла. Лариса запрокинула голову и внимательно посмотрела на них. Некоторые из них слабо пульсировали, их свет мерцал, в то время как другие горели с неизменной яркостью. На её губах появилась улыбка. Звёзды не переставали существовать просто потому, что когда-то она решила не обращать на них внимания. Они всегда неизменно ждали, когда Лариса их снова заметит. И благодаря Уэнсдей она их увидела вновь. Продолжая улыбаться, женщина вернулась в спальню, где её сразу же окутало тепло и запах чего-то до боли знакомого. Она посмотрела на софу, на подлокотнике которой небрежно лежала чёрная футболка. Футболка Уэнсдей. Лариса колебалась, её пальцы судорожно сжимались, прежде чем она, наконец, потянулась к ней. Ткань была мягкой, слегка потёртой, но главное — она принадлежала Уэнсдей. Женщина почти инстинктивно поднесла её ближе и, закрыв глаза, глубоко вдохнула. Насыщенный, дымчатый запах костра намертво вплёлся в нити хлопка, наотрез отказываясь уступать первенство другому, более сладкому и тонкому аромату — ванили. Эти запахи были словно двумя призраками, возвращавшими её к воспоминаниям о прекрасных выходных — о потрескивающем в темноте пламени, о тихих разговорах, о том, как Уэнсдей бросала в костёр очередную ветку. Пальцы Ларисы крепче сжали футболку, и по груди разлилось приятное тепло. Её губы слегка приоткрылись, и она тихо, почти раздражённо вздохнула. — Ты ведёшь себя нелепо, — пробормотала она себе под нос, качая головой, словно это могло бы избавить её от внезапного приступа сентиментальности. Но прежде чем Лариса успела одуматься, она уже расстёгивала пуговицы на блузке и молнию на юбке, в которых сегодня привычно была в «Невермор». И натянула на себя футболку Уэнсдей. Она была слишком тесной и едва доходила до бёдер, а рукава неудобно обтягивали широкие плечи. Это было глупо. Даже по-детски. Но в этот момент Ларисе было всё равно. Она просто хотела почувствовать себя ближе к ней. Боже, когда она стала такой? Тихо рассмеявшись, женщина снова покачала головой и потянулась за наполовину наполненным бокалом красного вина на столике. Сделав глоток, она чувствовала, что совершенно не хочет спать. Она совсем не устала. И внезапно безумная мысль пришла в её голову. Она не делала этого уже десятки лет. Но никогда же не поздно снова начать? Ведь у желаний нет сроков годности. А сейчас Лариса безумно желала, почувствовав незримое присутствие давно забытого друга — вдохновения, едва уловимо шептавшего ей на ухо — давай, ты сможешь, раз так сильно этого хочешь. Тепло от алкоголя разливалось внутри, пока она шла по тускло освещённому коридору своей квартиры, бесшумно ступая по полированному дереву и держа в одной руке бокал, а в другой телефон. Зайдя в свой кабинет, Лариса с тихим звоном поставила пустой бокал на рабочий стол, который сейчас превратился в кровать для Пончика, и с улыбкой подошла к массивному книжному шкафу. Но она искала не книгу. Она искала кое-что другое. То, от чего давно сама же отказалась. Её пальцы скользнули по корешкам книг в кожаных переплётах, которые она читала сотни раз, прежде чем потянуться наверх — к полке, к которой не прикасалась десятилетиями. Потрёпанная коробка, покрытая тонким слоем пыли, всё также лежала здесь. Лариса уверенно взяла её в руки. Коробка оказалась тяжелее, чем она помнила, и стала словно напоминанием о тяжести прошедших лет. Она медленно провела пальцами по крышке, прежде чем поднять её и погрузиться в давно забытый мир. Запах состарившегося дерева и краски сразу же ударил в нос. Внутри, среди высохших тюбиков с акрилом и масла, лежали потёртые кисти и стопки старых, неиспользованных холстов — забытые реликвии того времени, когда она позволяла себе заниматься