Предрассветные обещания

      На белом потолке красовался островатый узор копоти, тонкие стены не создавали нужной шумоизоляции, поэтому из соседних кабинетов доносилась фальшивая игра, или не фальшивая, а просто неумелая. Женя сидел на старом стуле, подперев подбородок рукой и болтая левой ногой, очень удобно устроившейся на правой. Перед ним, в своей самой белой рубашке, стояла девочка с двумя косичками и взволнованными глазами.       — Ну, показывай, — с доброй насмешкой сказал он. — Давай, топай в угол, я тебя оттуда подзову, чтоб как на экзамене.       Женя представляет ученицу торжественным голосом, кивает той, чтобы торопилась подойти к центру, возмущается, ведь от красоты поклона и уверенного вида зависит половина оценки, а ни поклона, ни уверенности он не увидел.       — Теперь-то хорошо, играй.       Девочка играла, играла… пока телефон у Жени не зазвонил.       — Прошу прощения, — сказал он, отвечая. — Продолжай-продолжай, я слушаю.        — Это я… звоню в любое время до вторника.       — А… да, правильно, ну так что? — заинтересованно ответил Женя, сразу же наплевав на урок.       — Куда тебя позвать? — с нескрываемым смущением в голосе спросил Адриан.       — Туда, где я вам отказать не смогу, — прошептал он, надеясь, что завывания скрипки перекроют его голос для ни в чем не провинившейся ученицы. — Эй! стоп, что это такое-то? Сонечка, все же хорошо было, так чистенько, словно я пол лысым дядькой помыл, а после вибрато что случилось? Собака с улицы пришла?       Адриан стоял посреди темного коридора и наматывал шнур домашнего телефона на палец. Не успел он спросить, какая собака и куда пришла, как Женя бросил телефон на стол и подошел к, по всей видимости, Сонечке.       — Отдай руку, отдай руку, говорю я тебе, — доносилось из трубки. — Смотри: ре ля ре фа-а вибрато, — пропел он. — Руку расслабь!       — Я пытаюсь, Евгений Владимирович…       Адриан постарался представить, как Женя отбирает у Сонечки руку и играет ей на дешевой детской скрипке, выходило с трудом.       Со строгим «давай сначала», Женя снова оказался возле телефона.       — Так что решили?       — Может, пока просто погуляем, или вас надо приглашать в более достойные места?       — Когда?       — В шесть на площади?       — Как скажете. До свидания.       — Давай. Надеюсь, в этот раз мы встретимся больше, чем три раза.       — Посмотрим, — ответил Женя тем же деловито-радостным тоном, перед тем как положить трубку.                     Радостный, Адриан прибежал в гардеробную, оставалось очень мало времени до встречи. Целый день. Но это ему и не нравилось, свои образы он планировал за неделю, если не за полторы. Одежде, как и картине, требовалось, что называется, настояться, только через время можно понять, где хромает композиция, где оттенок не тот, а где ты своими кривыми ручками сломал человеку спину, ногу или шею. Все это поправимо, если настаивается неделю, а дня было мало, все еще совсем сырое. Собравшись с силами, Адриан решил, что если не придумывать ничего сложного, то настаиваться нечему.                     Вторник, шесть часов четыре минуты. Адриан сидит на деревянной скамейке и смотрит на высокий памятник Ленину, под которым, на скользком кафеле, бегают подростки, пытаясь не поскользнуться. Мамы с детьми на соседних скамейках кормят голубей, которые, позабыв всякий стыд пытаются забраться на руку недавно вымытым ребятам. В далеке невысокая темная фигура приближается к деревянным часам, а оттуда и к нему. Женя встал напротив, убрал руки за спину и без капли сожаления на лице сказал:       — Прости, опоздал. Офис РЖД нужно обходить справа, а не слева.       — Здравствуй. Все хорошо, ты же пришел, — ответил Адриан, нервно вставая. — В парк, в центр, вперед, назад?       — Вообще не волнуешься, это заметно. Очень, — Женя насмешливо протянул и пошел вправо. — Давай, взрослый мужик, а непонятно чего боится.       — Вдруг сбежишь.       