Свобода на крови

Расторопный мажордом, едва хозяйка и её гостья переступили порог особняка, распорядился насчёт ужина – так что, когда две благородные госпожи изволили привести себя в порядок после долгой прогулки, стол был всецело к их услужению. Фольц, затянутый в узкие брюки и до хруста накрахмаленный фрак, не привлекая к своей скромной персоне внимания, стоял наготове с бутылочкой вина, дабы утомлённые и озябшие могли согреться. Арлекино с неудовольствием взглянула на него: - Милейший, вы желаете сказать, что у меня нет рук? – осведомилась она в своей привычной манере. Фольц, воспитанный чудачествами её отца, не остался в обиде. Он лишь учтиво поклонился, и мягко, почти беззвучно, стукнул донышком о затянутый в белоснежную с оборками скатерть. - Ни в коем случае, миледи, – без смущения пояснил он свои действия. – Лишь хотел представить ваше гостеприимство в лучшем свете. Фурина, скромно севшая по одну сторону стола, прижала ладони к щекам. Какая неслыханная наглость! Произойди подобный диалог в Мермония Холл, наглец был бы немедленно вышвырнут вон! Она с тревогой перевела влажный взгляд на Арлекино: её голубые глаза уже успели подёрнуться пеленой слёз после того, как она представила немедленную отставку этого смешного, но услужливого мужчины. Решение за хозяйкой дома, разумеется, хоть она и готова была просить за него, но… Но она никак не ожидала увидеть на лице Арлекино искреннюю улыбку. Да что это за дом такой, где слуги могут дерзить в лицо своим господам, а те будут только улыбаться? Арлекино же была полностью довольна этим маленьким представлениям. Подобное происходило в Буфф д’эте регулярно: прислуга здесь была на диво хорошо обучена, и чаще всего они выполняли свою работу так, что Арлекино даже не замечала, в какой момент экономка велела выбить портьеры от пыли и навесить их обратно, или в какой момент кухарка успела подготовить две смены блюд и оставить их под мельхиоровыми клошами, чтобы те не остыли до нужды в них, но с Фольцом у неё – как, очевидно, и у старого господина Буфф д’эте – сложились определённые отношения. Мажордом как никто другой знал о самостоятельности молодой госпожи, а ещё он знал, насколько она ценит простое и незамутнённое общение, которое ни в жизни не могло сложиться меж равными господами. Так уж было заведено в обществе, что никто из приглашённых в дом не мог выказать своего неудовольствия или не мог с колкостью ответить на какое-либо из предложений хозяев, но приближённые слуги… они часто имели возможностей гораздо больше. Поначалу он не смел перечить Арлекино: если у неё возникали возражения, он лишь спешил устранить их незамедлительно, чтобы не дать повода усомниться в своих навыках, но однажды, когда она позволила себе очередной едкий комментарий – кажется, по поводу того, что Фольц спешил отодвинуть для неё обеденный стул – а он собрался исчезнуть долой с её глаз, она бросила ему в спину: «И вы проглотите мою насмешку, позволите оскорблять себя и дальше?». Тот же вопрос ему, ещё молодому и спешащему потакать, задал сэр Буфф д’эте. После чего посмотрел в его испуганные глаза, покачал головой, и заметил, что даже прислуге стоит заботиться о своей гордости, ведь они не менее люди, чем те, что находятся над ними и носят бархат или шелка. Памятуя об этом, Фольц посмел ответить молодой госпоже: «Вы считаете, что ваши слова задевают меня? Я слишком долго управляю этим домом, чтобы оскорбляться детскими нападками!». Он не мог предсказать, как именно леди отреагирует на его ответ – однако она была дочерью своего отца, и вряд ли такая острота могла нанести его положению в доме серьёзный вред. В ответ Арлекино замолчала. Тяжёлое молчание висело между ними несколько