Происшествие на Бумажной улице

Последнее время я всё чаще замечаю тревожные знаки по всему дому. И думаю о зубах в земле. Даже тени меня пугают. Обезьянки стали пускать меня в сарай и теперь я часто захожу туда и стою подолгу, размышляя. Тайлер не говорил со мной о собрании больных раком, и не говорил о велосипедах. Я вижу его чаще, но мы почти не общаемся. Иногда я занимаюсь своими делами, и почти физически ощущаю его взгляд на себе. Когда оборачивался, видел – он смотрит. Взгляд его в основном пустой. Правда, один раз я, почувствовав взгляд, не стал разворачиваться. Я заглянул в зеркало, так удачно стоявшее рядом. И увидел в его глазах беспокойство. Хорошо, что не увидел чёрных теней, как раньше. Они бывает будто летят на меня сквозь зеркала, но не в тот раз. Дела принимают дурной оборот, я уже не решаюсь спросить Тайлера о зубах. О тенях и говорить нечего – я боюсь, он меня совсем не поймёт. Бессонница сменилась ощущением, что я сплю наяву и всё подёрнулось лёгкой сонной дымкой. Всё утратило былую чёткость, и я даже не уверен, что бодрствую сейчас. Когда я смотрю в зеркало, я отвожу взгляд от своего лица, не желая смотреть себе в глаза. Внезапно я нахожу себя во дворе, на свеже скошенной Обезьянками траве, лежащим вместе с Тайлером. Рядом со мной стоит бутылка пива, открытая, но я из неё, кажется, не пил. Тайлер же держал свою в руке, периодически отхлёбывая. – Старина, ты не притронулся к своему пиву. В чём дело? – спросил он меня. – Отвлёклся, – сказал я, кивнув на небо, и всё таки выпил немного пива. – Небо сегодня красивое. – Да, для города – шикарный вид. На Бумажной улице стало хорошо. – Стало? Тут и раньше было славно, даже лучше, чем сейчас – хмыкнул я. – Особняк уже не тот, да и весь двор тоже. Всё изменилось. – Всё меняется. Ты думаешь, это плохо? – Тайлер вдруг стал серьёзным. – Нет... Нет, не думаю, – вздохнул я. – Просто здешние перемены были слишком радикальны. Тайлер хмыкнул, но не улыбнулся в ответ. Какое-то время мы молчали, смотря на звёзды. Тайлер допил свою бутылку полностью, и я, глядя на него, как следует приложился к своей. Паршиво, чёрт возьми, начинать такие разговоры полностью трезвым. Ночь становится совсем тёмной, на улице здорово холодает. Днём здесь душно, как в пустыне, словно здесь есть только земля, солнце и твоя жалкая, неустойчивая к жаре душонка. Ночью же становится прохладно и часто дует ветер. Звёзды сияют ещё ярче, и даже горящие окна особняка кажутся тусклее, чем ранним вечером. Тайлеру холод совсем не мешает, он, как и всегда, в своей кожаной куртке. Снимал он её только в особую жару, и сегодня провёл в ней целый день. Тайлер тихонько тянется своей рукой к моей. Я придвигаюсь чуть ближе, и он берётся за неё, поглаживая тыльную сторону ладони большим пальцем. – Ты изменился – говорит он, не отпуская моей руки. Голос его звучит ровно, но я быстро понимаю, что он говорит это не в позитивном смысле. – В смысле? – отвечаю я, начиная беспокоится. Не нравится мне, куда этот диалог нас ведёт. – Ничего такого я за собой не заметил. Я тот же, что прежде. – Не знаю – ответил Тайлер, сжимая теперь мою руку так крепко, что мне инстинктивно захотелось вырваться. – Мне кажется, тебя что-то тревожит, сильно тревожит. – Я такого не заметил. Это был мой идеальный шанс поговорить с Тайлером обо всём: о зубах, о тенях, и о том, чем занимаются Обезьянки. Но я им не воспользовался. Я словно язык проглотил. Будто почувствовал, что он сам заговорит об этом, или о близком к этому делу. – Ты знаешь, я видел, как ты подолгу стоишь в сарае, как смотришь в зеркала мимо себя и в клумбы. Там ничего нет, ни в сарае, ни в зеркале, ни в клумбах – вдумчиво произнёс Тайлер. Я стал вырваться, но он держал мою руку