Свобода на крови

- Девочка моя, вы проспали даже обеденный час, - привечала нянюшка Фурину по утру. «По утру» было лишь по мнению самой Фурины, что была так вымотана дорогой и причитавшейся к ней цельной неделе в столице, что вчера едва стоило её белокурой головке коснуться подушки – как она немедленно уснула, и проспала возмутительно долго. К счастью, ей некуда было торопиться. Здесь всё принадлежало исключительно ей: и нежно-голубые в мелкую гусиную лапку стены, и тяжёлый плетёный ковёр под ногами, и простая угловая полочка с образком девы Марии, и окна, стыдливо прикрывшиеся тяжёлой серой портьерой и прозрачно-ледяной газовой вуалью поверх, и широкая кровать с витым деревянным изголовьем, и постельное бельё, пахнущее кисловатым щёлоком и цветами, аромат которых навсегда связался в мыслях Фурины с домом… Не грохотали под окнами экипажи и не кричали развозчики, не чертился коридор широкими и тяжёлыми судейскими шагами, не вздрагивала рядом беззаветно любимая сестра – и оттого спаленка, всегда казавшаяся Фурине небольшой, показалась в это пробуждение ей просторной и свободной. Едва открыв глаза, она долго ещё не желала вставать, широко потягиваясь, вытянув из-под тяжёлого одеяла аккуратную щиколотку, на которой покоился кружевной край ночной сорочки, раскинув в сторону руки, сжав пальцы в кулачки – как бы ни было прекрасно в городе, насколько же лучше было дома! Здесь никто не смел торопить её, кроме неё самой – и, наполненная лёгкостью и ленностью, сегодня Фурина не желала торопиться. Неспешно расчесав волосы и уложив локоны в изящную причёску, перебрав с пяток летних платьев и с трудом выбрав одно из них – бледно-синее, в белый пуговичный горох, с косыми подшитыми к поясу подъюбниками – она наконец-то соизволила покинуть свою опочивальню. - И что же, совсем ничего не осталось? – опечаленно поинтересовалась она у Эгерии, мягко потрепавшей её по щеке в ответ. Могла ли она, любящее сердце, не приберечь лакомый кусочек для своей девочки? Как бы ни настаивала госпожа, украдкой Эгерия проносила до Фурины хотя бы немного выпечки или прохладного сытного, если та пропускала приём пищи – тонкая и звонкая, до прозрачного бледная с аристократично сияющими глазами Фурина вызывала зависть у каждой девушки, что видела её, но у нянюшки вызывала лишь приступы заботы и рвение передать ей хотя бы ломтик свежего яблочного пирога. А лучше, как сегодня – квадратик пышновзбитого омлета, любимого завтрака господина де Фонтейна, который и холодным был ничуть не хуже, чем едва приготовленный. Поманив Фурину за собой, Эгерия просеменила на кухню, где, усадив маленькую хозяйку за стол, немедленно подала ей оставшиеся кушанья и села рядом, подперев щёку рукой. Они обе прекрасно знали, что такой короткий обед всегда оказывается самым долгим: Фурина, хоть и отличалась нелюбовью к ранним подъёмам без крайней нужды, не просыпала обедов в обычные дни, а ежели такое случалось, то этому всегда была причина, о которой она во всех красках поведает нянюшке, закадычной своей подруге и хранительнице всех девичьих секретов… Фурина желала рассказать ей обо всём немедленно: и о том, как шумна столица, и о том, какие платья там носят сейчас; и как поживает Фокалорс, и как выглядит её квартира, в которой непременно после размаха Мермонии Холл болит голова от тесноты и темноты; и сколько всего она успела увидеть, услышать, узнать… Эгерия не перебивала её, позволяя звонкому голоску взлетать под самый потолок маленькой кухни, и только иногда грозила пальцем: «не стоит продолжать рассказ, если вы ещё не закончили с кусочком омлета», «не глотайте так резко, жуйте, как следует»… Она и сама тянулась к этим беседам, долгим, взбалмошным – Фурина доверяла ей гораздо больше, чем просто всё, и эта её детская непосредственность, умноженная на жажду познания мира, с лихвой замещали Эгерии собственные путешествия и впечатления. Она знала обеих сестёр де Фонтейн с того момента, как первая из них была только неразумным кульком, верещала в колыбели и тянула к ней красные, пухлые кулачки. С тех пор Эгерия, выписанная господином де Фонтейном за достойное жалование, не покидала Мермонии Холл, и жизнь её стала жизнью Фурины и Фокалорс. Она проводила с девочками гораздо больше времени, чем их мать – с ней они делали свои первые шаги и читали свои первые буквы, с ней они делились своими первыми победами и первыми кошмарными снами, у неё на руках переживали первые простуды и лихорадки, и ей на ушко рассказывали, краснея, о первых влюблённостях. Как быстро