Второй день рождения.

…Как только я распахнул входную дверь, в нос ударил отвратительный запах гнили. Первая моя мысль была весьма оптимистична — наверное, это мясо протухло на кухне, или в мышеловку возле подвала попался какой-нибудь грызун. Но пройдя чуть дальше, я понял, что воняет именно из зала.  Я на мгновение замер. Наивностью я не страдал, пазл сложился в голове сразу. Но что внешне, что внутренне я не выдавал и не чувствовал никакой тревоги. Сердце не ёкнуло, и никакая часть тела не удосужилась даже вздрогнуть.  Я без страха сделал несколько шагов вперед, и моему взору открылась весьма жестокая картина: белоснежный ковер был запачкан сгустками крови, где-то лежали клочки вырванных во время явного сопротивления волос, обеденный стол был перевернут, а пару стульев поломано; недавно купленные шторы были сорваны с окна, накрывая собой тело. Мамино тело. Мне даже не пришлось близко подходить, чтобы опознать труп — издалека была видна ее торчащая из-под ткани рука с фамильным кольцом на безымянном пальце. Я прикрыл глаза, чтобы прислушаться. В доме я был не один: на верхнем этаже я ощутил энергетику отца. Он о чем-то сбито и быстро разговаривал по телефону. Видимо, ищет поддержки у Авдеева.  — «Неужели он сам не в состоянии спрятать тело? Последовал бы примеру матери — закопал бы у нас на заднем дворе среди десятка его убитых любовниц, и дело с концом», — я с мрачной иронией подумал и сел на корточки рядом с мамой, одним резким движением сдёрнув с неё штору.  Её чёрные глаза были широко распахнуты в неподдельном ужасе — очевидно, не ожидала, что муж сможет одолеть ее после стольких лет в плену, наполненных отчаянными попытками сбежать. Но отец победил в этой битве. Теперь он свободен.  И из всего этого я сделал для себя лишь один вывод: Майеров и их объект обожания может разлучить только смерть. Голова матери была наклонена к её плечу под неестественным углом: отец решил не мучать её и свернул шею, подарив быструю смерть. Рядом с ней покоился окровавленный топор. И пользовался им точно не отец — на её коже были только синяки и царапины, где-то были сломаны кости, не успевшие зарасти в последние секунды ее жизни, а в живот был воткнут серебряный клинок, мешающий ее телу регенерировать, практически умерщвляя. Топор бесспорно являлся её оружием, и я был в какой-то степени восхищен отцом, сумевшим противостоять ей почти с пустыми руками.  Факт её смерти я принял с пугающим равнодушием. Да, это моя мать. Да, её убил мой отец. Но всё, что произошло с ней, — лишь последствие её ошибки. Насильно мил не будешь. И её любовная история рано или поздно закончилась бы именно так. По этой причине я не испытывал к ней ни малейшего сострадания. Мать выбрала очень жестокую тактику, за что и поплатилась. Признаю, идея с отварами была не так уж плоха — при должной осторожности могла бы сработать. Но стоило тщательнее скрывать не только место, где они хранились, но и сам факт их существования. Отец не был глуп — рано или поздно он бы понял, что именно делает его таким слабым. Правда, гораздо позже: куда сложнее бороться с тем, чего не видишь. Но мать слишком жаждала продемонстрировать своё превосходство: намеренно гремела бутыльками у него на глазах и не стеснялась подмешивать отвары в еду при нём же. А отец в тот период был настолько истощён, что на какое-то время просто смирился. Пока не придумал новый план побега — на этот раз удачный. И пока отец «отсутствовал» дома, он набрался сил, чтобы покончить со всем этим раз и навсегда, избавившись от сумасшедшей жены. Будь я на месте матери, я бы действовал иначе. Вёл бы игру в тени, не давая жертве ни малейшего повода заподозрить что-то неладное. Был бы мягким, внимательным, заботливым — настолько, чтобы ненависть постепенно уступила место привязанности. Чтобы пленник не чувствовал себя пленником. Чтобы подчинение стало добровольным. Со временем стал бы позволять ей больше: свободу, прогулки, личное пространство. Лишь вопрос времени, когда бедняжка поймет, что не сможет прожить без меня и секунды: в этом помогли бы отвары — их привыкание, их незаметный контроль. И моя показушная доброта, щедрость, всё то, что подталкивает остаться. По своей воле. Но это только в теории.  