Женя натянул коварную, дерзкую улыбку, которая так часто мелькала на его лице раньше, и протянул жилистую руку Адриану.       — Ну так держи, чтоб не сбежал.       — Ой, что за смелость в вас проснулась, молодой человек? — невинно пролепетал он, но руку взял. — Опять в карманах статья двести-какая-то?       Женя возмущенно вылупился на него и шепотом ответил:       — Я законопослушный гражданин, почему вы клевещете на меня?       Адриан легко толкнул его, навалился чуть ли не всем весом, и поддерживая испуганно-секретный тон сказал:       — Вы мне так и не рассказали, откуда он у вас был. Я, чтобы вы знали, тоже испугался. Иду поздним вечером с каким-то парнем, у которого в кармане кастет, а в руках молитвенник. Что мне надо было думать?       — Что он спасет вас от гетеросеков?       — Сейчас нечем спасать, что делать?       — Тогда поворачиваем, — наконец повысил голос Женя, резко остановившись и потянув Адриана за собой.       Покидая широкие центральные улицы с роскошной архитектурой, редкими магазинами и стриженными деревьями, они оказались в том центре, в который не забредет ни один редкий турист. Дома с потрескавшейся краской и колоннами никуда не пропали, но высокие деревья и малое количество прохожих не позволяли поверить, что эту улицу от центральной отделял лишь один поворот. Пройдя дальше, они оказались на той самой узкой темной тропинке прямо возле дороги.       — Это папин, — сказал Женя, после недолгого молчания, видимо, вспомнив что-то.       — Хулиганом был?       — Нет, он дружил с одним… из этих, как их там… Хулиганские группировки какие-то, не помню... Парковские, что ли. Он хулиганом не был, он же выше этого, но друг после выпуска ему как память отдал, кажется, его в потом посадили.       — А у тебя он как оказался?       — Позаимствовал как-то, — раздраженным полушепотом ответил Женя. — Забыл вернуть. Не бил я никого, не смотри так.       — Верю-верю, только меня не бей, я плакать буду.       — А материться на всю улицу?       — Это тоже буду.       Они преодолели узенькую тропинку, не разрывая рук. В пустых разговорах не чувствовалось той неловкости, которая обычно бывает после длительного перерыва в общении, не чувствовалось той обиды, которая должна быть, но испарилась в считаные минуты их новой первой встречи.        Выйдя на широкую площадь, где закатное солнце дарило свои последние лучи красной стеле, откровений прибавилось, разговор шел легче. Полное отсутствие смущающей невинности молодости только способствовало сближению. Симпатия, которую можно не скрывать, ведь уже и бессмысленно, ведь со временем и смелости прибавляется и в бесконечные «кошки-мышки» и «любит-не любит» играть не хочется.       — Тебе от сюда до дома сколько ехать-то?       Адриан подумал минуты две, глядя на кирпичную пятиэтажку, потом недовольно ответил:       — Да ну нахуй этот дом, как дачу держу. Летом заехал, так замечательно все было, а потом снегопад зимой и эта дорожка ебаная, которую раскапывать надо, до города дохуя и больше ехать, а я водить пиздец не люблю. Вроде бы охуенно все, но только на лето, потом тяжело очень, ну не могу я и все.       — Понятно, — Женя отвел взгляд, чтобы потом с новыми эмоциями смотреть на Адриана.       — Хочешь на шашлыки в июне? — спасал он ситуацию.       Женя кивнул и толкнул Адриана в сторону менее людной улицы. Под приунывшими деревьями можно было услышать только звонкий стук его невысоких каблуков.       — Ласточка, скоро конец света, — прошептал Женя, перед тем, как развернуть Адриана к себе, привстать на носочки и потянуться своими губами к его.       Деревья, укутавшие, казалось, единственных людей во всем городе, темноты совсем не прибавляли, темнота образовалась сама, вместе с неясным трепетом и подрагивающими руками, переплетенными пальцами, не дававшими вырваться. Медленно отстранившись, они еще несколько секунд завороженно смотрели друг на друга, не в силах подобрать слова.       — Целоваться так и не научился, — усмехнулся Женя, расцепил их руки и громко шлепнул Адриана по голове, после чего убежал.       