выросли они, как быстро перестали быть девочками, превратились в статных девушек, самостоятельных и взрослых! Фокалорс, как старшая, упорхнула прочь первой – и теперь, слушая болтовню Фурины, Эгерия прекрасно понимала, что вскоре расправит крылья и она… Как пусто станет в поместье без них обеих, как горько будет, когда не для кого будет припрятать кекс с изюмом, когда никто не будет ночами шлёпать босыми ногами по коридору, чтобы посмотреть на луну или выбежать в сад за первой раскрывшейся розой! Всё, что останется ей – дожить свой век в надежде, что её девочки не забудут старую Эгерию, что будут писать ей письма из столицы, рассказывать о своей жизни… О том, что одна из них вновь наймёт её, уже для своих детей, она не могла и помыслить: уже сейчас Эгерия была далеко не молода, и вряд ли в её сморщенном лице юные леди увидят достойную гувернантку для своих отпрысков. От мыслей об этом на глаза её навернулись слёзы – не от жалости к себе, а лишь от того, как быстро растут дети, от того, как быстро летит время, и как счастливы и самостоятельны будут её пташки в будущем. - Ты что же, плачешь? – Фурина, отвлёкшись на минуту от омлета и от повествований о городском судье перевела взгляд на няню, и та поспешно промакнула глаза манжетой. – Что ты! Не думай даже и беспокоиться о Фокалорс, она счастлива, и сэр Нёвилетт ни пальцем, ни словом не смеет тронуть её, настолько преданна любовь его! От этих слов соли в глазах Эгерии стало лишь больше: как прекрасно, что Фокалорс действительно счастлива там, так далеко от дома и от семьи, сколько же силы в этой хрупкой, прекрасной девушке, что и в столице она нашла своё счастье, а не разочарование! Всплеснув руками, Фурина вскочила со своего места, заключая острые плечи Эгерии в кольце рук, и та, позволив себе единственно-долгий выдох, поспешно отстранилась: - Не хватало ещё, чтобы вы запятнали платье моим счастьем, счастье моё, - выдержка позволила ей усмирить поток собственной души. Всплакнуть, тихонько, беззвучно, она сможет в своей каморке многим позже, а сейчас ей хотелось слушать как можно дольше обо всём, что было на сердце у Фурины – и та продолжала говорить, не забывая смеяться и ужасаться, щедро делясь подробностями своей жизни. Эгерия впитывала каждое слово её о городе, о прогулках, о сияющих шпилях, о запутанных парковых дорожках, о приглашении, что она получила, и о надеждах, которые на него возлагала… Водя по практически пустому уже блюду вилочкой с вензелями, Фурина вскинула блестяще-голубой взгляд на Эгерию: - Как бы я хотела, чтобы отец меня отпустил! Думаешь, он может принять такое решение? – и, едва поколебавшись, Эгерия медленно кивнула ей: - Дитя моё, ваш отец – благоразумный человек, и не станет лишать вас свободы… Дождитесь ответа его, и не переживайте прежде времени. Ответом ей была искристая улыбка, которую ценила она более всех прочих богатств мира. *** Ожидание выматывало пуще любой дороги. Занятия, привычные прежде, сегодня были неугодны маленькой хозяйке: надув губки, она отбросила прочь перо для упражнений в каллиграфии, лишь чудом не посадив пятно на рукав платья, затем с неудовольствием прогулялась по саду, а после отправилась музицировать – но даже музыка, спасающая обычно её душу, сегодня казалась пресной и бессмысленной. Фурина резко опустила крышку фортепиано, с громким стуком пряча от рук клавиши, и инструмент отозвался разочарованным гулом, словно был живым. Он и правда был для неё почти живым: ещё будучи ребёнком она с упоением гладила чёрные и белые клавиши, нажимала аккуратно пальчиком на каждую и радовалась, когда звуки окутывали её. Позже, когда рост её позволял дотягиваться и до клавиш, и до педалей, в жизни Фурины появились уроки музыки, а ещё позже уроки эти стали парными, на двоих с Фокалорс. Многие моменты своей жизни они переживали именно так, за музыкой: счастливые дни, горькие воспоминания, обиды и примирения, всё это нашло отражение именно здесь, где четыре изящные руки могли создать идеальную мелодию для каждого случая… И теперь Фурине часто не хватало этих рук, чтобы мелодия зазвучала полно. Что она хотела бы сказать себе? Подлог из низких, бархатных до и ре устелил бы её симфонию, летящие второоктавные ми указали бы на долгий путь, ещё более лёгкие, кисло-звонкие лимонные ля стали бы счастливыми смешинками, и на смену им снова пришёл бы бархат низких нот – как замершее сердце, как протяжный выдох ожидания… Но не могла она единомоментно заставить запеть все эти клавиши, и раз так – пусть лучше они молчат, не