Во-первых, я не знаю, как такие отвары подействуют на полукровку. Если даже бессмертных они ломают, что будет с Евой?  А во-вторых… я не хочу рушить ей психику. Пусть моя любовь одержима, пусть она болезненна — но это любовь. Настоящая. А значит, мне небезразлично её состояние: и ментальное, и физическое. У неё не будет особого выбора — но это не значит, что его нужно отбирать заранее. Я дам ей время. Пусть нагуляется. Пусть пробует, ошибается, живёт. Пять лет после ее совершеннолетия — вполне достаточно. За это время я получу образование, начну работать, стану для неё взрослым, стабильным, надёжным. Тем, с кем можно строить семью. Если же к двадцати трём она всё ещё будет бегать по вечеринкам с толпой малознакомых людей, придётся начать вмешиваться. Осторожно, точечно. Просто быть рядом. Просто следить. В конце концов, я же нянчился с ней в детстве. Повторить — не проблема. Любить меня — не обязательно. Уважать — тоже. Я и с этим справлюсь. Главное, чтобы она была рядом. Добровольно.  Даже если она будет мной пользоваться, я отнесусь к этим попыткам снисходительно. Уж точно не мне её судить, да и злиться на неё я попросту не способен.  Вдруг рука матери дёрнулась. Я вскинул бровь. Живучая, однако. Неужели после такого ее тело всё ещё пыталось регенерировать? Я тихо вздохнул, крепко зажал рукоять клинка и без колебаний выдернул его из ее живота. Кровь из открывшегося рта хлынула на пол, но я уже не обращал внимания — шаг за шагом делал то, что должен. Я просунул лезвие меж рёбер и с немалым усилием провернул. Послышался резкий хруст — ломались кости. Я давил дальше, разрывая мышцы и хрящи, пока не расширил проход. Каждое действие было выполнено с хирургической точностью. У меня явно врожденный дар… Вампирское сердце билось в глубине ее грудной клетки, пусть и полностью ледяное, оно всё же отчаянно цеплялось за жизнь. Я вонзил клинок вглубь, перерезал основные сосуды, и вырвал его одним движением, сжав в руке.  У вампиров кровь — вязкая, почти неподвижная субстанция. Ни о какой циркуляции речи не идёт. Сердце у нас выполняет не транспортную, а энергетическую функцию — оно концентрирует регенеративный потенциал организма. Пока оно на месте — тело восстанавливается. Стоит его уничтожить — и всё прекращается. Без сердца мы не воскресаем. Никогда. — Мне совсем не жаль. Ты хотела навредить Еве, — прошептал я. Костяшки побелели от напряжения, так крепко я сжимал клинок. Мгновение — и лезвие вонзилось в сердце. Отвращения я не чувствовал. В груди вспыхнуло острое, почти сладкое чувство реванша. Я сбросил сердце на пол и вновь накрыл это жалкое месиво сорванной шторой. Теперь с ней точно покончено… Именно об этом я решил непринужденно вспомнить за завтраком в доме отца, когда мой взгляд случайно упал на сегодняшнюю дату — ровно девять лет с её смерти. Очень символично. Иронично, что в тот день, спустя пару часов после случившегося, я пошёл к Еве. Мы играли в доктора. Вот только лечила она убийцу, сама того не осознавая. …Я обнаружил себя лежащим на кровати. К моей руке скотчем были приклеены трубочки от сока. Я скептически осмотрел эту конструкцию и увидел валяющийся на полу детский набор для игры в доктора. Я вздохнул и стал отдирать от кожи своеобразную капельницу. В комнату тут же вбежала Ева. — Не-е-ет, ты больной, ты не должен сопротивляться лечению! — она возмущенно села рядом со мной и стала приклеивать всё обратно.  Я легонько пригладил её кудряшки. — Если больной, то только на голову. Причем из-за тебя, — я ответил с печальной улыбкой. Я чувствую себя счастливым рядом с ней, но отчего же тогда так больно и тревожно? Ева фыркнула. — Тяжелый случай. Голову лечить сложнее, придется вскрывать череп.  