50 first kisses

— Итак, — произносит Намджун, и у Юнги заранее начинают гореть уши. Он без толку прячется за стаканом, делая неосмотрительно большой глоток кофе, и тут же скулит от боли, едва не выплевывая его себе на колени и на футболку Чонгука, которую неплохо бы вернуть, но Юнги пока не придумал, как. Возможно, Тэхён мог бы помочь ему с этим. Пусть «это» и означает, что Юнги придется пройти еще через один круг многозначительных взглядов от друзей, вернее, через два, потому что Чимин явно не упустит шанса к нему присоединиться. — Как ты себя чувствуешь? — заканчивает Намджун, достаточно абстрактно, но вполне в своем духе, философствующего странника и терпеливого наблюдателя со стороны. — Ну-у… слегка затраханным, — со вздохом констатирует Юнги. — Спина болит, раз уж ты жаждешь таких подробностей. Намджун смотрит на него с мимолетным замешательством, а потом качает головой: — Я не про это. Меня больше интересует моральный аспект. От неожиданности Юнги зажевывает губу и размышляет над ответом. — Ты спрашиваешь, как я себя чувствую… — произносит он медленно, словно подбирает слова в нужном порядке, в том порядке, который может передать всю многогранную суть. — После того, как впервые за последние четыре месяца снова переспал со своим парнем? Намджун молча пожимает плечами. Юнги снова отпивает из стакана, но не замечает ни вкуса, ни боли обожженного языка. Вместо этого он чувствует руки Чонгука на своих плечах, спине, шее, в волосах, чувствует чужой запах и вкус, а еще резкую вспышку в собственной груди, которая неожиданным взрывом разносит его внутренности и мысли — все это за какое-то одно крохотное мгновение. Чувствует все это разом кроме слез, которые текут по его щекам, и плеча в мягкой фланелевой клетке, к которому его прижимают. Кофе уже не спасти, как и рубашку Намджуна, и джинсы Юнги. Но последнему плевать. Юнги нужен Чонгук, он так чертовски ему нужен, что иногда, просыпаясь в своей кровати в одиночестве, Юнги хочет умереть. Он был так счастлив сегодня утром, даже после своего побега. Однако это простое не замутненное ничем счастье длилось ровно до того момента, как Намджун спросил, в порядке ли Юнги. Юнги смертельно влюблен в человека, который не помнит его, можно ли дать этому хоть сколько-то позитивное определение? Хотя бы на каплю? Чонгук провел эту ночь с незнакомцем, камон! Юнги охуенно счастлив, как он может быть не в порядке, он живет свою лучшую жизнь!

**

— Ты сегодня задумчивый. — Могу предположить, что я теперь постоянно задумчивый, ибо ни черта не помню и даже посреди того, что помню, плутаю, как в темном лесу, — огрызается Чонгук, не замечая этого. — Тебя что-то конкретное беспокоит? — уточняет Тэхён и делает вид — Чонгук уверен, только делает, — что расслабленно чешет Бама между ушей. Чонгука бесит это напускное спокойствие, внимание Бама не к нему, когда у самого Чонгука с утра дрожат пальцы и их нечем занять и не к чему приложить, бесит что-то, что он не знает сам, но бесит страшно, так что внутри как будто все органы висят на одной хрупкой натянутой струне, и она вот-вот лопнет, превращая Чонгука в маленький ядерный гриб. Поэтому у Чонгука нет времени на вежливость, а сожалеть о своей грубости он будет потом, если вспомнит, конечно, едко замечает он про себя. — Мы же вчера в бар ходили, — прямо говорит Чонгук. — Я оставил стикер себе на холодильнике. Как я уехал домой? — Ка…к? — с удивлением переспрашивает Тэхён, хотя за его глазами явно мелькает что-то еще, неуверенность? Страх? — На такси, я надеюсь. Мне бы не хотелось, чтобы ты отправился домой пешком. Было