мгновений, после чего она расхохоталась так, что подавилась горошиной, которую уже успела положить в рот, и Фольцу пришлось как следует отдубасить собственную госпожу по спине, чтобы она не последовала на тот свет за почившим отцом. С тех пор отношения меж ними стали куда как проще. Фольц привык отвечать остротами на остроты, а в доме достаточно давно не было гостей, для которых подобное было бы в новинку. Пусть даже порой Арлекино ворчала о том, что слуги многовато позволяют себе, на самом деле она куда как больше симпатизировала им в эти моменты. - Ступай, – Фольц исчез, повинуясь взмаху её руки, оставляя прибывшую леди де Фонтейн наедине с госпожой. Фурина успела только приоткрыть и округлить рот. Ей стоило бы уже принять тот факт, что здесь царят совсем другие нравы, но, воспитанная совсем иначе, она не могла отпустить данную ситуацию. Больше всего сейчас её интересовала дальнейшая судьба мажордома, и даже томлёная утиная грудка под клюквенным соусом, благоухающее рагу и засахаренные цитрусовые ломтики на середине стола не могли отвлечь её от этих мыслей. - Леди Арлекино… – смущённо охнула она, провожая спорого мужчину взглядом. – Что… Что теперь будет с ним? Арлекино, поднявшаяся со своего места, чтобы завладеть бутылкой вина – и, разумеется, наполнить бокал своей гостьи – удивлённо приподняла бровь: - Ничего, – многословно ответила она, оставляя у Фурины только больше вопросов. Та даже приподнялась на своём месте, уперевшись тонкими ручками в скатерть: - Совсем ничего? Что… что вы имеете в виду? - Ровно то, что я сообщила вам, – с тем же недоумением пожала Арлекино одним плечом, ловя убегающую по горлышку бутылки каплю тканой тёмной салфеткой с незатейливой вышивкой по канту. – Чего вы ожидали? Прилюдной порки? Он лишь имел удовольствие доставить удовольствие мне. Здесь, знаете ли, не с кем перекинуться словами... Ротик Фурины вновь сложился в округлое «о», на этот раз более понимающее. Она с благодарностью приняла наполненный бокал и покачала его в руке, позволяя рубиновому вину пробежаться по хрустальным стенкам, причудливо преломляя свет, что алыми бликами разбежался по белоснежному полотну. Она задумалась о том, как же, наверное, одиноко жить здесь – так далеко от остальных домов, не зная других семей и фамилий, когда единственными твоими собеседниками становятся письма… и слуги. Раз так, решила она для себя, стоит чаще писать в особняк: пусть хоть её наивные слова развлекают леди Буфф д’эте, чтобы она не чувствовала себя такой покинутой! - Неужели у вас здесь не бывает гостей? – невинно поинтересовалась Фурина. Всё её внимание было приковано к Арлекино, которая вернулась на своё место во главе стола и бесстыдно наполняла свою тарелку, невзирая на поздний для ужина час. Эти ароматы дразнили и её собственный аппетит, но, не желая показаться грубой или до греховного охотной до еды, Фурина позволила себе положить на тарелку лишь один ломтик засахаренного лимона. Бокал вина для блеска глаз и немного сладкого не должны были представить её в дурном свете, как она считала, потому теперь она вдыхала аромат томлёного бочкового винограда и освежающие цитрусовые нотки, чтобы перебить запах ещё горячей еды. - Это редкость, – призналась Арлекино, закатывая рукава белой блузы. Она не собиралась церемониться: после прогулки она была голодна. «Голодна» было изрядным преуменьшением, а потому теперь она поспешно нарезала утку на кусочки, обильно поливая ягодным соусом. – Как вы и сами отметили, мой дом находится не так близко, как хотелось бы. Это бережёт меня от сплетен, но и от случайных визитёров тоже… Чаще здесь бывают посыльные, чем сами благородные господа. Не могу сказать, что я опечалена