Я искренне рассмеялся, глядя на её совершенно серьёзное лицо. — Иди сюда, — я не сдерживаюсь и обнимаю её крепко-крепко, лишь бы вновь чувствовать её тепло и перебирать её мягкие пышные волосы... От мыслей меня отвлёк тяжёлый, прожигающий взгляд. Отец, сидящий напротив, смотрел на меня с тем же выражением, с каким раньше смотрел на мать — смесью презрения и отстранённого интереса. Он пытался найти в моём лице что-то от неё. Я вздохнул.  — По-моему, я всё-таки больше похож на тебя, — спокойно бросил я, прерывая затянувшуюся тишину. Его передёрнуло. Он отпил кофе, уже глядя куда-то мимо меня. — Ни капли. У тебя её глаза, — он отрезал. Без ярости, без раздражения. Скорее… с опаской. Я пожал плечами. — А ты соскучился по ее лицу, я смотрю? Можем пойти откопать, — слова вырвались прежде, чем я успел их обдумать. Сравнение с матерью каждый раз вызывало во мне негативные эмоции, которые не всегда удавалось скрыть.  Я затих, не гордясь своей спонтанной колкостью. Конфликтовать с отцом сейчас было некстати — ему ещё платить за моё обучение.  Отец опешил от моего заявления, чуть не подавившись. — Единственное, по чему я скучаю — по временам, когда я ее не знал, — рявкнул он, — и твоё ехидство тут ни к месту, Фриц.  Он замолчал, голос надломился, стал чужим: — Ты никогда не поймешь меня. Не испытаешь того, что пережил я. На мгновение мне показалось, что отец вот-вот заплачет. Но вместо этого он просто встал, вернув себе невозмутимый вид: — Забыли. Я лишь равнодушно кивнул и проводил взглядом удаляющегося в свой кабинет отца.    Что было, то было. Сейчас мои мысли должны быть заняты не этим. Авдеев записал меня на собеседование. Очереди даже на низшие должности в Совете — безумные. И со всеми его связями всё равно удалось назначить прием только на июль. При том, что заявку подали мы ещё в конце апреля. И всё же, для меня это было очень удобно. К тому времени аттестат уже был у меня на руках, и я мог полностью сосредоточиться на задании от Авдеева, пока приёмная комиссия университета рассматривала мои экзаменационные результаты.

***

Вернулся с тренировки я уже ближе к вечеру — вымотанный, с отбитыми суставами, но в неплохом настроении. С тех пор как мы подали заявку в Совет, Авдеев всерьёз взялся за мою дисциплину: регулярно таскал меня в арендованный зал, где помогал развивать гипноз и боевые навыки.  Он арендовал помещение где-то на окраине, скромное, но оснащённое всем необходимым: зеркала, татами, деревянные манекены, и — что самое важное — полная изоляция от посторонних. Именно там он начал обучать меня не только приёмам, но и более тонким вещам: работе с вниманием, контролю над голосом, внушению. По сути — развитию гипноза, но не такого, как в теоретических книгах, а куда более практичного и опасного. И, надо признать, впервые за долгое время мне действительно было что-то настолько интересно. Я не питал особой любви к физическим нагрузкам и никогда не мечтал о славе бойца. Но Авдеев был… другим. Стильный в своей строгости, холодный, но в нужные моменты с юмором. Он мог придраться к углу наклона локтя или выразить одобрение одной-единственной поднятой бровью. Это определенно пробуждало во мне чувство азарта — смогу ли я превзойти древнего правителя вампиров в этот раз или хотя бы для начала просто впечатлить его? А он как-никак дедушка Евы — хотелось мне того или нет, а семейные связи налаживать когда-то придётся. Лучше заранее, на собственных условиях. С приятным чувством усталости я прошел в коридор, поставив спортивную сумку со сменной одеждой на пол. Мне определенно нужно в душ после такого. Во мраке комнаты моё вампирское зрение уловило большое количество макулатуры, наваленной на стол. Я включил свет, пройдя ближе. Различные письма: большая часть была, конечно, адресована отцу, но меня тоже не обделили парочкой, я думаю. — Ты не открывал мои? — я негромко спрашиваю. На каком бы этаже он ни находился — всё равно услышит. — Делать мне нечего, — раздался отцовский голос из ванной в сопровождении мягкого звука пшиков духов. По всей видимости, собирается к своей очередной пассии.  