смеют говорить с ней, пока она встревожена, счастлива и горька! Сэр де Фонтейн вошёл в гостиную на моменте, когда тяжёлая крышка подавилась протяжным басом и строго посмотрел на Фурину. Та немедленно вскочила с места, расправляя слоистую юбку и невинно сцепляя руки в замочек: - Юных леди, которые дурно и громко ведут себя, не отправляют в достойные дома, - бросил ей отец, недовольно цокнул языком и удалился в сторону своего кабинета, пройдя через широкую гостиную. Фурина не успела даже возразить ему – только осела обратно на музыкальный табурет, моментально теряя цвет и остатки настроения. Это значит – нет? Не видать ей этой поездки… лишь из-за своего вспыльчивого поступка? Непрошенные слёзы сами навернулись на глаза, и, с грохотом откинув крышку вновь, Фурина уронила руки на клавиши. Теперь ей было что сказать, и музыка эта была в разы проще и в разы ниже, чем та, о которой помышляла она до жестоких отцовских слов. Она упивалась низкими аккордами, кантиленно-певучими, перетекающими друг в друга; барабанила судорожно тонкими пальцами в стакатто; застревала на одном месте, срываясь в тремольно-повторяющуюся ноту до; одумывалась, и на глубоком вдохе вновь срасталась кончиками пальцев с клавишами, извлекая на свет мелодию плавную, как мерное дыхание… Чем дольше играла она, тем выше становились ноты: во мраке контроктавы начинали слышаться голоса робких нот из первой октавы, а, успокоившись, заканчивала своё исполнение Фурина лёгким плавным легато в утешивших её первой и второй октавах. Вместе с нотами мысли её плыли, очищались и становились светлее. Она едва вернулась домой, и отъезд ждал её даже не завтра – а значит, у неё есть время убедить отца, не так ли? Если следующие дни она будет примерной дочерью, что с достоинством носит свою фамилию, то у неё появится шанс, ведь верно? И с этим решением пальцы её, смягчившись окончательно, завершили импровизацию классическим нотным строем и растянутой мягкой гаммой, после чего Фурина, поднявшись с места и поклонившись невидимым зрителям, нежно опустила крышку на клавиши. Для неё всё было очевидно, и следующие два дня – невероятно долгие для неё! – она провела по собственному плану. Утро начиналось с первыми лучами солнца, к завтраку она выплывала в нежных и пышных платьях, рукава которых закрывали запястья и плечи, а юбки которых с дорогим шуршанием тянулись по полу; до обеда она занимала себя чтением в саду, позабыв о прятках в розовых кустах и о конюшнях; после обеда, за которым она позволяла себе лишь немного овощей или чашку бульона, а после с улыбкой сообщала, что невероятно сыта и счастлива, она отправлялась за изящные искусства и даже честно вышивала вместе с матушкой – та затуманенным взглядом смотрела куда-то сквозь дочь и сквозь бисер; а вечером Фурина отправлялась к себе, непременно сообщая, что желает помолиться и отойти ко сну… Только в собственной спальне она могла выдохнуть, сбросить длиннорукавные платья, и, сменив их на ночную сорочку, отправиться посекретничать с девой Марией, которая была бессменной её слушательницей, наравне с добросердечной нянюшкой. «Пресвятая дева Мария, я желаю покаяться во грехе своём, ибо ложь – это грех», - миндали глаз с образка смотрели на неё с теплом и пониманием, и Фурина неловко закусывала нижнюю губу, виноватая в своей искренности. – «Я лгу, притворяясь той, кем я не являюсь, ведь на самом деле мне вовсе не нравятся эти платья и вышивка! Однако отец мой жаждет, чтобы так я выглядела и так вела себя, и оттого теперь я лгу ему сознательно, чтобы исполнить мечту свою, пока ещё могу сделать это…» Просительно сложив руки на груди, она смотрела в глаза девы Марии, что, казалось, ещё немного – и кивнёт ей, протянет руку сквозь простую металлическую окаёмку образка, погладит её по волосам, глупое дитя своё, что не во зло воспользовалось обманом. Фурина глубоко вдохнула, не отводя глаз: как же милосердна эта женщина, сколько тепла в её взгляде! Неужто правда бывают такие люди? «Прости меня, грешную, за недостойные эти мысли, и за то, что порой я верую, но совсем не верю», - немедля извинилась она, только крепче сжав руки. – «Дело не в тебе вовсе, я много во что не верю – в то, что Фокалорс приедет в этом месяце, или в то, что отец однажды скажет мне и матушке, что любит нас, или в то, что я всё-таки поеду в особняк Буфф д'эте, или... даже в то, что леди Арлекино – не статный юноша, я порой не верю», - зардевшись, призналась она, возвращаясь мыслями к их редким и неловким встречам. Неужто правда бывают