данным фактом – посудите сами, я не слишком искусна в принятии гостей, и нет никакой нужды в том, чтобы посещать меня лично, если у дельцов есть предложения ко мне. Фольц славный собеседник, не принимайте близко к сердцу наши с ним диалоги. Считайте это моей прихотью. Договорив, Арлекино приступила к трапезе: её бокал не спешил пустеть, в отличие от тарелки, которая очищалась с поразительной скоростью. На лице её проступило явное удовольствие: вытопленный утиный жирок смешивался с густым кисловато-пряным соусом, которому клюква отдала свою кислинку и горечь, садовые травы наполнили этот густой ягодный взвар своими ароматами и покалывающими язык вкусами, а мясо буквально таяло во рту. После конного выезда не было ничего лучше, чем от души насытиться. Тревожило её только одно. - Вам не по душе угощение? – почти строго спросила она, пришпилив Фурину к стулу резким взглядом. Фурина, вздрогнув, посмотрела на цукат, по-королевски расположившийся на её тарелке: - О, что вы! Всё это безумно аппетитно, но я совершенно не голодна, – захихикала она, занимая руки нетронутым бокалом вина. – Вы знаете, я привыкла есть совсем немного, к тому же, я так пресытилась впечатлениями на свежем воздухе, что теперь думаю только о солнечных лучах и речных брызгах, и… Под гибким корсетом, в который она затянулась после прогулки – пыльно-серым, как небо в туманный день, надетым поверх пышного батистового платья, тонкими складками разбегающегося от её бёдер до самых лодыжек – совершенно неприлично заурчало. Фурина захихикала громче, пытаясь скрыть свой конфуз, и потянулась к лимону: его кислинка, смешанная с кристаллами сахара, раздражала пустой желудок и велела заставить его молчать. В следующий же момент Арлекино оказалась рядом с ней, а руки её, с закатанными по локоть рукавами, безапелляционно столкнули с большого блюда пару кусочков утки и щедрую ложку овощного рагу. - Извольте, леди Фурина, – взгляд дотемна вишнёвых глаз Арлекино не выражал угрозы, но Фурина почувствовала себя совершенно не в своей тарелке. Оттого ли, что хозяйка дома смотрела на неё так пристально, или от того, что та стояла так близко, едва не касаясь её рукавов своей оголённой кожей запястий? Ответа на этот вопрос она не знала, но сглотнула, испуганная её реакцией и манимая голодом одновременно. – Вы решили не оскорблять меня своим вечерним отъездом, но отыграться своим недоверием к блюдам, что поданы для вас? - Н-нет, это вовсе… – запротестовала она, неловко скрещивая ноги под столом. Арлекино вела себя совсем не так, как предписано всеми правилами этикета, и Фурина буквально терялась, думая, что уместно ответить в той или иной ситуации. Они не были знакомы так близко, чтобы та могла легко вообразить любую из сцен с участием своей визави, чтобы могла представить, что уместно в ответе ей – а что в самом деле оскорбит её вольнолюбивую душу, и… - Ешьте, – разрешила все её сомнения Арлекино, возвращаясь за стол и подвигая ближе тяжёлый стул на массивных ножках из полированного дуба. Фурине не оставалось ничего, кроме как взяться за серебряные, с тонким растительным орнаментом приборы. Гребень ножа легко и непринуждённо входил в мясо, а острые зубцы вилки пронзали кусочки так просто, словно это было и не мясо вовсе, а пудинг или мясной хлеб. Наконец-то взгляд Арлекино потеплел: она не была из тех, кто навязывает другим свою волю, но она как никто другой понимала, как приятно ощутить сытость. Здесь нет никого, кроме неё, кто мог бы затем начать распускать сплетни о том, что юная леди де Фонтейн ведёт себя неподобающим образом, принимаясь за мясо и сладости вместо вечернего чая – а раз так, нет повода останавливать себя. - Это мята? – с удовольствием