Предрассветные обещания

      

2012 г.

      В мутном сне все расплывалось, не давая ухватиться ни за что, противный рев телефонного звонка выталкивал из неясной дремы. Пот пропитал всю одежду, дышать было нечем, пришлось резко сдернуть одеяло и встать. Яркое весеннее солнце давало о себе знать даже сквозь потемнение в глазах. Адриан, с трудом удерживая равновесие, добрался до телефона в коридоре.       — До тебя фиг дозвонишься! — прокричала в трубку Ада.       — Да ты что! А кто в такую рань звонит?       — Доброе утро, пол первого уже.       Адриан разлепил один глаз и осмотрелся: у него так же темно, как и ночью. Мог бы поспать еще пару часов.       — Ладно, в субботу открытие моей лавки, придешь? Я «Променад…» у тебя куплю.       — Она наконец твоя? Не понимаю, когда успел заделаться настолько популярным, что мои картины, и в антиквариат… Но пускай это подарок будет, он все равно старый и страшный. В честь открытия преподнесу, ведь такая беда: я абонировал креслице, в эту субботу закрытие сезона.       — Вот выпендрежник-одиночка, а. Не на ту с театрами напал, — она отвернулась в сторону и крикнула: — Жаб, до какого театр работает? — в ответ Аде прокричали что-то нечленораздельное. — О, слышал?       — Нет.        — Ой все, хорош пиздеть. Суббота в семь, адрес знаешь… — Ада задумалась и добавила хитрым тоном: — Не забудь подарок.       — Да как мне его притащить…       На той стороне послышались гудки, громко шлепнув трубку о корпус, Адриан направился в ванную комнату — просыпаться. Он встал напротив раковины, попытался посмотреться в зеркало и увидел… Собственно, ничего и не увидел — глаза не открылись, пришлось вернуться в постель.                     Из темной и тихой Адриановой жизни люди были изгнаны до самой середины мая. Пока не наступила суббота, жилось очень весело: он вставал, когда хотел, писал картины и ложился, когда хотел. Но нельзя было сказать, что собираться Адриану совсем не нравилось, такое редкое и любимое занятие просто нельзя оставить без внимания. Сначала он думает, стоит ли ему одеться как и все мужчины на открытии, или лучше выделиться, но потом понимает, что красивые и умные люди выделяются даже в мешке. После такого поднимающего настроение решения, следовало найти из сорока шести белых рубашек, к которым он питал особую страсть, ту самую, и все то же проделать с еще большим количеством брюк и пиджаков. Завершала процесс увлеченных сборов укладка, которая должна была выглядеть настолько естественно, насколько и безупречно. Нарумяниться, припудрить носик… И, конечно, подобрать украшения, ведь только подходящие серьги или кольцо (а лучше, все вместе) делают образ по-настоящему завершенным. Наиболее подходящими Адриану показались серебряные серьги с маленьким розовым кварцем, нежно и торжественно, как новое начало.                     Темнело, машины подъезжали к трехэтажному домику в центре, на первом этаже которого красовалась старая, но уже новая антикварная лавка. Ада, со свойственной ей любовью к эпатажу, маленьким и странным культурностям, перекрыла вход красной лентой, которую после торжественной речи перережет.       Вокруг входа образовалась небольшая группа людей, не посчитавших празднование открытия уже давно существующей антикварной лавки, временно без товаров и ремонтом, законченным только наполовину, бессмысленным. Адриан стоял в самой темной тени, в самом последнем ряду, в самом, на первый взгляд, незаметном месте.       Вот Ада приветствует гостей, вот она произносит долгую речь, вот она благодарит тех, кто ее поддерживал, вот она готовится торжественно перерезать ленточку и выкрикивает: «Муж!» Такого Адриан не ожидал: у Ады и муж? К ней подходит молодой человек в сером костюме, длинными темными волосами, золотым кольцом на безымянном пальце и красной бархатной коробкой в руках. Едва сдерживая смех, он подошел ближе, почтительно наклонился, выставив шкатулку перед собой. Ада открывает, достает огромные позолоченные ножницы, торжественно перерезает алую ленту.       