уже поздно и… Я не видел. — Ты врешь, Тэхён. Но Тэхён молчит, не оправдываясь и не отрицая. И это бесит еще сильнее, хотя казалось, уже некуда. Чонгук чувствует беспомощность. Даже люди, которым он по логике должен был верить, из условно благих целей не позволяют ему разглядеть тени за пределами освещенного круга одного-единственного дня. Это чертовски ранит и без того израненное сознание, тогда как мучительных теней на этой границе становится все больше и больше. Чонгук уже даже слышит их нестройный настойчивый гул, правда, пока не может разобрать слов. И все, что ему остается, это считывать мельчайшие детали, которые никто не в силах контролировать, они же не шпионы какие-то, чтобы так изощренно лгать. — Я ведь уехал не один, так? Взгляд Тэхёна из растерянного становится нарочито пустым, даже Бам навостряет уши и сдает назад, выбирая выпить воды из миски в коридоре пребыванию в повисшей тишине. — Ты не говоришь, потому что это кто-то… Выговорить «важный для меня» Чонгук не может, у него буквально ломается голос, язык, весь речевой аппарат рассыпается в нем до винтика и встает громоздкой жесткой массой поперек горла. Чонгук больше не сомневается — он все, что хотел, увидел. И ему не нужны чужие ответы. Какие бы они ни были, даже если кто-то вдруг захочет их дать, то будет лишь полуправда и увертки, которые не принесут облегчения, которое Чонгуку так нужно. Чонгук хочет найти свою правду без такой вот посторонней «дружеской» помощи. — Бам, домой, — бросает он и поднимается. — Чонгук, — зовет его Тэхён, но Чонгук не оборачивается. — Все окей, Тэ, я не сержусь. Это такой грандиозный блеф — Чонгук совсем не окей, он в ярости. Однако Тэхён тут ни при чем. Это не его жизнь, не его память и не его тайна. Чонгук не знает наверняка, как бы поступил на его месте. Может, тоже бы выбрал не вмешиваться, а, может, вывалил неудобную правду единым махом и все испортил. Ноубоди ноус. — Мне нужно побыть одному, — говорит Чонгук вместо прощания, и вот это абсолютная истина. Чонгук хочет прислушаться к гулу, который эхом к обычной действительности пытается нашептать ему что-то еще. А еще он очень хочет услышать себя самого, но у него никак и ничего не выходит. Вернувшись к себе, Чонгук первым делом выпивает стакан воды, чтобы сбить фантомный привкус горечи во рту и берет в руки дневник, который никому не показывает. От вчерашнего дня там короткая запись, ровно одно предложение: «Идем с Тэ повеселиться, может, я кого-нибудь встречу?» — и больше ничего. От досады Чонгук скрипит зубами. Что бы вчера ни произошло, ему стоило потратить всего одну гребаную секунду и написать хотя бы слово, только имя, и сегодня он бы был на полпути к причине своей злости и беспокойства. Или нет. Если бы Чонгук узнал имя, то это могло бы быть имя того… важного человека. От осознания своей оплошности в полной мере Чонгука снова накрывает приступом тревоги. Чонгуку разом становится жарко, душно, шумно и тесно в собственном теле. Он прикрывает глаза, стараясь дышать на счет и найти точку опоры, цепляется за подлезшего ему под руку Бама. А в итоге, боясь грохнуться со стула в обморок, сползает на пол и утыкается в теплый лоснящийся бок лицом и вслушивается в звук чужого быстрого пульса. Пока Чонгук пережидает истерику взбесившегося сердца, которое бьется то в черепной коробке об виски, то распирает в горле, то камнем ухает куда-то в желудок,вызывая тошноту, он пытается затормозить себя, вглядеться, если удастся, в картины, которые могло бы подсунуть ему подсознание, но находит внутри лишь прорву тоски, заполнившую все то