прищурилась Фурина, смакуя соус на языке. – Нянюшка растит мяту на своём окне, и, должна покаяться, иногда я пробираюсь к ней, чтобы умыкнуть пару листочков! - Умыкнуть? – хмыкает Арлекино, неспешно переключаясь на рагу. – Из собственного дома? - Всё-таки это её комната, – качает головой Фурина, на чьих щеках уже начинает играть лёгкий румянец от смущения и винных глотков, – И мне не следует делать этого без спроса, это низко с моей стороны… - Тогда что мешает вам попросить у неё? Уверена, она не отказала бы вам? - Но так же гораздо вкуснее! Арлекино не удерживается от смешка, и Фурина смеётся вместе с ней, кокетливо прикрывая рот ладошкой. Всё-таки в леди де Фонтейн куда больше проказничества, чем Арлекино почудилось в первую с ней встречу – и это подкупает её куда больше любых драгоценностей. В мире, в котором она оказалась так неожиданно, осталось не так много места для чистосердечной шалости, и видеть, что другие всё ещё способны на подобное, согревает её ощущение мира. Они ещё долго беседуют обо всём на свете: Фурина, судя по непрекращающемуся щебету, желает рассказать новой знакомой о всей своей жизни, включая мельчайшие её проявления. Рассказывает она и больше о своей нянюшке, ближе которой у неё только разве дорогая сестрица, с которой Арлекино уже знакома; и о розовом саду, который ранит её нежные пальцы, но радует сердце; и о душечке Навии и милой Клоринде, с которыми они так близки и едва ли не через день наносят друг другу визиты; и о суровом, но справедливом отце де Фонтейне, который, на самом деле, очень благородный и надёжный человек… Покачивая опустевший бокал в пальцах, Арлекино не желает прерывать её поток речи. Чем дольше Фурина говорит, тем свободнее она становится: разрумянившаяся, смеющаяся, с несколькими выбившимися прядями из светлых кудрей, она перестаёт быть похожа на фарфоровую безжизненную куклу, и превращается в симпатичную леди, живую и притягательную. Пользуясь моментом, Арлекино беззастенчиво рассматривает её. Она замечает её долгие, подрагивающие ресницы, обрамляющие удивительно чистые сапфирово-лазуритные глаза; задерживается взглядом на тонких запястьях и изящных, длинных пальцах – она предполагает, что пальцы эти ловко движутся по клавишам, только у пианисток она видела такие руки, подвижные и гибкие; ловит движения губ, ало-розовых, как розовые лепестки… За фарфоровой маской вежливости и чопорности так многое было скрыто от неё! Какое счастье, что теперь она может лицезреть совсем другую Фурину, не ту, что живёт в Мермония Холл, а ту, что вырвалась из-под родительского крыла хотя бы на несколько часов, и теперь может смеяться, напевать песни, которых Арлекино не знает, и говорить. Право признаться, у её гостьи чудесный голосок, звонкий и чистый, серебристый, как столовые приборы, что лежат перед ними обеими – Арлекино заслушивается им до той поры, пока серебристый ручеёк не мелеет, не становится тише и медленнее. - Вероятно, я утомила вас своей компанией? – участливо интересуется Арлекино, подпирая голову рукой. Фурина вскидывает глаза, подёрнутые лёгкой, невесомой почти дымкой винных паров и усталости: за окном уже не видно даже сумерек, плотная ночная пелена спустилась вместо портьер, скрыла внешний мир. Она смущённо ойкает: неужто всё это время она болтала, не позволяя и слова вставить леди Буфф д’эте? Прошёл не один час, а она всё говорила и говорила о себе, почти ничего не узнав о ней… Как же это неловко, как же это неправильно! Разве для этого она пожаловала сюда, чтобы хвастаться собою и своей жизнью? Впрочем, на узком и резком лице Арлекино читается исключительное удовольствие, вызванное общением. Слушать она любит куда как больше, чем говорить, особенно