Гости проходят внутрь, разбегаются по разным углам, то подбегают к столу, то отбегают, но каждый считал своим долгом поздравить Аду. Адриан обходит каждого с холодной элегантностью, здоровается со знакомыми, пока наконец не оказался напротив Ады.       — Здравствуй, — несмело говорит он.       — Здравствуй, — повторяет Ада, продолжая после недлительного, но неловкого молчания: — Ты обещал «Променад…»       — Позже передам… не приду же я с ним. Теперь в музее без тебя скучно будет.       — Ты чаще там стал появляться, мне пришлось сбежать, — засмеялась Ада.       — Это вы стали чаще звать. Так всегда: как только уедешь, так сразу всем нужен.       В этих разговорах без смысла, они находили успокоение, ведь не могут же люди вот так просто разбежаться, позабыть общие интересы, потерять совместные воспоминания по одной единственной дороге — собственной жизни, в которой все, кроме тебя самого, посторонние. Бессмысленные разговоры кончились, Аду украл другой гость, вытесняя Адриана к длинному столу, накрытому красной скатертью с золотым орнаментом.       Стол изобиловал закусками, Адриан рассматривал каждую, прежде чем едва коснуться, взять и съесть. На небольшом серебряном блюдце оставался последний бутерброд с икрой, за которым и потянулась его легкая рука, но была опережена более проворной, с длинными элегантными пальцами. На него посмотрели невинные очаровательные глаза. Цвет грустной лужи, в которой отражается голубое-голубое небо затянул в свою глубину, не позволяя добраться до сокровищницы, доверху набитой изумрудами. Продолжая внимательно наблюдать за оторопевшим Адрианом, Женя поднес бутерброд ко рту, и все с тем же выражением лица съел его за один укус. Развернувшись, он поспешил удалиться.       Попытавшись ухватить его за руку, Адриан взволнованно встрепенулся.       — Ты меня избегаешь?       — Раз такой догадливый, то мог бы и не приходить, — недовольным низким голосом сказал Женя с набитым ртом и этим очаровал его еще больше.       — Тогда я недогадливый.       Женя повернулся, снова одарил Адриана взглядом глаз грустной лужи и изумрудов. Приблизился, давая рассмотреть все изменения в лице спустя года. Но заметнее всего были длинные волосы и потускневший взгляд.       — Поставь, пожалуйста, себя на мое место. Тебе бы захотелось с собой общаться?       — А ты поставь себя на мое.       — Это и правда все меняет, я-то как был классным, так и остался. Вот, даже сейчас моего внимания хочешь.       Адриан задумался, приуныл, повернулся к столу и продолжил выискивать идеальную закуску.       — Ты прав, — произнес он огорченно, но уверенно.       — А когда не был?       — Когда женился.       Жене его слова явно не понравились, он снова подошел, уперся плечом только в предплечье Адриана, оттого что выше просто не мог его коснуться.       — И даже тогда я был прав, — отрезал он, заморозив жестокостью тона.       Адриан опешил.       — Ада сказала, что ты подарил ей «Променад…». Это ты так пошутил?       — Не помню, когда шутил в последний раз.       Женя протянул оскорбленное «м-м», разглядывая пузырьки в необычном бокале шампанского, чтобы после минутной паузы вернуть его на место. Проведя рукой по кончикам волос и долго разглядывая пол, он все же решился:       — Душно тут, пойду подышу. Ты со мной? — протянул он полушепотом.       Адриан послушно направился следом за Женей к выходу, снова ощущая себя наивным школьником, тянущимся за возвышенной музой. По лицу ударил легкий весенний ветер, полутьма освещалась старыми фонарями, пробка рассасывалась. Женя сел на скамейку с видом на дорогу и деревянным желтым домом на противоположной стороне, перед этим окинув ее брезгливым взглядом.       — Почему ты тогда не позвонил? — спросил Адриан после долгого молчания и рассматривания измученной транспортом дороги.       — А ты бы стал звонить, чтобы снова запланировать встречу, которую отложили на два месяца? Мне кажется, тут все было очевидно.       — Ничего не очевидно, просто это взрослый мир такой.       — Не тебе-то про взрослый мир затирать. Если бы мы оба этого хотели, то время нашлось бы всегда.       