пространство, которое раньше было просто дыркой во вчерашнем дне. И кажется, они с Бамом немного скулят на пару, пока черная безнадега не разжимают между ребер свои холодные склизские пальцы. После этого мозг включается с неохотой и настороженностью, не влетит ли в него без предупреждения нового прицепа с ужасами. А, почувствовав, что приступ миновал, наконец позволяет Чонгуку растянуться прямо на ковре звездочкой. Мышцы еще немного подергивает, и футболка неприятно липнет к взмокшему телу, но отсутствие в сознании спазма уже воспринимается, как самый восхитительный в мире подарок. Не исключено, именно этот рывок со дна наружу вытаскивает следом за собой мысль — если человек, которого Чонгук не помнит, был к нему так близко, и в отличие от Чонгука, все помнит, то, возможно… он все еще хочет быть с Чонгуком. И тоже прячется? Но укол грусти почти сразу сменяется другой неожиданной идеей — а прячется ли? Чонгук снова подхватывает свой дневник, который в процессе суматохи свалился со стола, и зависает на первой же странице с рисунком кота. Забавно, что это первое, что Чонгук видит с утра. Ну после письма Хосока, само собой, потому что секретный дневник всегда лежит сразу под ним. Чонгук, кажется, уже знает этот корявый рисунок до черточки, пусть и не помнит, как его рисовал. Юнги. Рядом с ним мое сердце бьется как сумасшедшее (нужно проверить). Кто это? Так в голове Чонгука рождается новый план. Для исполнения которого он пишет сам себе еще одно утреннее письмо: Привет, Чонгук, это я, ты из вчерашнего дня :3 Мне жаль, что с нами такое произошло, но что-то постепенно меняется, я чувствую это. Нам просто не хватает систематизации. Не забывай записывать каждый день, все важные вещи, которые с тобой происходят. Особенно людей, которых ты встречаешь. Хосок с Тэ хотят как лучше, не отвечая на наши вопросы, поэтому нам нужно действовать самим и сообща. Из общих недоговорок я выяснил, что есть кто-то, кто важен для нас, и он где-то рядом. Возможно, мы уже встречались с ним. Если я не ошибаюсь, он тот, из-за кого мы чувствуем эту пустоту, а как следствие — одиночество, беспокойство и злость. Давай найдем его. Вместе. Чонгук перечитывает письмо, ему немного странно и смешно обращаться к самому себе, будто существует еще какой-то Чонгук, отдельный от него. Хотя в действительности так оно и есть — для завтрашнего Чонгука все эти слова и догадки будут новыми, или почти. Чонгук надеется, все же «почти», ему кажется, что что-то незримое уже сдвинулось в нем с мертвой точки, Чонгук ощущает в себе робкое присутствие этого, но пока не может его назвать. Кого-то, чье имя будет искать вслепую вместе с собой завтрашним. P. S. Если встретишь какого-нибудь Юнги-хёна, обязательно присмотрись к нему. P. P. S. Мне кажется, что Бам должен знать нашего человека. Не отчаивайся и удачи! Вечером ему звонит Хосок: — Как ты? Как прошел твой день? Чонгук подозревает — это уже смахивает на легкую паранойю, — что Тэхён мог написать брату. И не только ему, это тоже вызывает раздражение, хотя уже не так сильно. На этот раз Чонгук решает действовать аккуратнее, но не избегая правды, чтобы выглядело естественнее. — Ну так, — признается он, — немного трещит голова. Наверное, это из-за вчерашнего бара. Тэхён говорил тебе, что мы ходили кутить? — Мы не списывались сегодня, — отвечает Хосок и уточняет: — Неужто похмелье? Ты же обычно не пьешь много. — Блин, я не помню, ты же понимаешь, — вздыхает Чонгук. — Может, просто с непривычки много и не нужно было. Обидно, знаешь ли, и удовольствия не помнишь, а последствия — нате, пожалуйста. Хотя, если