искусством. Лариса прикоснулась к шероховатой поверхности холста и улыбнулась. Сколько времени прошло с тех пор, когда она в последний раз брала в руки карандаш с желанием рисовать, а не исправлять ошибки в эссе студентов? Слишком много. В последний раз она рисовала, когда была молода. Молода и влюблена в идею запечатлевать мимолетные мгновения красоты на бумаге. А потом… Потом она стала директором «Невермор». И вот, спустя столько лет, Лариса вновь готова раствориться в танце движений кистей и цвета. Она начала выкладывать содержимое коробки на рабочий стол. На стол, на котором она даже никогда не рисовала. Всё, что она за ним делала, это просматривала непрекращающийся поток рабочей почты, бюрократическую чепуху и планы для утомительных совещаний с преподавателями. Но только не сегодня. Сегодня на нём появится что-то живое и по-настоящему имеющее смысл. Лариса немного отодвинула Пончика на край стола, освобождая больше места. Он недовольно мяукнул, но пергруппировавшись, начал внимательно наблюдать за необычным процессом. Старые краски, всё такие же яркие, но слегка затвердевшие по краям. Кисти с жёсткой щетиной, но их ещё можно спасти. Карандаши, от некоторых остались только огрызки. И главное — нетронутые и ждущие своего часа холсты. — Пончик, ты готов прикоснуться к прекрасному? — женщина нежно провела самой мягкой кисточкой по носу кота, который сразу же принялся её облизывать. Лариса лишь улыбнулась и отдала ему на растерзание кисть. Сев в кресло, она внимательно осмотрела стол. Слева от неё стоял небольшой горшок с кофейным деревом. Когда-то, в очередной раз поливая цветы в съёмной квартире Уэнсдей, Лариса решила забрать его домой. Очередной сентиментальный порыв. Но растению, похоже, очень понравилось в её кабинете, его листья стали намного больше и ярче. Как символично. Справа от неё устроился Пончик, яро вгрызающийся в кисточку. Но главное было перед ней — чистый холст. Не хватало единственной детали. Музыки. Музыки, которая теперь всегда ассоциировалась с Уэнсдей. Взяв свой телефон, Лариса открыла плейлист, собранный из всех песен, которые звучали на виниловом проигрывателе во время их редких встреч. Она нажала на кнопку воспроизведения, и тихое звучание знакомой мелодии наполнило кабинет, погружая её в сладкие воспоминания. Почти машинально Лариса открыла верхний ящик стола, чтобы вытащить очки. Она боролась с потребностью в них до последнего, упрямо отказываясь признавать, что её некогда острое зрение с возрастом стало не к чёрту. Уэнсдей даже поддразнила её по этому поводу по дороге на озеро. Тогда Лариса, конечно, этого не признала, но теперь, сидя в безопасности своего кабинета, она смиренно открыла футляр и провела пальцами по тонкой металлической оправе. Уэнсдей была права. Даже у непобедимой Ларисы Уимс есть уязвимости смертных. Но она никогда не признается ей в этом. С привычной лёгкостью дужки скользнули по её ушам, а линзы удобно расположились на переносице. Мир мгновенно стал чётче — края холста приобрели контрастность, а надписи на тюбиках стали читабельными. Вот теперь Лариса точно готова вернуться в мир искусства. Она медленно провела рукой по чистому холсту перед собой. Сколько холстов она изрисовала образами Амели в свои восемнадцать лет? Она не может даже сосчитать. Все стены её комнаты были увешаны портретами рыжей француженки, которая когда-то была её музой. Но сегодня это будет не Амели. Сегодня она нарисует ту, которая вновь подарила ей крылья и открыла глаза на всё прекрасное, что всегда было в этом мире. Потянувшись за любимой кисточкой, деревянная ручка которой была ярче радуги, Лариса вспомнила про важную деталь для рисования красками. Открыв нижний ящик