Свобода на крови

В древесном полумраке маленькой конюшни остро пахло сухой соломой, душистыми травами и конским потом. Густой воздух то и дело прорезало ленивое фырканье и глухой топот, да невнятное бормотание: в дальнем от входа деннике нетерпеливо переступал с ноги на ногу вороной жеребец, ожидая, когда конюх выберет солому из его поилки. При всей любви к лошадям в особняке держали только трёх коней – этого было достаточно, чтобы единомоментно хозяин дома мог отправиться в город, а мажордом смог отправить посыльного с письмом в отдалённое поместье, или же чтобы супружеская чета Буфф д’эте смогла отправиться на конную прогулку с сопровождающим служкой. Лишь с появлением молодой госпожи коней стало четверо: она не смогла проститься со своим любимчиком, воронцом-Валетом, который был добрым другом для неё в Доме Очага. Сколько пересечённых лесных ручьёв, сколько падений в острую, жгучую крапиву, сколько покорённых склонов! Арлекино не могла заставить последовать за собой всех обитателей Дома Очага – не велениями, но сердцем, она не желала бы лишить их дома, в который они вросли, достаточно того, что она выстрадает разлуку за них – но хотя бы Валет мог сопровождать её и дальше в любых её начинаниях… Для гостей, прибывших издалека, меж вытоптанной левадой и конюшней был сооружён летник с навесом, где сейчас отдыхал сивый конь из поместья Мермония Холл: на морде его болталась торба с овсом, и, судя по тому, что хруста уже не было слышно, конь был в меру сыт и расслаблен. - Эй, Чарли, - бросила Арлекино, широким шагом входя в конюшню. Фурина мелкими шажками следовала за ней, с интересом и с лёгкой опаской: всё-таки она не желала бы испачкать подол платья и замарать светлые туфельки. Конюх немедленно замолчал, переглянувшись с конём, и поднял взгляд на хозяйку дома. – Подготовь лошадей. Леди изволят отправиться на прогулку, сегодня прекрасный день, чтобы прокатиться по окрестностям. - Сию минуту, - с готовностью кивнул Чарли, похлопав жеребца по шее. – Ну что, друг, готов? Сейчас мы тебя снарядим… Миледи, кого прикажете выбрать для благородной госпожи? - Седлай Снежную, - без раздумий ответила она. Покорная кобыла, серая в светлых яблоках, запрядала ушами, услышав своё имя. – Да затяни на ней дамское седло покрепче. Фурина едва слышно ойкнула, прислонив к щеке букет из ароматных трав и соцветий: если так рассудить, выходит, что леди Буфф д’эте изволит ехать верхом в мужском стиле? Да, это не было открытием для неё, на приёме в Мермонии Холл Фурина видела, с какой лёгкостью Арлекино седлает своего скакуна, птицей взлетая на его покатую и блестящую спину, и всё же… Видеть это со стороны – завлекательно и интригующе, но пребывать в такой компании – совсем иное! Достаточно ли это прилично для особы её статуса? Что, если их тандем заприметит кто-то? Мысль об этом должна была распалить её воображение, рисуя картины о том, как в кругах общества меж рюш и кружева разлетаются сплетни о недостойном воспитании юной де Фонтейн, о том, как она позволяет себе неслыханные низости, общаясь с людьми, растирающими правила о подошвы своих ботинок, однако… Всё это могло иметь значение, если бы она поступила таким образом на собственном приёме. Кто увидит их здесь, в этой глуши, за много миль от города и мало-мальски приличных домов? Кто донесёт на них из этих трав, кто узнает их меж ветвей? И, размышляя об этом, оставляя на разрумяненной щёчке жёлтую припылённость таволги, Фурина ощутила себя невозможно свободной. Неужто ей и в самом деле выпала честь на несколько часов вздохнуть полной грудью, освободиться от гнёта правил