Адриан, оставленный пораженным, не в силах совладать с мыслями и чувствами, побежал следом.       — А мы… теперь типа… — крикнул он вслед.       — Ну пусть будем… типа.       Как по-детски.       Мимо покосившихся скамеек, не стриженных деревьев, молодых и не очень людей, маленьких уютных магазинчиков, единственных в своем роде. Они бежали, пока не достигли тупика на театральной площади. Женя развернулся, протянул руки к Адриану, и потянул его на себя, счастливый донельзя.       — Жень, я же тебя вообще не знаю, сам говорил…       — Я тебя тоже, — в непонятном контексте ответил он. — Но главное желание. Хочешь?       Адриан не ответил.       — Меня узнать? Я — да, — терпеливо продолжал Женя.       — Ты же недавно обижался.       — А кто не обижается-то? Если не ответишь, то я уйду.       Адриан взял Женины руки покрепче, поднес к груди, наклонился, чтобы сравнятся с ним, и прошептал:       — Хочу.                     Полусонные улицы ощущались по-особенному прекрасными, такими, какими не представлялись еще никогда. Редкие фонари очень романтично освещали выцветшую брусчатку, свежевыкрашенные домики и широкие центральные улицы. Перейдя дорогу, они оказываются в еще более темном месте, слева истоптанный газон с еще не выросшими деревьями, а справа унылый кирпичный завод, который ни в один из дней, кроме сегодняшнего, не нагонял ничего, кроме беспросветной печали, но теперь, завод — это важное здание, создающее подходящую атмосферу для кипящей фантазии Адриана, для будущих воспоминаний.       Адриану завод надоел, не было в нем столько же деталей, сколько в старом католическом костеле напротив, с его острыми высокими башнями и кружевными деревяными окнами.       — В следующий раз меня надо позвать в более достойное место, — прервал увлеченное молчание Женя.       — Какое же место достойно вашей царской персоны?       Женя цокнул языком.       — Удиви меня.       Вдруг появилась какая-то непонятно-приятная легкость, хотелось подпрыгнуть, но люди взрослые, идущие в припрыжку, смотрелись бы странно. Адриан широко шагал, все-таки незаметно подпрыгивая, болтал их сцепленными вместе руками, перечислял места, которые казались достойными Его Величества. Как и все Их Величества, это Величество было привередливым, перечислять приходилось долго.       — Все, я так не могу больше. Ваше величество слишком великое для всех мест для свиданий в нашем городе.       — Тогда челядь меня не достойна.       — Пойдем в Органный? — спросил Адриан, уставившись на пропадающую в листве башню церкви.       — Посмотрим.       — Послушаем.       Адриана снова толкнули.       — Все, не могу так больше, Жень. Ты меня в следующий раз зовешь.       Ноги сами вели их по знакомым местам, не давая времени на раздумья, чтобы повернуть в другую сторону.       — Так… ты как писал на заказ, да по музеям разгуливал, так и продолжаешь?       — Когда редкое участие в выставках единственного музея стало по ним «разгуливать»? Ну, в других городах когда-то тоже участвовал…       — В Москве участвовал?       —Было дело, но как пытка, правда, там так людно и шумно. Ужас какой-то.       — Большие города не для маленьких Дусиков, да?       — Ну а что там так шу-умно и страшно? — протянул Адриан, слегка склоняя голову набок. — Все такое огромное и неуютное. И метро это, я же не крот, чтоб под землей кататься. И выставка тогда была глупой, пошлой, бессмысленной. Там совсем не как в нашем музее, приходишь, ну вот, я нарисовал, смотрите, это картинка. И все.       — Ой, да вы, художники современные, даже в писсуар смысл пихаете. Уверен, что не все были со смыслом?       — Уверен. Но, несмотря на их музеи, именно в Москве я учился современному искусству, побежал туда за преподавательницей в институт поступать. Ну и… теперь я точно современный художник.       — Прям так и бежал?       — Ах, она увидела меня, говорит, да ты, Адриашка, крут, тебе бы не сидеть здесь. Вот я и встал.       