такие люди – несносные, делающие то, что им вздумается, не считающиеся с общественным взглядом, зато считающиеся со своей душой? Где-то там, за тёмными вишнями глаз загадочной новой знакомой Фурина почти видела её душу – она начинала сиять, когда та говорила о доме и о свободе, когда мечтательно смотрела куда-то вверх, и на тонких губах играла едва заметная, тёплая улыбка – тёплая, как взгляд с этого образка… И отчего она не может перестать думать ни на миг о глазах этих, о губах этих, о тепле рук, что ощутила она в последнее прощание и сберегла на ладонях своих до сих пор? «За это, наверное, тоже стоит покаяться, так что прости меня, грешную, за недостойные мысли о других, которые я не смогла бы повторить вслух», - пронеслось в голове Фурины, и, разжав ладони, она прижала их к щекам, которые готовы были заняться пламенем как лампы в гостиной. Она ни в жизнь не хотела бы признаться в этом самой леди Арлекино – не хватало ещё, чтобы та подумала о Фурине дурно, что та чрезмерно фамильярна или заносчива, и говорит глупости, о коих стоит молчать со всеми, кроме будущего избранника! «Но сердце моё чисто, и не желаю я зла никому из тех, кого знаю», - продолжала она, немного успокоившись. – «Лишь блага я желаю отцу своему, сохрани, Боже, его крепкий рассудок, матери своей, возлелей, Боже, её слабое сердце, Фокалорс и супругу её, подари им, Боже, здоровых детей, ведь я рада за них от всей души своей! Это не прощает грехов моих перед тобой, но ты, во сто крат мудрее всех нас, может быть, даруешь мне прощение и лёгкую радость – одно лишь согласие»… Всю ночь бы она провела подле девы Марии, если бы только сон не сморил её на самом краешке постели – но зато утром, когда после завтрака отец подозвал её, натянув на утомлённое лицо скупую улыбку, Фурина возликовала – а услышав заветное «ты можешь отправиться с визитом к леди Буфф д’эте», она опрометью ринулась к себе и усыпала образок нежными поцелуями, неистово благодаря покровительницу свою за этот подарок и за вымоленное прощение. Не рассталась она с её ликом даже тогда, когда вычистила писчее перо и немедля села за послание, кое доставить нужно было сегодня же: пусть видит дева Мария, что в словах её даже не сказанных, а лишь написанных, нет ни капли злого умысла, лишь капля чернил, от волнения посаженная на хвост первой же буквы. «Многоуважаемая и гостеприимная леди Арлекино, Спешу сообщить о том, что договорённость наша в силе – отец мой, честный и благородный человек, дал своё согласие на мой краткий отъезд в Ваше имение, чему я несказанно рада. Надеюсь, мой приезд не доставит Вам излишних хлопот: я непритязательна и здорова, и почту за честь провести несколько часов в Вашей компании. Завтра с утра мой экипаж отправится к особняку Буфф д’эте, однако если планы Ваши изменились – направьте мне ответное письмо, я не стану держать обиды, если визит мой придётся отложить. В ожидании Вашего ответа, благодарная за приглашение и готовая к встрече, Фурина де Фонтейн» Оставалось дождаться лишь, когда отправленный ею служка-гонец домчится до адресата, оставит там письмо, наполненное душевными метаниями Фурины, ароматом её духов и розовыми лепестками, которые она собрала намедни – и вернётся с белым, хрустящим конвертом, в котором будет столь же элегантное послание… Фурина провожала быстрого всадника взглядом, и готова была провести у окна весь день и всю ночь, чтобы дождаться утреннего ответа – всматриваться в пустую дорогу, терзаться мнимым «нет» и восторгаться мнимым «да», вслушиваться в каждый копытный звон в надежде, что это летит весть для неё… Когда служка вернулся обратно, управившись с возвращением ещё до заката, Фурина отметила, что половина её ожидания уже прошла, осталось лишь дождаться утра, когда прибудет посыльный из Буфф д’эте – но никак она не ожидала того, что несколькими минутами позже в её дверь аккуратно постучит Эгерия, чтобы передать ей записку. Неужели в ящике было какое-то ещё послание для неё? Руки её осторожно развернули послание. Летящий, угловатый почерк смотрелся так неуместно и потерянно на сложенном вдвое простом листе – строчки чуть клевали вниз, словно их писали на весу, впопыхах, забыв о манерах и подписях, не подумав даже о конверте. Какая возмутительная глупость, какое неуважение! Но Фурина держала в руках этот листок с несколькими обрывистыми строчками так нежно, словно это была не бумага, а бабочка – а губы её после прочтения, против её же воли, растянулись в нелепо-широкой улыбке. «Леди Фурина, приезжайте. Я буду ждать. А.»