и условностей её семьи, от устоев и контроля её строгого и уважаемого отца? Так она и стояла, поражённая и восторженная, пока мягкие губы не коснулись её щеки, обдавая горячим дыханием: Фурина вздрогнула, отшатнулась от испуга, и рассмеялась собственной невнимательности. Сколько ещё она собиралась стоять, обращённая в статую, и дразнить своим подношением коней? Большие карие глаза, обрамлённые серо-пыльными ресницами, внимательно смотрели на неё, а бархатные губы подрагивали, как у плачущей дамы, жевали воздух, неуверенные в том, что могут посягнуть на её букет. Фурина протянула руку с несколькими стеблями, разжала ладонь – и позволила кобыле с нежностью и благодарностью смахнуть с её ладони подарок, который тут же с хрустом исчез меж крепких зубов. Наградой ей стал тычок в плечо: Фурина качнулась, переступила с ноги на ногу, удерживая равновесие, и засмеялась, прикрывая рот всё тем же букетом, пока Снежная с тихим фырканьем объедала его из рук маленькой гостьи. - Ну, ну, пошла! – прикрикнул конюх на кобылицу, мягко шлёпнув её по крупу, - Не для того дама собирала букет, чтобы он был твоим! - Напротив, - с искренней улыбкой и лёгким шутливым книксеном возразила Фурина, отдавая остатки собранных трав умиротворённой Снежной, что уплетала угощение, прикрыв глаза. – Леди Буфф д’эте позволила мне познакомиться с вашими конями, и вот… - Думаете, их здесь плохо кормят? – Чарли оскалил зубы, похожие на лошадиные, в улыбке. Фурина замешкалась: это шутка? Это грубость? В их доме ни один слуга не позволил бы себе такого поведения, и она буквально растерялась, разминая в пальцах травинку, оставшуюся от букета. – Да кормите, сколько душе угодно, пальцы только берегите! Кажется, это всё-таки была шутка. Фурина в недоумении перевела взгляд на Арлекино: та даже не старалась держать лицо, и усмехалась, сложив руки на груди. Какое дикое место этот особняк, какие дикие нравы царят здесь… Представить хотя бы вполмысли, что подобное возможно в Мермонии Холл? Да Фурина скорее представит, что в конюшне вовсе не осталось прислуги, чем отец допустит подобную вольность. Даже те конюхи, что любили младшую в семье де Фонтейн, не позволяли себе вольного смеха в её присутствии. Она несмело улыбнулась в ответ, и не сразу заметила оценивающий взгляд Арлекино, что скользил по ней. Фурина скосила глаза вниз: в чём причина? Она замаралась? Оборки её юбки смялись и теперь она выглядит нелепо? - Вам будет угодно отправиться так? – пояснила Арлекино свой взгляд. Фурина немедля зарделась: она так бессовестно смотрит на её наряд, не пытаясь даже скрыть своего вопроса за удобным предложением облачиться во что-то более подобающее конной прогулке! - Н-нет, - поспешила ответить Фурина, возвращая взгляд хозяйке дома. – Если вы сможете выделить мне покои, в которых я смогу сменить это платье, и служанку, что поможет мне с корсажем… Я была бы весьма признательна. Широкие шаги Арлекино, потерявшие звук в утоптанном сене конюшни, прошелестели мимо. Фурина вцепилась в брошенное «идёмте», как в изысканное приглашение: большего здесь она вряд ли дождётся, и ей не хотелось бы отстать от леди Буфф д’эте, а затем слоняться по дому, как неприкаянной душе, в поисках назначенного ей пространства! Её лёгкие туфельки спешили через душистые травы, по насыпи дороги, затем простучали по ступеням крыльца – и тихо скрипнули деревом пола, преследуя размашистый и чёткий хозяйский шаг. - Прошу вас, - дверь на тяжёлых петлях открылась почти неслышно. Из комнаты дохнуло прелой лавандой и свежим воздухом: в ленте сквозняка, протянувшегося от распахнутого окна к раскрытой