говорить о себе, зато для неё было сущей отрадой внимать звенящему голосу, расплескавшемуся по всей обеденной комнате. - Нет! – возражает Фурина, но перебивает сама себя тонким зевком. – Леди Арлекино, с вами так быстро летит время – я готова была бы днями напролёт беседовать с вами… - Но потому моя роль заключается в том, чтобы прервать вас – если следующим днём я отправлю вас домой, утомлённую и измученную, разве ваш отец соблаговолит ещё раз отправить вас в место, где вы подверглись пыткам без сна и отдыха? – на губах Арлекино расцветает мягкая улыбка, и всё её лицо кажется мягче от этого. Фурина наблюдает, как от вишнёвых глаз разбегаются тонкие улыбчивые лучики: сейчас Арлекино вовсе не выглядит такой строгой и порывистой, такой резкой и холодной, как в первый раз, когда они имели честь встретиться, пусть и по трагичному поводу. Её черты всё ещё остры, однако… Куда больше в ней сейчас мягкой женственности, чем в тот злосчастный визит – теперь бы Фурина ни за что не спутала её с юношей. Хорошо, что хоть об этом она не рассказала хозяйке дома, хоть что-то может удержать её болтливый рот! Сейчас Арлекино совершенно точно права. Час уже далеко не ранний, и в другие дни Фурина бы уже мирно почивала в своей постели, но здесь всё совсем, совсем иначе… Единственное, о чём бы она желала просить, не стоило бы и озвучивать, но она не успевает удержать своего порыва: - Вы так добры ко мне весь этот день, и не будет ли большой наглостью с моей стороны просить вас ещё об одном одолжении? – справляется Фурина, поправив белокурый локон. - Чем могу служить вам? – учтиво уточняет Арлекино, ни капли не смущённая предстоящей просьбой, какой бы та ни была. - После этой прогулки я всё ещё ношу на себе её запах… Не могли бы вы велеть принести тёплой воды в умывальню, чтобы я привела себя в порядок? Ответом ей служит благосклонный кивок, и Фурина расплывается в благодарной улыбке: как же приятно, что её могут понять! Отец не раз отказывал ей в возможности омыть тело после занятий на конюшнях, а едкий конский пот впитывался намертво в оборки её нательных сорочек, вызывая у неё исключительное отвращение на следующий день – доходило до того, что ей было проще швырнуть испорченную впечатлением ткань в камин, чем велеть отстирать её, ведь даже после полоскания в розовой воде ей мерещился солёно-мускусный лошадиный дух на подоле и вороте… - Позвольте, я провожу вас, – мерно гудит голос Арлекино, когда она предлагает локоть утомлённой гостье: та с готовностью подхватывается, едва не повисая на руке хозяйки вечера, неловко поднявшись со своего места. Ванная комната встречает их прохладой и темнотой: Арлекино затепляет свечную лампу, расположенную в углу, и тактично раскидывает сложенную ширму. Она не собирается смущать гостью своим присутствием, в конце концов, она и сама желала бы обтереть тело, прежде чем отправиться ко сну. - Я велю согреть воды, – роняет она за ширму, и исчезает за дверью, увидев, как силуэт леди де Фонтейн кивает ей в ответ с той стороны. Прохлада непротопленного помещения кусает Фурину за шею и руки, когда она медленно расслабляет корсет, выскальзывает из него, неловко переступая через ленты – куда как удобнее избавляться от одежд дома, где заботливые руки Эгерии ловко и быстро вытряхивают её из шелков и атласов! Здесь приходится справляться самостоятельно, но Фурина считает, что уже поднаторела в этом ремесле. Сбросив туфли и поставив ногу на низкую деревянную лавочку, она неспешно скатывает с белой кожи один чулок из тонкого белого шёлка, обрамлённого косицей из хлопка, чтобы не скатывался с бёдер, за ним – второй, и располагает их на ширме, позволяя одежде отвисеться и проветриться. Корсет