ещё крепче. В глубине души, я знал, к чему он клонит. – Я каждый божий день сам в этом убеждался. Старина, ты начинаешь вести себя странно. В сарае ничего нет. В зеркалах тоже. И в клумбе совсем ничего. – Как это? – вылетело вдруг у меня. – В клумбе ничего нет? Ты хоть копал? Хотя, зачем я спрашиваю, конечно ты копал, и видел всё. Я медленно начинал на него злиться. Не хотел, но начинал. В сарае действительно ничего не было, это знал наверняка. Довод о зеркалах тоже был вполне разумным, я не видел там чего-то определённого. Но нагло врать мне про цветочную клумбу – это уже перебор. Извини меня, Тайлер, но я знаю, что я видел. – Что по твоему в клумбе? – спросил он, повернувшись ко мне лицом. Очков на нём не было, глаза смотрели печально. – Клянусь, я перекопал её всю и ничего не нашёл. – Зубы! – сказал я. – Зубы! Человеческие зубы, окровавленные. Зубы. Тайлер принял задумчивый вид и, на секунду отпустив мою руку, подполз ко мне ближе и сел рядом, призывая меня сделать то же самое. У меня появилась возможность вскочить и бежать, куда глаза глядят. Без объяснений и прочего бреда. Но я остался. – Слушай, пойдём и посмотрим вместе. Спорим на двадцатку, что там нет никаких зубов? – сказал он, сидя рядом со мной. Вид его всё ещё был пугающе серьёзным, но спор немного приподнял моё настроение и я согласился. Что ж, так я смогу найти доказательства своей правоты. И двадцатку из его кармана. Он помог мне подняться с земли. Мне почему-то было немного трудно сделать это самому. Признаться, наш разговор заставил меня немного занервничать, сам не знаю почему. Я вспотел и мои ноги занемели и Тайлер это знал. Может, я и побледнел тоже. Пока мы шли к клумбе, я нещадно шмыгал на весь двор. Досиделся на ветру до болезней. Тайлер снял свою куртку и набросил мне на плечи. Стало действительно теплее, но я не сказал ему спасибо. Почувствовал, что мне предстоит сказать это позже, не сейчас. Сейчас это ни к чему. Мы подошли к клумбе и оба присели на корточки. Я указал на место, а Тайлер кивнул и начал тихонько рыть это место брошенной неподалёку палкой: он объяснил, что специально её здесь оставил, для того чтобы копаться в клумбе. И кто здесь ведёт себя странно, "старина"? Он рыл землю вокруг многочисленных цветов своей хлипкой палочкой, но ничего не находил. И я ничего не увидел. – Не может такого быть – воскликнул я, и взял палку сам. Я так же рыл землю, даже усерднее Тайлера, но тоже ничего не находил. С каждым движением палкой мрачнел и я, и Тайлер. – Как же... Как же... Куда ты их дел... – Никуда, никуда. Слышишь? Их здесь не было. Никогда не было. Я услышал его, но не отреагировал. Палка в моих руках продолжала яростно взрывать землю в последней попытке. Зубов не было. Следов не было. Я бросил палку и посмотрела Тайлеру прямо в глаза. Ему было неловко, он смотрел на меня виновато – будто заставил человека со сломанной ногой на ней попрыгать. В своё оправдание я теперь не мог сказать ни слова. У меня галлюцинации. – Мне, кажется, нехорошо – сказал я, вздохнув устало и принимая своё поражение в этой битве. Мой рассудок проиграл суровости окружающего меня мира. Сейчас я остыл окончательно, и от изначального раздражения остались только угли растерянности. – Прости, у меня нет двадцатки. – Всё хорошо, – ответил Тайлер. Мы встали. – У меня двадцатки тоже нет, и не было изначально. Я криво улыбнулся. Маленькие шалости Тайлера не отменяли того факта, что я вижу то, чего нет и беспокоюсь о том, чего не существует. – Слушай, всё исправится. Обещаю, тебе станет лучше – сказал он, ведя меня в дом, на второй этаж. – Поговорим с доктором, узнаем, что можно сделать. Я молчал. Не думаю я, что доктор мне чем-то действительно поможет. Тем более, мы не лечимся