двери, покачнулись тяжёлые портьеры, переложенные веточками лаванды и тимьяна от ненасытной моли. Гостевые покои уже давно не были востребованы в особняке Буфф д’эте, старый хозяин на излёте жизни редко принимал визитёров, которым необходим был ночлег, и опочивальня в кофейных тонах ещё хранила в своих недрах угасший, припылённый покой покинутого помещения. Арлекино внутренне поблагодарила Фольца: кто, как не он, догадался впустить в эту комнату свежий воздух, когда она сообщила ему о сегодняшнем визите? Багаж прибывшей гостьи тоже расположился здесь. В своём голубоватом свечении Фурина впорхнула в отведённые ей покои как кубик льда в застоявшуюся прачечную воду: воздушная и лёгкая, она разметала дремлющие пылинки своим ароматом и движением, немедленно пробежала пальцами по древесине прикроватной тумбы и раме большого округлого зеркала на стене рядом с тяжеловесным угрюмым шкафом – и рядом с ней даже мрачное дерево впитывало в себя проникающие лучи солнца, становилось легче, светлее, словно оживало. - Премного благодарна за ваше гостеприимство, - улыбка юной де Фонтейн отразилась в стоящем на тумбе графине с водой, и Арлекино тихо выдохнула. – Прошу, пришлите служанку и дайте мне с десяток минут, прежде чем я смогу составить вам компанию… - Не сочтите за грубость, - голос Арлекино звучал спокойно, размеренно, и Фурина не смогла расслышать в нём неловкого тремора. – В моём доме не так много слуг, и я не держу костюмерной дамы. Позвольте заместо неё мне услужить вам. Если бы луч солнца выхватил лицо Фурины после этих слов, то покои непременно осветились бы ярко-карминным всплеском её смущения. Как смеет леди Буфф д’эте предлагать ей такую низость – снизводить себя до слуги ради гостьи? В какое положение она поставит их обеих? И в то же время Фурина понимала, что вряд ли у неё есть иной выбор… скорее, она может позволить себе этот выбор в будущем – если ей посчастливится получить ещё одно приглашение – и взять с собой свою добрую нянюшку, но прямо сейчас здесь есть только она, её скромный багаж и скромное одолжение хозяйки дома. Лучше она, чем её мажордом. Так что, пойманная в ловушку своей беспомощности, Фурина решительно кивнула. Она могла лишь украдкой наблюдать в овал зеркала, как долгие, непокрытые перчатками пальцы Арлекино ловко поддевают шнуры её корсажа, ослабляя и обнажая её нижнее платье, чуть влажное от солнца и долгой дороги; как осторожным касанием между лопаток эти руки заставляют её шагнуть вперёд, перешагивая через ажурные юбки; как её изящная фигурка плещется в солнечном свете, облачаясь в него и в костюм для верховой езды с асимметричной юбкой-амазонкой, которую прямо сейчас оправляют на её худых бёдрах эти кисти, удивительно прохладные для столь яркого дня. Или это она сама так распалилась, стоя буквально в исподнем перед практически незнакомой женщиной? Какой же стыд! Фурина прижала ладони к щекам, надеясь скрыть свой уязвимый позор, но не могла отвести взгляда от зеркала, выхватывающего её точёный профиль, что медленно оплетался сборками ткани под порхающими умелыми руками. С неловкостью Фурина призналась перед собой, что в жизни не поверила бы в подобные умения леди Буфф д’эте: она не походила ни на одну из знатных дам, коих знала Фурина, и с её обликом совсем не вязались знания о том, как правильно одёрнуть сорочку-шемизетку, прежде чем затягивать корсет, как элегантно расправить ярусы амазонки, не забыв высвободить петли для подкола юбки, и как деликатно стоит касаться чужого тела, не позволяя себе излишнего контакта, однако прилагая достаточно силы, чтобы сохранить точность