я где-то и вышел из берегов, то этого тоже не помню. Удобно, конечно, пусть и немного стыдно. — Это временное, ты же знаешь, — пытается утешить его Хосок. Чонгук только хмыкает: — Вот уж точно. Теперь в моей жизни временного хоть отбавляй. Но я не жалуюсь. Ты сам-то как? В порядке? Что нового, кроме как все для меня? — О… Я хорошо, Чонгуки. Сейчас, когда тебе лучше, и я однозначно лучше, чем было. Хотя я тоже не жалуюсь. Просто надеюсь, что дальше будет еще лучше, а в конце концов вообще отлично. — Мне очень жаль, Хосок-а… — Оставь. Мы уже гово… Не важно. Я не считаю это каким-то для себя наказанием или трагедией. Ты жив, сам ешь, спишь, дышишь без специальных приборов, помнишь меня, нам не нужно заново учиться ходить. Я не собираюсь делать драмы из пробелов в твоей памяти, потому что это меньшее из зол, которые могли с нами произойти. Прошу, воспринимай это так же. При всех оговорках нам чертовски повезло. А с остальным мы справимся, вместе, ты не один. Чонгук согласен, и все же… — Хосок-а… — он уже почти готов спросить про это «не один», но в последний момент передумывает и произносит другое: — Спасибо тебе за все. Я не знаю, через что ты прошел, но я очень благодарен тебе за то, что ты рядом. — Я просто люблю тебя, окей? Это весь ответ на твои благодарности, потому что другого у меня нет. Я безумно тебя люблю и не смог бы поступить никак иначе, никогда не смогу. Чонгук вешает трубку с полегчавшим сердцем и твердым намерением не беспокоить ни брата, ни явно занервничавшего на вопросы Тэхёна. Итого — ему нужно найти Юнги и начать с него. Уже неплохо для начала, какого уже по счету.

**

— Кто ты сегодня? Юнги слегка теряется от этого вопроса и медленно закрывает книжку, прежде чем ответить: — Никто. Сокджин приподнимает бровь, но, не дождавшись ответа, вытирает руки о фартук и присаживается к нему за столик: — Что это значит, Юнги-я? — Я решил сделать перерыв и не тревожить его какое-то время. — Тревожить? Юнги… — Ты же знаешь, что мы… Джун по-любому тебе рассказал. И я не хочу… Нет, Я НЕ МОГУ, понимаешь? Делать вид, что мы никто друг другу. Мне физически сложно себя контролировать. Я как будто разваливаюсь на части, когда пытаюсь уместить в себе прошлое и настоящее, все свои эмоции с реакциями и форму, в которую обязан их впихнуть. Это похоже на сумасшествие, гребаное раздвоение личности, мне сложно, я не справляюсь. Тем более теперь, когда смог снова к нему прикоснуться и снова потерял. Не нужно говорить мне, что все наладится или что не стоит сдаваться. Для меня сейчас это просто слова, которые делают только больнее.Потому что я… Мне нужно время. Я не хочу сделать хуже. Но сейчас у меня просто нет сил на что-то… нормальное. — Ты очень сильный человек, Юнги. И я поддерживаю любое твое решение, — мягко произносит Сокджин. — Только вот… Юнги со вздохом готовится услышать то, о чем он не просил, однако слова Сокджина приводят его в замешательство: — Тогда тебе придется сейчас либо бежать, либо прятаться. — Ч-что? — Потому что Чонгук здесь, и он с… — Бам! — звучит за спиной. А в следующее мгновение скулящий четвероногий вихрь уже налетает на Юнги, одновременно пытаясь прикусить его за край рукава, обнюхать, облизать или сразу взобраться на колени. — Господи, простите нас, пожалуйста… — вырастает рядом растрепанный Чонгук. Юнги замирает, и Баму в прыжке все-таки удается дотянуться до его лица и мазануть языком по щеке. — Бам, фу! — Чонгуку не с первого раза удается поймать пса за ошейник, но тот крутится на месте, дергает и чуть не заваливает своего хозяина на Юнги. Чонгуку