стола, в котором лежали несколько небольших бутылок с водой, она открыла одну, пытаясь сообразить, во что налить воду. Нет, она не пойдёт за баночкой на кухню. Слишком хрупкая эта вещь вдохновение, и обустраивать себе идеальную атмосферу для рисования не было ни времени, ни желания. Вылив половину бутылки в пустой бокал от вина, Лариса выдавила на деревянную палитру краску и, смочив водой кисточку, она обмакнула тонкий кончик в чёрную акриловую лужицу. Завтра она, возможно, пожалеет об этой бессонной ночи. Но завтра не имело никакого значения. Ведь только сегодня имеет значение. А сегодня она будет рисовать. Её пальцы немного дрогнули, когда она прикоснулась кистью к холсту, на котором скоро должен появиться знакомый силуэт. Силуэт, который навечно отпечатался в её памяти. Её Уэнсдей. Девушка так глубоко запечатлелась в её сознании, что ей не нужны были ни фотографии, ни наброски, ничего, кроме собственных воспоминаний. Первые мазки были медленными, неуверенными, словно она проверяла мышечную память. Но вскоре ритм вернулся. Удивительно, что спустя столько лет ощущение казалось таким привычным, словно Лариса никогда и не переставала рисовать. Она поправила очки и выдавила на палитру ещё одну полоску краски цвета слоновой кости. Тот факт, что краски не засохли и не превратились в бесполезные цветные кирпичики, сам по себе был маленьким чудом. Возможно, погребённые под слоями пыли и забвения, они просто ждали, как и звёзды, когда их снова заметят. И теперь плавными и уверенными мазками она дарила им вторую жизнь. Мир за пределами кабинета исчез. Ничто не имело значения кроме Уэнсдей, которая оживала на холсте. Она была не такой, какой её привыкли видеть окружающие — холодной и неприступной. Нет. Здесь она была такой, какой её видела Лариса. Женщина медленно выдохнула, снова проводя кистью по холсту, затемняя тени под этими невероятными глазами. Боже, эти глаза. Сколько раз они выбивали Ларису из колеи? Сколько раз они срывали с неё тщательно продуманную маску, оставляя её обнажённой, беззащитной и уязвимой? Сколько раз она терялась в пугающем чувстве, что Уэнсдей знает её — по-настоящему знает её — так, как никто другой никогда не знал? Это пугало Ларису. И всё же она не хотела отводить взгляд. Ведь теперь на этом холсте эти глаза не были ни холодными, ни расчётливыми. Нет, глаза, смотревшие на неё в ответ, были тёплыми. Нежными. И в уголках губ улыбка — маленькая, личная, которая появлялась только тогда, когда девушка ослабляла бдительность. Лариса сглотнула. Она не хочет даже думать, улыбается ли Уэнсдей так другим. Своим однокурсникам в Гарварде, своему другу и всему остальному мирку, который был у неё за пределами Джерико. За пределами Ларисы. Нет. Она не будет об этом думать. Потому что здесь, на этом холсте, эта улыбка принадлежала только ей. Как же она в неё влюблена. Глубоко. Безвозвратно. И всё же Лариса никогда не говорила об этом вслух. Потому что, как бы сильно она не желала, как бы отчаянно не хотела, чтобы Уэнсдей всегда была рядом с ней, чтобы защищать её, прижимать к себе, любить её, Лариса по печальному опыту знала, что всё имеет свой конец. Она всю жизнь учила себя, что вожделение бессмысленно, что неконтролируемые желания ведут лишь к разочарованию, что любовь — настоящая любовь — не для неё. И всё же она сидела в футболке Уэнсдей, от которой всё ещё исходил узнаваемый запах костра и ванили, окутывавший её словно объятия. И этого было достаточно. Потому что здесь, в тихом убежище своего кабинета, в одиночестве красок и воспоминаний, Уэнсдей всегда с ней. И в этот момент телефон Ларисы запищал. Она потянулась за ним и, как только увидела имя на экране, у неё потеплело на душе. Уэнсдей.