лекал на спине и груди. В этот самый момент Арлекино была благодарна за каждый урок этикета, преподнесённый ей в Доме Очага. Если бы не её терпеливые гувернантки и слуги, она провалилась бы сквозь землю сейчас, не сумев спрятать шнуры корсажа или не совладав с жёсткой юбочной тканью, которой необходимо было задать форму. И если бы этих навыков не было в её руках, то точно перед ней не стояла бы сейчас леди де Фонтейн, кротко опустившая глаза в пол, просвечивающая под батистовым нижним платьем, белее ткани собственной сорочки, нежнее и гибче вставок в корсете для верховой езды. Как славно, что сама Арлекино находилась за спиной своей гостьи, и та не могла видеть расширенных её зрачков, поглощающих трепетную, нежную красоту перед собой; не могла видеть покрасневших от мучительной неловкости мочек и кончиков ушей, и лишь могла слышать долгое, скованное дыхание, пленённые выдохи через нос, которые легко было списать на усилия при утяжке. - Не слишком ли туго? – осведомилась Арлекино, отступая на шаг назад. Фурина выждала ещё несколько мгновений, прежде чем обернулась к зеркалу лицом, чтобы приладить аккуратную шляпку к своей причёске несколькими шпильками. - Вовсе нет, - она качнула головой, проверяя, крепко ли сидит её головной убор, невысокий цилиндр, положенный под верховой костюм. – Вы справляетесь лучше, чем служанки госпожи Навии, если вам угодно это знать! - Наняли бы меня в качестве платяной? – с мягким, бархатным смешком поинтересовалась Арлекино, скрывая смущение за лукавством: вишни её глаз заблестели озорством. - Господь с вами! – всплеснула руками Фурина, захлебнувшаяся воздухом. – Вы наследница знатной фамилии, как можете вы шутить об услужении? Я бы умерла, не останься у меня иного выбора, как уйти в служанки! И, не сдержавшись, она и сама рассмеялась – смех тонким звоном раскатился по покоям, ожившим за время одевания. *** К моменту возвращения в конюшни кони уже были снаряжены. Арлекино галантно подала руку Фурине, помогая ей разместиться в седле: та, в свою очередь, поднялась легко, обученная верховой езде с ранних лет, и ловким движением зацепила припуск юбки на колене, чтобы дать себе больше свободы: это позволялось правилами приличия, однако сэр де Фонтейн жестоко пресекал подобное в поведении своих дочерей – и Фурина пользовалась каждой возможностью удобной езды, если была уверена, что отец не узнает о её скромной выходке. Склонившись к лошадиной шее, Фурина вдохнула терпкий запах конской кожи, потрепала густую гриву: Снежная льнула к её прикосновениям, качала головой, и, обладая смиренным характером от природы, готова была нести свою ношу так осторожно и бережно, как совсем недавно собирала сочные стебли с ладоней гостьи. Не в пример ей Валет нетерпеливо заплясал, когда Арлекино оседлала его: привыкший к езде быстрой и яростной, он был готов броситься во весь опор уже сейчас, глухо пророкотать по узкой тропке, вынести свою всадницу на самую кромку леса, и помчаться по границе света и лесной тени. Почувствовав вместо привычного удара по рёбрам лишь лёгкий тычок он фыркнул и уныло побрёл бок о бок со Снежной, недовольно покусывая удила. - Если вы готовы назвать лесом мой скромный сад, позвольте развеять ваше ощущение, - Арлекино смотрела вперёд, туда, где тропинка исчезала в беспорядочном цветении. – И показать вам лес настоящий, оживший после долгих дождей… Угодно ли вам неспешно наслаждаться окрестностями, или вы любите свежий ветер? Вместо прямого ответа Фурина улыбнулась – и, потянув поводья на себя, ловким и хлёстким ударом по лошадиному боку заставила Снежную взвиться на