Я хмыкнул и принялся перебирать всё присланное. Почти одновременно с письмом от университета я нашел ещё одно — и тоже на моё имя. Без марки, без обратного адреса. Плотный алый конверт, прошит чернильной печатью Совета. Я не был удивлён — Авдеев предупреждал, что перед собеседованием мне пришлют «приглашение» с подробностями. Хотя, как он выразился, "если ты получишь письмо, значит, уже проверку прошёл." Я вскрыл его аккуратно, ножом для бумаг. Внутри лежал только один лист. Чёткий текст, всё по делу: дата, время, место. Строгий тон, словно это не приглашение, а повестка. Конец письма был особенно многообещающим: «К стандартной комиссии добавлен представитель внутреннего контроля. Особое внимание будет уделено вашей личности и причинам участия.» Это уже не выглядело как формальность. «Внутренний контроль». Звучит почти ласково. Обычно такие фразы пишут, когда хотят заранее напомнить, что ты — не кандидат, а подозреваемый. Авдеев, конечно, об этом и слова не обронил. Или счёл ненужным. Впрочем, я и не рассчитывал на тёплый приём. Совет — это не структура, куда приходят с рекомендательным письмом и улыбкой. Это улей, где каждый занят тем, чтобы выдавить из других как можно больше информации, прежде чем тебя выдавят самого. То, что на собеседование пришлют кого-то из фракции по внешнему контролю — неприятно. Но логично.  Если за счёт отца я ещё мог хоть как-то поднять свою репутацию, то фамилия матери с таким же успехом тянула её вниз. И потому меня будут допрашивать, как потенциальную угрозу.  Ну, конечно. Я же Майер. Я точно перебью всех членов Совета без веской на то причины. Я же неадекватный. А может, вообще подмешаю им наши фирменные отвары в чай. Или какие стереотипы там про меня ходят? В общем, ничего нового. Затем я вскрыл письмо от университета. Я знал, что оно придёт — с моими результатами это был вопрос времени, а не вероятности. Все экзамены я сдал на максимальный балл, некоторые — досрочно. Я вскрыл конверт не потому, что сомневался, а потому что нужно было узнать формальности: срок подачи оригиналов, информация по кампусу, возможные вступительные взносы. Всё стандартно. “Уведомление о зачислении на медицинский факультет Уважаемый господин Майер, Рады сообщить Вам, что Вы зачислены на медицинский факультет Charité – Университетской медицины Берлина для начала обучения в зимнем семестре 2010/2011 учебного года. Ваши выдающиеся результаты вступительных экзаменов и рекомендательные письма подтверждают Ваш высокий академический уровень. В связи с этим Вам предоставляется возможность приступить к обучению в рамках углублённой исследовательской программы. Поздравляем с успешным поступлением и желаем плодотворного обучения и научных достижений. По всем вопросам просим обращаться в приёмную комиссию факультета. С уважением, Проф. д-р мед. Карл Шмидт Декан медицинского факультета” Я дочитал письмо до конца. В нём был вложен график встреч с куратором, перечень вступительных лекций и брошюра, которую, вероятно, рассылают всем подряд. По сути — формальность. Бумажное подтверждение того, что я уже знал. И всё же на мгновение задержал взгляд на фразе “углублённая программа”. Забавно. Наверное, любой другой ученик уже бы прыгал от радости. У меня же это не вызвало бурю эмоций. Очередное доказательство моего превосходства, как бы высокомерно это ни звучало. Отец, одетый с иголочки, вальяжно направился в прихожую. — До утра не жди. Звонить не пытайся — всё равно не возьму, — проинформировал он меня вместо прощания и в весьма приподнятом настроении вышел во двор к машине. Я лишь покачал головой, вернув свое внимание к письмам.  Нужно связаться с Авдеевым по поводу представителя «внутреннего контроля».  Но сначала всё-таки в душ. 

