Капитан Блестяшка

— Какой у тебя план, Фушими? Рейши полусидит в изголовье кровати, тяжело наваливаясь спиной на высокие подушки. Синяя трещина, прорезающая его щеку, теперь заметно у́же, чем раньше, как и остальные, покрывающие тело. Голос стал крепче, взгляд — холоднее. Он восстанавливается, хотя и не быстро. Самостоятельно сесть он по-прежнему не может, сопротивляться навязанным ласкам — тоже. Встать и уйти — тем более. Но однажды он это сможет, поэтому да, Фушими нужен план. Конечно, он надел на руки Рейши его собственные обручи, а ключ от них спрятал настолько хорошо, насколько хватило фантазии, но этого недостаточно. Нужно что-то еще, какая-то гарантированная цепь. И Фушими думает над этим. — Будешь накачивать меня чем-нибудь? — Рейши говорит надменно и насмешливо, но без презрения, как будто презрение — это слишком жирно для Фушими. Накачивать нечем. У Фушими большой запас кофе и шоколадных батончиков, есть кое-какие средства гигиены и минимум одежды, аккумуляторы, заряжаемые от солнца, и пуговица, которую Рейши потерял в стычке со стрейнами в один из первых дней службы Фушими в Скипетре. Фушими тогда подобрал ее и спрятал в самый глубокий внутренний карман плаща, и долго сходил с ума от опасений, что капитан заметил и спросит, зачем он это сделал. Тогда этот вопрос растерзал бы Фушими, теперь он готов носить пуговицу на шее, на шнурке, но подходящего шнурка у него нет. — Сломаешь мне ноги? — выдвигает Рейши другое предположение, и Фушими цыкает с сухим гневом — он скорее сломал бы ноги себе. — Не надо меня демонизировать, — шипит он, отвернувшись. — Я вас спас и выхаживал. Я вам не наврежу. — Спасибо, что спас и выхаживал. И что не навредишь. Его тон расплющивает Фушими, как километровая толща воды над головой. Ребра сдавливает, выжимая желание заорать и разнести что-нибудь, но Фушими удерживает злость внутри, зная, что в злости его слабость. Его эмоции вызовут у Рейши только снисходительную ухмылку, которую он любит не меньше прочих его ухмылок, но не по отношению к себе. Вечер прохладный и ветреный, и Фушими покрывается мурашками от порыва из окна. Пламя свечки всплясывает и едва не гаснет. Свечек здесь много — запас остался от бабки. Еще осталось много алюминиевой посуды и зачем-то рыболовных сетей. Никаких водоемов поблизости нет, но бабка держала сети. — Почему ты не показал мне файлы Муниципалитета? — спрашивает вдруг Рейши спокойным и деловым тоном, которым когда-то обсуждал с ним текущие дела в своем кабинете. — Почему скрыл? Фушими ежится и думает о том, чтобы завесить окно толстым одеялом — холод его раздражает и отвлекает. — Вы бы захотели что-то сделать с этой информацией, — бормочет он. — Защищал меня? — Всегда. В это слово — «всегда» — Фушими вкладывает что-то по-настоящему большое. Что-то большее, чем просто забота, преданность, восхищение и даже любовь. Если через неделю или месяц Рейши окрепнет настолько, чтобы уйти, Фушими позволит ему убрать себя с дороги любым способом, вплоть до убийства. Потому что ни мирно отпустить, ни всерьез бороться с ним не сможет. Нет, и не будет никакой цепи. Новый порыв ветра все-таки задувает свечку, и на комнату наваливаются тяжелые сумерки. Холод сразу распухает, врезаясь в стены, мебель и кожу, и Фушими не размышляет, что с этим делать — он ныряет в постель. Наваливается боком на те подушки, на которые Рейши наваливается спиной, вжимается в мгновенно напрягшееся тело, обнимает, внюхивается в волосы. Дрожит вовсе не от испортившейся погоды и отсутствия стекол. Задыхается, потому что сердце подскочило куда-то к дыхательным путям и перекрыло там что-то. Жмурится до пульсирующих цветных пятен под веками. — Я знаю, что никак тебя не удержу, я же не идиот, — бормочет то ли вслух, то ли мысленно. — Но, даже если ты перед уходом утопишь меня в бабкином сортире, это будет того стоить. Открыв глаза, он видит бледные синие отсветы на бревнах стены, и, чуть отодвинувшись — расширившуюся, сочащуюся легким туманом трещину на щеке Рейши. И его отвердевшее, схваченное болью лицо. Обручи не выпускают силу, и она пытается