дыбы и полететь вперёд. Взметнув хвостом вихрь пыльцы и цветочного пуха, кобыла помчалась вдаль, выбивая по травяному покрову глухую копытную дробь. Арлекино не осталась в долгу: уперевшись пятками в смоляные бока Валета, она бросилась вдогонку, позволив себе предаться упоительной гонке, в которой смешались азарт, вольный ветер и мелькающее внизу разнотравье. Конь всхрапнул под ней, отбивая ритм, легко догнал кобылу, и вырвался вперёд, призывая Снежную следовать за ним. Доверившись своей лошади, Фурина позволила себе ослабить натяжение поводьев и положила руки на горячую, подвижную шею. В лицо ударяло тёплой весной, травяным стрекотом, птичьими возгласами с опушки – всё дальше и дальше уносились они от особняка Буфф д’эте, и совсем скоро Фурина безоговорочно приняла тот факт, что то, что видела она прежде, вовсе не схоже с лесом. Лес сопровождал их теперь по левую руку, затенённый, густой, и с левой стороны теперь можно было услышать влажные ароматы хвои и смолы. Она задыхалась, вдыхая так глубоко, как только могла: стеснённая корсетом грудь отчаянно силилась раскрыться, чтобы вобрать в себя всю суть весенних прогулок, всю лесную прохладу, всю солнечную пыль опушки, весь рокот и мерную тряску – и, не в силах больше держать в себе восторг, Фурина засмеялась в голос, подставив фарфоровое личико встречному ветерку. Арлекино раскинула руки, обнимая простор. Она полюбила эти места если не так же, как леса вокруг Дома Очага, то хотя бы вполсилы от этого, и этого было достаточно, чтобы назвать любовь эту почти нестерпимой. Крепко держась в седле, руками она ловила свежесть, пробирающуюся под жилет и под рубашку, и волосы её, по обыкновению собранные в низкий хвост, били её по спине, как кнут обычно хлещет коня, что придавало ей светлой ярости, безудержного желания умчаться как можно дальше, к ручью, оживающему по весне с новым рвением. Обе они сейчас были полны такого же безумного оживления, как вешние воды – смех юной де Фонтейн достигал ушей Арлекино, и свободолюбивое молчание, повисшее между ними в этот момент, имело смысла гораздо больше, чем любой из праздных диалогов, которые можно услышать на дружеском приёме. Они понимали друг друга без слов сейчас, не стеснённые чужими взглядами и обязательствами общества, и, обычно мирящиеся со своим положением, сейчас могли позволить себе практически всё. На подлёте к ручью Арлекино позволила Фурине вновь обогнать себя – та пронеслась мимо с счастливым, детским почти визгом, и Снежная на полном ходу влетела в мелкую воду, что едва достигала её колен. Высокие брызги поднялись от прыжка, рассыпались веером, мириадами мелких бриллиантов – и среди сияния воды тонкая фигурка всадницы в дамском седле сияла не меньше. Фурина, преисполненная счастья, обернулась – в глазах её цвета высокого весеннего неба повторялись эти брызги, светящиеся, свободные, и так трогательна она была в своей дерзкой свободе, что Арлекино невольно залюбовалась открывшейся для неё картиной. Если бы она умела рисовать, то непременно запечатлела бы этот момент: как на пенисто-яблочной лошади восседает хрупкая, гибкая фигурка, как синим водопадом стелется по лошадиному боку прибранная юбка-амазонка, как в ореоле из водяных капель замерла синеглазая улыбка, обращённая к ней, к Арлекино… Или ей стоило бы запомнить следующий момент, где Фурина устремляется дальше вдоль русла обезумевшего ручья, ловя ладонями оседающие брызги? Или тот, где она, сложившись, опускает руки вниз, чтобы пригладить водяные вихры? Или тот, где она бесстрашно выводит Снежную в свечку, отклоняется назад, опасно, непокорно, вызывая