***

— Скажи спасибо своей мамочке за такую славу, — первое, что прилетело мне от Авдеева, в ответ на мой рассказ о письме. Я закатил глаза. — Не имею такой возможности. Николай проигнорировал мою колкость, вновь сосредоточенно перечитывая текст. В итоге он грубо смял бумагу и всучил растерявшемуся официанту, приказав выбросить. — Это бред, Майер, полный бред, — мужчина нахмурился, недовольно смахнув мешающиеся кудри с лица. — Я замолвил за тебя словечко. По-хорошему, они должны были вообще пустить тебя без собеседования, но эти ублюдки наоборот усугубили всё до невозможного! Какого хрена?! — впервые я вижу русского правителя таким недовольным. Хоть в нём и чувствовался внутренний стержень и вспыльчивый темперамент, но обычно он искусно скрывал это за иллюзией расслабленности и полной гармонии. Сейчас же я узнаю, в кого характером пошла Ева. Она всегда была его маленькой копией. — Это настолько плохо? Вы же готовили меня к этому, в конце концов. Я не подведу, — я решил временно отбросить свой вечный скептицизм и хотя бы раз рассмотреть ситуацию с позитивной стороны. Авдеев моего энтузиазма не разделил. — Это ужасно. Представители внутреннего контроля всегда применяют гипноз и устраивают своего рода допрос. На обычном собеседовании не должно быть такого дерьма, только в частных случаях, — он вспылил, — и наш с тобой случай теперь не просто частный, а тяжелый! Допрос с помощью гипноза. Иными словами, они покопаются у меня в голове и узнают весь наш план с Авдеевым. И в лучшем случае меня просто не примут, а в худшем — отправят куда-нибудь в ссылку к другим изгнанным вампирам за попытку осуществления шпионажа без права на возвращение. — Меня не примут. Мы уже проиграли. Даже нет смысла пытаться, — я тут же отчеканил, не желая рисковать своей и так шаткой репутацией. Для Авдеева это мелкая неприятность, которую он быстро замнет, благодаря своему влиянию, а для меня это клеймо и каторга на всю жизнь.  И при таком исходе я больше никогда не увижу Еву. Мои зрачки резко сузились от накатившей паники. Николай вдруг щелкнул пальцами. — Я научу тебя делать щит, — он быстро протараторил, оставляя меня в недоумении. — Щит? И вы думаете, опытный представитель чертового внутреннего контроля не почувствует, что я закрыл от него свое сознание? Серьезно? — я ощутил, как стал и сам раздражаться. Для этой проблемы невозможно найти разумное решение. А Авдеев накидывает лишь рискованные и непродуманные идеи.  Он цокнул. — Не трясись ты так. Ты закроешь не всё сознание целиком, а лишь часть, которую Совету знать не надо. Вникаешь? — он вновь улыбнулся в своей привычной манере, заманивая меня в свою очередную опасную игру. Мне ещё никогда так не хотелось его ударить. — Предположим. Но тогда я требую гарантий, что вы вступитесь за меня в случае провала и позаботитесь, чтобы для меня не было никаких плохих последствий, — я выдвинул условия, наблюдая за реакцией вампира. Николай невозмутимо выдержал зрительный контакт со мной, пусть и в его голубых глазах искрилось легкое изумление. — Ева прекрасно рисует. Как только тебя примут в Совет, я попрошу ее сделать тебе какую-нибудь открытку. Я передам ее тебе позже. Я замер. Понятно, что он не хочет давать никаких гарантий. Но чтобы настолько нагло и открыто манипулировать мной?!  Я усиленно пытался думать головой, пусть и сердце уже бешено колотилось от одной только мысли, что я получу самодельный подарок от неё.   Нет, Фриц, нельзя. Ты не умрешь, если откажешься. Если ты сейчас сдашься, Авдеев станет пользоваться этим ещё чаще. Нужно перестать думать о ней хотя бы на пару минут, не представлять ее волшебные зеленые глаза, ее длинные мягкие волосы, её аккуратный носик, ее разбросанные по всему лицу веснушки, её… Хватит. Она твоя слабость, Фриц. А в политике не должно быть слабостей, иначе на них будут давить. Ты должен показать независимость. Давай, просто откажись. Скажи: «нет». Три буквы. Н. Е. Т. — Хорошо. Безвольный влюбленный придурок. Определено нужно что-то делать с этим. Ладно Авдеев, — у нас с ним контракт и мне в любом случае пришлось бы его слушаться, — но что, если остальные прознают о моей уязвимости? Тогда меня быстро смогут вывести из игры, растоптав окончательно. Нужно мыслить рациональнее, а не браться за любую грязную работу, как только на кону что-то связанное с Евой.  — Попрошу ее нарисовать тебе побольше сердечек. Поставишь себе в рамочку и сделаешь мини-алтарь, — Авдеев тут же подстегнул меня, похлопав по плечу. — Что ж, пойдем. Будем учить тебя экстремальному выживанию среди бессмертных.