едва удается упереться в подлокотники чужого стула, что, к слову, не уберегает их с Юнги от встречи лбами. — Черт, — шипит Чонгук, — Бами, какого черта? Юнги, будучи притиснутый к стулу, с трудом сглатывает, но вместе с тем удар возвращает его в реальность, и он кончиками пальцев, извернувшись, несильно тыкает пса в грудь: — Сидеть. Бам, будто обрабатывая приказ, еще секунду гарцует у подлокотника, а затем радостно плюхается на зад и вываливает язык в ожидании похвалы. Правда, эту похвалу получает сам Юнги, на которого Чонгук переводит глаза, полные удивления и восхищения вперемешку с самым искренним сожалением: — Ого, а я и не знал, что он так умеет. Простите нас. — Да ничего, — бормочет Юнги и старается не съеживаться под его взглядом, все еще слишком близко, чтобы быть комфортным. — У моего… друга тоже большая собака, я привык. К счастью, Чонгук наконец осознает, что без спросу вломился в чужое личное пространство, и он осторожно, без резких движений отодвигается, чтобы следом за этим выпрямиться. Смотрит на Бама с растерянностью и снова на Юнги: — Могу я купить вам кофе в качестве морального ущерба? — Не стоит, я не… — Этот молодой господин не пьет кофе, — произносит Сокджин, который, оказывается, все это время был рядом, по крайней мере, и Юнги, и Чонгук обнаруживают его тут с некоторым недоумением. — Но я могу предложить вам обоим холодный чай, чтобы остудить эту неразбериху. — Я уже… — начинает было Юнги, однако Чонгук останавливает его не менее, чем у Бама, щенячьими глазами. — Пожалуйста. Мне очень неловко. И Юнги сдается, как он может не, от такого Чонгука нет совершенно никакого противоядия, а Юнги отравлен слишком давно, он весь целиком состоит из привязанности к Чонгуку. — Окей, наверное, у меня есть еще полчаса. — Я рад, — расцветает Чонгук, — то есть мне все еще жаль. Но я рад. Я Чонгук. — Юн…ги. — Очень приятно, Юнги-щи, — пожимает его руку Чонгук, опускаясь за столик, и смотрит еще внимательнее. — Часто здесь бываете? Вопрос почему-то кажется Юнги с подвохом, но тот не видит смысла врать: — Владелец — мой хороший друг, так что да, я захожу, когда бываю рядом. У… меня что-то на лице? — А, нет, — смущается Чонгук, отводит глаза и неосознанно теребит фенечки на руке, парные с теми, что на запястье Юнги, но те по счастливой случайности сейчас прячутся под длинным рукавом. — Вам говорили, что вы похожи на кота? Юнги аж рот открывает, хотя выдавить ничего не может. У него в этот момент в голове салат из смятения, мыслей, что и почему. — Я снова говорю что-то не то, — одергивает себя Чонгук и пробует снова: — Вы просто… Вы очень… — Чонгук-а, успокойся, — мягко произносит Юнги, хотя сам никакого спокойствия не чувствует, у него сердце в груди стучит так, что из-за того, как кровь стремительно несется по сосудам, закладывает уши. Однако Юнги собирает себя в кучу, он всегда готов сделать это для Чонгука, и аккуратно дотрагивается до его ладони, лежащей на столе: — Попросить у Джина стакан воды? — Нет, — быстро отвечает Чонгук, а еще перехватывает его руку, накрывая своей, и они оба от этого с беспокойством поводят плечами. — Нет, я в порядке. Просто посидите со мной. — Можно на «ты», — говорит Юнги, лишь бы что-то сказать, а не сидеть в тишине и этой нервной неопределенности, и хмыкает, тоже нервно: — Раз уж ты все равно держишь меня за руку. Можно просто «хён». — Ты очень красивый, хён, — шепчет Чонгук, не отрывая от него взгляда, словно ждет, к чему это приведет — казни или милости, как всегда бесконечно смелый и искренний. — Спасибо, Чонгук-а, — также тихо отвечает Юнги.