желание немедленно оказаться позади, подстраховать, чтобы резная фигурка её не сломилась, не рухнула под копыта на камни? Зачарованная, Арлекино почти не замечает, что и Валет уже поднимает вокруг себя снопы брызг, что она сама уже вся сырая, запыхавшаяся, счастливая – сдувает, закусив губу, приставучего овода со своей щеки, и что Фурина смотрит на неё тем же самым взглядом, которым она сама вцепилась в неё. Может ли быть что-то ярче этого, может ли хоть один разговор быть понятнее и яснее, чем их взгляды сейчас, чем этот искристый, переливчатый смех, чем разбившиеся от воды белокурые локоны, чем небрежно расстёгнутый жилет? Вскоре обе они выводят лошадей на берег – Снежная мотает головой, отфыркивается от капель, Валет хлещет намокшим хвостом, и они долго неспешно бредут вдоль ручья, присматривая место для недолгого отдыха. - Вы отлично держитесь в седле, - ничуть не приврав, сообщает Арлекино, утирая лоб. Фурина поправляет шляпку, приосаниваясь: - Отец считает, что это излишнее, однако не стал отказывать нам с сестрой в уроках верховой езды, - делится она, когда они поравнялись. – Он многое считает излишним, но… ещё он любит нас баловать! Арлекино улыбается понимающе, чуть кивает: она не сильна в представлении того, как отцы благородных семейств воспитывают дочерей на выданье и заключение союзов с семьями не менее знатными и благородными, зато она прекрасно знает, что значит «баловать». Её, не считая ссылки в глухие места, баловали всю жизнь, и она благодарна за это, ведь жизнь её всегда была свободной и лёгкой – правда, тем тяжелее теперь принимать на свои плечи весь тот груз, который сейчас обрушивается на них… Они останавливаются на поляне, полной голубых колокольчиков, чтобы перевести дух. Повинуясь своим желаниям, Арлекино раскидывает руки, падает в паутину нежной зелени и лёгких, полупрозрачных лепестков, и небо разверзается перед её глазами – высокое, звонкое, упоительно-свежее, как и весь сегодняшний день. Скоро эта яркость сменится предзакатной поволокой, оранжево-алой дымкой, и до того времени им лучше вернуться в особняк, но сейчас… Сейчас весь мир существует только для них, и они, скрытые от чужих взоров, могут позволить себе ощущать себя настолько живыми, насколько это возможно. - Вы же запачкаете свою рубашку! – вскрикивает Фурина, когда на её глазах Арлекино утопает в цветах, и взволнованно подбегает, складывая руки на груди. – Вам дурно? Поднимитесь же, поднимитесь скорее! - Леди Фурина, - Арлекино смотрит на неё снизу вверх, и глаза её, тёмные и живые, полны удивительной безмятежности. – Это просто вещи. Что дурного в том, если на них появится несколько отметин? И разве сравнится чистота хлопка с той чистотой леса, которую можно ощутить, прижавшись спиной к широкой груди луга? Оторопевшая, Фурина топчется на месте. Леди Буфф д’эте окончательно выжила из ума? Впрочем, она понимает её, и соблазн нырнуть в травы сейчас так велик, так велик… Где ещё она сможет позволить себе такое дурачество? Где её не упрекнут за то, что поведение её недостойно? Несмело она опускается на ковёр из колокольчиков, разделяя с ними синеву своих глаз и одежд – лазурная газовая лента, повязанная вокруг её цилиндра, едва колышется, пропитанная речными брызгами, становится продолжением лугового цвета, и Фурина прикрывает глаза, растворяясь в новых для себя ощущениях. Отчего ей так легко рядом с Арлекино, которую она всё ещё почти не знает? Они не виделись прежде, не имели чести слышать много друг о друге, и отчего-то сейчас, здесь, подле её тяжело вздымающегося от дыхания бока, Фурине легко как никогда. Она