Адриан не ответил. Женя был прав, время всегда будет, если есть желание, а у них была только неловкость, неуверенность и обиды. Много обид.       — А я… следующие две недели почти всегда свободен. И там дальше тоже буду. В этом году много отдыхаю, — торопливо заговорил он.       — А у меня следующие две недели дети экзамены сдают.       — В то, что у вас с Адой есть дети я уже точно не поверю.       — Нет, это ученики мои. Я же говорил, отучусь много лет, выиграю пару конкурсов, проиграю пару, расстроюсь и пойду срывать злость на мелких в музыкалку.       — Тебе в ту ночь надо было за словами следить, сбылось ведь.       — Да-да, художник с домиком, слышал-слышал. На черной «Волге».       Адриан кивнул.       — Ну, без «Волги».       — Вот я так и знал! — усмехнулся Женя. — Не зря тогда твой квадрат рассчитал.       — Какой квадрат?       — Пифагора-то.       — Фу, опять математика.       — Зато все верно, вот я как рассчитал, так и проявился ты.       Он смеялся, продолжал с расспросами, любовался, но не пейзажем, а Женей, никогда он не мог потерять своего очарования и грациозности нервных движений.                            — … а потом мы расписались, чтобы не донимали и проблем не было-то, все-таки отстойно быть не как все и выделяться. Ну… там еще и другие причины были.       В этот момент лицо Жени трескалось, словно было покрыто толстым слоем высохшей краски, которая только сейчас начала осыпаться, оставляя свои огромные, четкие и совершенно неприглядные куски. Адриан смотрел на дорогу, не имея возможности оторвать взгляда от остатков разрушенного желанного образа.       — Ты чего притих? — Женя наклонился так, чтобы попасть в его поле зрения.       Адриан теперь снова смотрел только на него. Запуганного и бесхарактерного, Женя не смог сохранить своей смелости, откровенности… Если они у него вообще были. Все, что казалось ему таковым до этого момента — просто наваждение, игра фантазии и разнеженного встречей сердца. Разочарование. Да, именно разочарование окутало этот вечер, который еще несколько минут назад, казалось, планировал стать самым лучшим.       — Ничего, — ответил Адриан привычным полушепотом. — Просто мне казалось, что ты не из тех людей, что перечеркивают себя ради общества.       — А я не перечеркивал, просто избегаю неудобных вопросов, да и ты плохо знаешь меня.       — Тогда я жалею, что сейчас узнал тебя лучше.       Женя прыснул со смеху.       — Ой, да брось, чем я так сильно тебя расстроил? Такое лицо скорчил, будто кусок от тебя откусил.       — А ты даже не понимаешь… — Не-а. — Не хочешь, так правильнее. Судишь обо всем поверхностно, только со своей стороны все рассматриваешь.       — С какой мне еще рассматривать? Ну ты-то точно не поверхностный! Вроде растешь, а как выдашь что, хоть стой, хоть падай. Сам-то, небось, очень серьезно и многогранно каждый пук рассматриваешь, да? Этому, верно, художников учат.       — Ну если для тебя это был так, «пук», то мне действительно не стоит думать о тебе никак иначе. Надо же хоть как-то следить за тем, как на людей влияют твои слова, — поддавался накипающей злости, смешанной с разочарованием Адриан.       — А ты? Сильно думал, как твои слова будут влиять, или тебе, конечно, больнее и обиднее?       — Велика боль — отшить кого-то.       Они замолчали. Женя поставил локти на колени и подпер голову руками, смотря на невидимые остатки осыпавшейся краски.       — Хотел пукнуть — обосрался, — констатировал Женя и с трудом пытался сдержать рвущийся наружу смех.       Адриан, до этого отвернувшийся в сторону, вновь посмотрел на него, вскинув брови. Уголки губ предательски дрогнули.       — Ты что несешь вообще? — выдавил он из последних сил.       Но в этот момент Женя не смог больше сдерживаться и прыснул со смеху, заразив своим внезапным приступом смеха Адриана. Через некоторое время улыбка снова спала с его лица, Женя серьезным тоном сказал:       — Ну, возможно, ты в чем-то и прав. Что я… прячусь. Но отшил я тебя тогда правильно, никуда бы это не ушло, да и рано нам для такого было.       