у докторов. Большинство живущих здесь людей не может обратиться за медицинской помощью. Они находятся в розыске. Меня, может быть, не повяжут, но если я действительно появлюсь у врача – это будет предательство принципов нашего движения. Никто не лечится, а я лечусь. Если можно мне, то можно каждому из нас. Чем я лучше любого живущего здесь парня? Ничем, мы равны. В этом доме, под чутким взглядом звёзд мы все равны. И я сказал об этом Тайлеру, уже в своей комнате, когда он захлопнул за нами дверь. – Парни в основном получают лишь небольшие повреждения: работая режут пальцы, иногда дерутся до крови, бывает роняют что-нибудь на ноги – перечислил Тайлер, усадив меня на край кровати. – Они могут обойтись без помощи. Ты не можешь. В ответ я лишь вздохнул, а Тайлер всё продолжал, ходя передо мной взад-вперёд. Жестикулировал он активно, изобразил почти каждое сказанное им слово. Особенно мне понравилось, как он показал порезанный палец. В нём пропал хороший мим. – Их проблемы решатся и здесь, мы всё это можем поправить. Голову твою мы не поправим – заключил он наконец. – Знаю, но обязательно ли мне лечиться? Не могу ли я остаться таким, какой я есть? – Нет, не можешь. Так не может продолжаться. Сколько раз ты ещё хочешь испугаться обычного зеркала и пустой клумбы, прежде чем свихнёшься окончательно? – Тайлер начал махать руками ещё более интенсивно, теперь поворачиваясь ко мне чаще. – Ты знаешь, что я не против капельки безумия и мы никогда не были нормальными, но сейчас это идёт тебе во вред. Когда ты последний раз рассматривал в зеркале себя? Я задумался. – Не знаю, а что? – А вот что, – Тайлер схватил зеркало, висевшее на стене напротив кровати и поднёс его к моему лицу. – Посмотри, что с тобой стало. Я взглянул прицельно на своё отражение и увидел немного поросшего щетиной, бледного мужчину с впалыми щеками. Синяки под глазами не были так уж ужасны, но общий вид лица заставлял протянуть к нему руки, проверить, правда ли это я. Увидев свои руки на впалых щеках, я убедился, что это действительно никто иной, как я. Собственной персоной. – Я не думал, что всё...так – сказал я, вдоволь насмотревшись, и Тайлер повесил зеркало на место. – И всё же, я не считаю, что лечится обязательно. – Упёртый ты. Страшно упёртый бываешь в подобных вопросах, старина. Ну что с того, если ты не станешь лечится? Кому будет лучше? – Мне. Я не буду в сумасшедшем доме. – Ты и так там не будешь – сказал Тайлер, садясь рядом со мной на край кровати. – Положат тебя только если ты сам того пожелаешь. А если пожелаешь, я найду тебе славную психушку, где будут сносные завтраки и славный режим. Я усмехнулся, покачав головой. Похоже, это начинало его раздражать. Прости, Тайлер, но я так хочу и не сдамся. – Тебе кажется, – начал он с нажимом, беря меня за плечо. – что твоя жизнь просто останется такой, какая она есть. Но поверь мне, тебе станет только хуже, если не принимать меры. Всё это кажется простым, но долго ты так не протянешь. Ты мой лучший друг, старина. С кем мне говорить, если ты лишишься остатков разума? Я стойко молчал, хоть язык и чесался ответить. Мне не хотелось расстроить его ещё сильнее. Я просто откинулся на спину, ложась поперёк кровати. Тогда Тайлер пересел ближе к моей голове, чтобы всё ещё иметь возможность смотреть мне в глаза. – Обещай, что попробуешь терапию. Я молчал. – Ради меня, ну же. Мы одни, старина, никто не позаботиться о нас, кроме нас самих. Я бы сделал это ради тебя – сказал Тайлер. – Да? – Да – подтвердил он. Я снова замолчал. Не знал, что ему ответить. Он вздохнул, чмокнул меня в губы и, попрощавшись, ушёл. Как только он оказался за дверью, я устало потёр глаза. Мне сложно было думать о том, что происходит и уже произошло.