не чувствует ни обязательств перед ней, и не боится показаться невоспитанной – сложно казаться таковой рядом с дикаркой! – и в то же время она чувствует себя понятой, хотя сама не до конца понимает свою компаньонку. Для чего та пригласила её? Ради беседы? Так беседы между ними и нет, их заглушают ветер и шум листвы. Ради прогулки? Такую прогулку она могла бы совершить и в одиночестве, вряд ли для этого нужна компания, особенно компания в лице незнакомой госпожи, не умудрённой умениями езды или знанием этих мест… Ради хвастовства? Да взгляните на неё, разве она, разметавшаяся среди зелени, полусырая, улыбающаяся так блаженно, живущая вдали ото всех, может и хочет хвастаться чем-либо? У Фурины нет ответа, отчего она приглашена в эти края – и, всё ещё несмело признаётся она себе, она и не ищет их. Достаточно того, что она получила за эти часы. - Вы, верно, привыкли к иному отдыху? – словно читая её мысли, интересуется Арлекино, и Фурина замечает обращённый к ней сквозь подрагивающие лепестки взгляд. - Здесь вы правы, - скромно кивает она. – В доме я чаще провожу время за музыкой или прогулками по саду, изредка навещая любезных своих подруг… Но не сочтите это неудовольствием! Мне… в самом деле приятно оказаться здесь. Пусть это не ваши владения, у вас прекрасный лес. Вкруг нашего поместья сухо, и у нас нет ручьёв, оттого нет и таких цветов, к тому же, отец против, чтобы я удалялась далеко от дома без провожатых… То, что вы составили мне компанию, большая любезность. Ответом ей остаётся не то смешок, не то хмыканье – Арлекино коротко выдыхает меж разомкнутых губ, переворачивается на спину: - Сочтите меня бескультурной, но я не понимаю, как можно днями напролёт оставаться в четырёх стенах. Ваш сад, и тот напоминает четыре стены, пусть даже расписанные розами. Я выросла в бесконечных прогулках, и здесь навёрстываю упущенное – ведь этих мест я совсем не знаю. - Я тоже, хотя и росла здесь, - уязвлённо признаёт Фурина, и чувствует странный укол недовольства. Отчего же она не знает этих дорог, если выросла здесь? Может статься, что скоро она уедет в столицу, и будет редко видеть даже Мермонию Холл, а ведь она так и не узнала, что находится вокруг… Она с интересом наблюдает за Арлекино: ей бы хотелось задать больше вопросов, узнать, почему она росла вдали от родового гнезда, узнать, почему ей столькое дозволено – но скромность и воспитание не позволяют ей лишний раз выпустить вопрос из своего сердца даже сейчас. Фурина перебирает в пальцах головки колокольчиков, и ищет в себе силы, чтобы спросить хоть что-то, но Арлекино, нескованная правилами, опережает её: - Представляю, сколько слухов сейчас ходит обо мне в вашем обществе, - с усмешкой выбрасывает она в воздух, и Фурина, порозовев, кивает. – Я не удивлена, нет нужды скрывать ваш интерес. Будь я на вашем месте, точно так же терзалась бы мыслями, почему вдруг новое лицо должно быть вхожим в старые круги… - Многие думают, что вы самозванка, простите за откровенность, - едва ли не шепчет Фурина, поддерживая разговор, и Арлекино смеётся, не скрывая своей реакции. – Вы появились так неожиданно, и… м-м… Ваши манеры, как вы догадываетесь… - …совсем не соответствуют манерам леди, которая осталась единственной в своей фамилии, не самой последней при этом, - понимающе завершает она за Фурину. – Отец не желал бы, чтобы после его смерти я осталась беспомощной – и потрудился дать мне то воспитание, с которым я могла бы продолжить жить, когда останусь в одиночестве. Он знал, что однажды это произойдёт. И, признаться, я благодарна ему за каждое мгновение своей