занимает место рядом с ними, ленты его беспомощно колышутся на едва ощутимых потоках воздуха. Фурина с трудом нащупывает вереницу пуговиц на платье, расстёгивает их, одну за одной, вынимая жемчужные бусины-пуговки из петель, неудобно закинув руки за спину – и, уронив платье, вышагивает из его батистовой пены, оставаясь в одном лишь тонком нижнем платье. Оно совсем простое, без вышивки и узоров, чтобы те не просвечивали и не проявлялись под верхними нарядами – влажное от тепла её тела, оно льнёт к груди и к пояснице, неприятно холодя. Скорее бы принесли горячую воду! Кувшин с прохладной водой уже здесь, и Фурина решает пока что омыть хотя бы руки и лицо, снимая с них остатки прошедшего дня – липкость соуса, прикипевшего к уголкам губ, лимонную сладость, оставшуюся на кончиках пальцев, усталость и соль прогулки. Долгие рукава нижнего платья мешают ей, норовят угодить прямо в воду, и, немного посомневавшись, она решает избавиться и от него тоже – кто увидит её здесь, за ширмой, в тусклом свете свечной лампы? Влажное тонкое исподнее она раскидывает всё на той же ширме, вот она, вся её красота – кто она без неё? За ширмой читается её силуэт, тонкий и гибкий, с едва выступающими бёдрами и грудью, когда она поворачивается боком; точёная талия и острая линия плеч, когда она поворачивается спиной или лицом. Фурина переступает босыми ступнями по холодному полу, пританцовывая, поджимая пальчики – как было бы славно сейчас окатиться горячей водой! Нужно будет, правда, смешать её с прохладной, чтобы не обжечь нежную кожу, и обычно это делали за неё, но она ведь как-то справится, правда? Стиснув большой кувшин в руках, Арлекино не сразу выставляет его на большую ванную тумбу. Она замирает в дверном проёме, бесстыдно наблюдая за танцем тени леди де Фонтейн, утончённой, подвижной. Тонкие лодыжки, сливающиеся на тени в одну линию и снова разделяющиеся, кувшинная линия бёдер, сжимающаяся до тонкой талии, текучие движения – порхающие руки, кисти, вздрагивающие, стряхивающие холодную воду… Она не позволяет себе многого – лишь недолго понаблюдать за этим представлением, не видя самой Фурины, довольствуясь лишь её тенью, и только через несколько мгновений подходит ближе, протягивая за ширму только собственные руки: - Леди Фурина? Вода горячая, осторожно. Увлечённая прохладным омовением, Фурина вскидывает свою хорошенькую голову, сдувая упавший на глаза локон: на тумбе и правда стоит кувшин с широким горлом, исходящийся паром. Наконец-то! Она не сразу понимает, кому принадлежат руки, которые она успела увидеть – без манжет, ведь те закатаны до локтя, с узкими узловатыми пальцами и короткими ногтями, и только тогда она вскрикивает, беспомощно прикрыв худое тело ладонями. Но ванная комната уже пуста – здесь только она и вода, в которой наконец-то можно согреться. По обнажённой шее Фурины проскальзывает вереница мурашек, кожа покрывается мелкими жемчужинками холода – и она не может дать себе отчёта, в самом ли деле это от холода, или от того, что леди Буфф д’эте только что была здесь, совсем близко, отделённая от неё одной только тонкой ширмой. Почему она пришла сама, а не прислала прислугу? И… видела ли она её всю, нагую и неприкрытую? От мыслей об этом дрожь проходит по всему телу Фурины, и она спешит заглушить её тёплой водой, смывающей с неё неловкость и страх. Уже позже, обтёршись жёстким льняным полотенцем, нырнув в мягкую, чистую сорочку, Фурина будет обращаться к деве Марии, покровительнице своей и защитнице, пребывающей с ней в любую минуту, оберегающей её от порока и невзгоды – но в тот момент, в одиночестве и в тонкой вуали пара, она не могла думать ни о чём другом, кроме двух кистей, протянувшихся к ней.