И как у него это только получалось? Снова появилось в Жене новое очарование. Такое же грациозное, но тихое и печальное, заставляющее снова поддаться словам и вслушиваться в каждый вздох. Все обиды остались там же, на асфальте, смешались с потрескавшимся образом. Адриан так хотел, но не мог отказаться от него, от этих чувств.       — Давай я тебе в этот раз позвоню? А то некоторые, видимо, совсем не умеют это делать.       — А у некоторых, не будем тыкать пальцем, с циферками вообще все плохо, они точно смогут шесть от девяти отличить?       — Если они будут стоять рядом, то да.       Женя пододвинулся ближе, почти впритык, и протянул к Адриану ладонь.       — Бесишь. На чем писать? Или так запомнишь?       С трудом отыскав вместо бумажки использованную салфетку и старый карандаш, который карандашом называться мог с натяжкой, Адриан вручил их Жене, наклонился ближе и щекотал вьющимися кончиками лоб, а при выдохе даже его аккуратный, слегка вздернутый нос.       — Ты разборчивее пиши, а то не дозвонюсь.       — Дозвонишься силой любви.       — А кто сказал, что я люблю тебя?       — А кто сказал, что нет?       — Терпеть тебя не могу.       — Поэтому бегаешь за мной с малолетства?       Адриан не нашелся с ответом, сморщил нос и откинулся на спинку скамейки. Сзади послышался тихий скрип открывающейся двери, стук каблуков и шуршание длинной юбки. Ада положила руки Жене на плечи, наклонилась с привычной угрозой на лице и сказала:       — Сегодня моя очередь приводить домой кого попало.       — Не позорь нас! — отмахнулся от нее Женя.       — Ну да, Адрианчик красивей, чем тот, прошлый, — продолжила она с усмешкой.       Посмотрев на Аду выражением, явно не поддерживающим ее шутки, Женя пригласил ее сеть рядом.       — Ой, да шучу я, прошлый был настолько давно, что это уже и не правда. Живем мы уже раздельно… — все тем же пьяным тоном пробубнила она, садясь. — Я же вам не помешала?       — Нисколько, — ответил Женя, протягивая Адриану салфетку с карандашом.       — Бля, ради этого только приперлась, — она продолжила, словно отвечая на немой Женин вопрос: — Ну, помнишь, тогда, сижу с какой-то рыжулей, она уже почти готова дать мне свой номер, а тут ты на всю улицу со своим «жена»! — Ада цокнула языком, скрестила руки и откинулась на спинку.       — Считай, отомстила уже.       — Дусь, ты Женьку во вторник позови куда-нибудь, он тогда точно-точно свободен. Просто лентяй, его выгонять надо, прям как ты. Жень, а ты не стесняйся, я же ви-ижу, что вы вместе хорошо смо-отритесь.       — Ты сколько выпила?       — Правда хорошо? — влез Адриан, смотря на обиженную Аду.       — Конечно! У меня глаз неме-етан! Только я его тебе просто так не отдам, — Она вцепилась в Женю, потянула на себя и легко коснулась губами его лба. — Я его больше люблю.       — Глаз?       — Женька!                     Без хозяйки празднование продолжаться не могло, но вернуться пришлось всем, иначе месть не свершилась бы. Адриан, потерявшись среди пустых стеллажей искал успокоение. Разочарованию и предвкушению. Смешивались эти чувства между собой очень неохотно, казалось бы, наконец Женя отвечает ему той взаимностью, в надежности которой он уверен, но и Женя, который отвечает ему взаимностью, не очень похож на очаровавший, недосягаемый образ, к которому тяжело приблизиться по-настоящему. Можно много знать, но, несмотря на это, ничего о нем не понимать.       Женя стоит, опершись о стену у окна, всматривается в старые витиеватые домики, заглядывает в окна, каждые несколько минут отпивает из бокала воды. Адриан встал рядом, также заглянул в чужие окна, из которых мягкими лучами выливался свет. Обычная жизнь обычных людей, но отчего-то все так любят подглядывать за этим, за глупыми разговорами, не несущими смысла, за неуклюжими действиями, за выражением лица...       — Так… когда мне позвонить?       — Видимо, в любое время до вторника.       — Честно ответишь?       Женя посмотрел на небо, задумался, слегка надул губы и долго не отвечал.       — Посмотрим.       — Вечно ты так.