жизни. Слушая Арлекино, Фурина невольно задумывается: а благодарна ли она сама? Отец её, человек большой строгости и благородства, любил её, разумеется, любил – но счастлива ли она проявлению этой любви? Они с сестрой не нуждались ни в чём ни единый миг своего существования, и всё же плата за это довольство оказалась немалой, особенно теперь, когда она может увидеть и другую возможность… С другой стороны, почему она не должна быть благодарна? Она благовоспитанная леди, которой предстоит счастливый брак с достойным человеком, и ей впредь не придётся думать о том, как выжить – чего не скажешь о леди Буфф д’эте, вынужденной держаться лишь за счёт собственных усилий. Да она счастливица по сравнению с ней! - Вы не планируете покидать этот дом? – спрашивает Фурина, склоняя голову к плечу. Арлекино качает головой и приподнимается на локтях: - Раз судьба распорядилась так, что я оказалась здесь, я не покину этого места, пока судьба же не распорядится иначе, - размыто отвечает она. – И, думаю, настало время вернуться туда, пока солнце изволит проводить нас в обратный путь… Как бы Фурине ни нравился этот луг, она вынуждена согласиться. Обратная дорога всегда тяжелее и занимает больше времени: она нехотя взбирается на Снежную, что ложится перед ней, чтобы леди было проще устроиться; подбирает свои влажные ручейные юбки, и они неспешно возвращаются вдоль ручья, а затем вдоль опушки, по кромке между диким и обжитым, подгоняемые розовеющим на глазах солнцем. Когда вдалеке появляются знакомые уже очертания особняка Буфф д’эте, Фурина несказанно рада: прогулка была восхитительной, но как же она утомилась на обратном пути! Как же она отправится обратно, такой утомлённой, выдержит ли она обратную дорогу? О том, чтобы услышать приглашение остаться, она и не думает: всё же весь день они с леди Буфф д’эте провели вдвоём, и та, вероятно, пресытилась её болтливым обществом… - Время позднее, - замечает Арлекино, спешиваясь. По её фигуре и не скажешь, что она устала: всё такая же безукоризненно-прямая и резкая, с ясным, густым взглядом, неужели этот день для неё совсем обычный? Фурина, изящно отпуская край юбки, вся сжимается внутри, услышав её замечание: ну разумеется, это намёк на то, что ей пора восвояси… Погружённая в тревогу этой мысли, она не слышит, что добавляет хозяйка дома, и смущается, напоровшись на её острый взгляд: - А? – переспрашивает она, нелепо, и тут же стремиться оправдаться, - Прошу простить меня, я задумалась, и пропустила мимо ушей ваши слова… - Я спрашиваю, не будете ли вы так любезны составить мне компанию за ужином, а затем принять ночлег в особняке? – повторяет Арлекино без капли раздражения. – Я почла бы это за честь. - В самом деле? – не веря своему счастью, переспрашивает Фурина снова, почти просительно сцепляя руки в замок. – Уже так поздно, и мне стоило бы покинуть вас, - бормочет она выученные годами слова, ведь любой воспитанный хозяин обязан предложить гостю остаться, а любой воспитанный гость непременно должен отказаться от этого удовольствия, но Арлекино обрывает её мягкой улыбкой: - Идёмте в дом, покуда вы не замёрзли. Я велю подать ужин. А господину де Фонтейну вы сможете ответить, что задержались на ночь по моей просьбе – вы же не станете оскорблять хозяина дома, не так ли? И в этот миг благодарность Фурины не имела пределов. Если бы она могла в душевном порыве обнять леди Буфф д'эте, то непременно сделала бы это – но пока что, позволяя себе лишь малость, она позволила себе подхватить её под локоток, ссылаясь на чрезмерную усталость, и под руку с ней войти в тёплый, гостеприимный особняк.