Женя с иронией покивал. Планировалось прогулку завершать, но как-то незаметно даже для самих себя они уже спускались по склону, ведущему к набережной. Машины мелькали, стараясь не заехать на узенькую тропинку, по которой, чтобы продолжать спускаться, держась за руки, приходилось сильно прижаться друг к другу и все-таки пустить кого-то идти вперед.       — А ты учитель, да?.. Нравится?       — Детей учить нравится, а скрипка вот, не очень…       — И что же делать?       Женя пожал плечами.       — Столько лет потратить на то, что не нравится… Или раньше нравилось?       — Да никогда не нравилось, — прошептал он Адриану в спину. — Это тебе легко, ты и рисуешь, и шьешь, и что ты там еще умеешь? А я не умею чего-то еще, у меня вся жизнь на скрипку ушла.       — Не можешь ты ничего еще не уметь, — повернулся он к Жене, замедлив шаг.       Ветер подул с севера, поднимая Женины волосы, Адриан поморщился, покрылся мурашками, но не менял позы, терпеливо дожидаясь прекращения порыва, наслаждаясь щекочущими щеки кончиками. Когда он ниже, становится как-то спокойнее, изнутри заполняет чувство правильности.       — Красивым быть умеешь, как минимум, — прошептал он, едва касаясь тонкими губами кончика Жениного носа.       — Не считается, — разрушил он всю атмосферу резкостью громкого голоса, и занял место впереди вместо Адриана.       Но переплетенные руки не разорвал.       Словно только что тебя угораздило засунуть руку в мед — если достанешь, то неприятная липкость не позволит думать ни о чем другом, поэтому приходится оставлять на месте, делая вид, что нисколечко не наслаждаешься липким нектаром, захватившим тебя.       — Представь, — не унимался Адриан, — все-все-все музыкальные школы нашего города сгорели, что ты будешь делать?       — Тогда пойду учить детей в колледже.       — Колледжи тоже сгорят.       — Попробую в консерваторию.       — Консерватории, оркестры, концертные залы, вообще все, где нужна твоя игра.       — Тогда… — Женя задумался. — Найду себе мужика побогаче.       — А если ты не в его вкусе?       — Но точно в твоем, а некоторые на заработок не жалуются.       — Ладно, — пробубнил Адриан выпрямившись и принявшись держать долгое молчание.       Молчание и правда вышло долгим, но не мучительным и нервным, а воздушным и спокойным. С реки подул легкий, прохладный ветерок, ероша волосы и охлаждая вспотевшие ладони, не желающие отлипать друг от друга. Толстые каменные ограждения больше не могли греться на солнце, слегка посверкивали волны, редко проезжали велосипедисты. Было слишком хорошо, чтобы начинать пустой разговор и слишком мало проведенного времени вместе, для неожиданных секретов, на которые они были способны в школьные годы. Оставалось только молчать, наслаждаться глубиной и пониманием. Ведь только ненарочные встречи глаз, шумные вздохи и случайные, более близкие прикосновения, говорили гораздо больше, чем тысяча или две сказанных слов.       — Давай туда отойдем, на площадке сейчас детей с родителями много, увидят еще, — прервал тишину Женя, уводя Адриана за аккуратные высокие елочки.       — А что такого?       — Просто давай отойдем, не упрямься, — прошипел он, хмурясь и боясь смотреть в глаза.       — Жень… — начал упрямиться Адриан, пытаясь его переубедить, но быстро сдался, поддался напору и пошел в нужном направлении. — Хорошо, давай спрячемся и не будем провоцировать народ, да.       Чарующая атмосфера молчания разрушилась, молчание стало гнетущим.       — А как же конец света? Не все ли равно теперь? — с некой насмешкой сказал Адриан, надеясь разрядить обстановку.       — Некоторые вещи не ускорить и не изменить даже им, — отчеканил Женя.       Опять он разочаровывает своей внезапной переменой, но отчего-то Адриан не мог поддаться разочарованию так, как поддается Жене.       — Ну, не грусти, когда-нибудь точно настанет день, когда мы, все мы, выйдем на красочную улицу и смело о себе заявим.       Женя не ответил, посмотрел своим странно-влюбленным взглядом и сердито толкнул.