лезть через раны, но для Рейши это самоистязание, а не самозащита. И Фушими отстраняется, ненавидя себя. Он обещал себе взять все, что захочет, но даже обнять не может без надрыва. Это бесит, и ненависть переползает на Рейши, и там затухает, потому что его как раз ненавидеть нельзя. — Я случайно разбил ваши очки, когда вез вас сюда, — вспоминает вдруг Фушими. — Простите меня. — Прощаю. Фушими дергается, пробитый этим словом, как притворной лаской и лживой надеждой. Тоска топит его, заполняя клетки кислотой, он сползает с кровати, и, не зажигая свечу, утаскивается прочь. Вываливается на улицу, подставляется под ветрище и первые капли собирающегося дождя, под колючие завихрения поднятой пыли и мелких камушков. Буря намечается такая, что устоять бы лачужке. Будь здесь деревья, с них бы уже летели обломанные сучья. Такая погода кажется то ли предвестником чего-то масштабного, то ли уже зачином — она настраивает на эпичный лад. От долгого грома, прокатившегося неровными валунами по небу, Фушими распахивает глаза, как от внезапного откровения. Ему кажется, что за этой обещанной грозой ничего нет, как будто он ее не переживет. Как будто эти гороподобные тучи, превратившие сумерки в ночь, пришли за ним. — Хер вам, — пренебрежительно говорит Фушими тучам и возвращается в дом. На самом деле, вечер по-грозовому липкий и плотный, а вовсе не холодный, но Фушими мерзнет из-за поднявшейся у него температуры. Он не простужался, но что-то в нем крошится вибрациями перетруженных нервов, хотя он не замечает, не осознает этого, сосредоточенный на другом. Рейши поворачивает голову на его порывистые шаги. В синей подсветке своих трещин он выглядит потусторонне-зловещим, и Фушими торопится зажечь сразу несколько свечей. Распихивает их по разным местам комнатушки и сдергивает с Рейши одеяло. Не дав себе перевести дух и подумать, сдергивает и его самого, рывком за ноги укладывая на спину. Отбрасывает упавшие ему на лицо подушки, наваливается, накрывая собой, и замирает. Живое, самостоятельное безумие стучит в нем, глушит забытьем, переполняет вязкой темной кровью. Сгустки кляксами расползаются перед глазами, пот клеит одежду к телу. Он забыл снять одежду. Он взламывает рот, не желающий открываться ему, и вскрикивает, отпрянув, когда Рейши больно прихватывает зубами его язык. — Сарухико, уймись, — просит Рейши, и его голос тоже сбивается вибрациями нервов, теряя и надменность, и насмешку, и спокойствие. — Не продолжай. Фушими плохо слышит его — как будто между ними расстояние. Он стягивает свою футболку, приподнявшись, швыряет ее на пол и принимается за штаны. Он не будет стараться расслышать Рейши, потому что, если за грозой действительно ничего нет, он должен успеть. Что именно успеть — он не может сформулировать, и оставляет мысль незавершенной. Он елозит животными поцелуями по шее, вылизывает ключицы, намертво присасывается к соску. Одна его рука отбивается от бессильных попыток Рейши оттолкнуть его от себя, другая втискивается между плотно сведенных ног, стремясь развести их. Он дуреет от вкуса кожи и синего тумана, сочащегося из трещин, и, барахтаясь в этой бездне, вдруг понимает, что может кончить просто от трения члена о тело Рейши, и что это неправильно, не то, что ему нужно. — Не то, не то, — исступленно шепчет он и вскакивает с кровати. Кидается копаться в торбе с зубной пастой, мылом и прочими влажными салфетками, среди которых у него была смазка. — Я не буду спешить, — обещает он им обоим и, прервав поиски, для отрезвления звонко хлопает себя по щекам. — Я смогу медленно. Аккуратно, хорошо. — Сарухико, — Рейши зовет его с кровати уверенно и почти строго. — Не ищи ничего. Иди сюда. Я тебе помогу. Эти слова нахлобучивают Фушими чем-то неясным, солоно-счастливым, вышибающим слезы благодарности, благоговейной отрешенности и скулящей любви. Его король ему поможет. Неважно, как, неважно, в чем. Просто не оттолкнет и не бросит. Этого достаточно. Фушими оставляет торбу и возвращается к кровати. Рейши чуть похлопывает ладонью по простыне рядом с собой, предлагая сесть. — Возьми мою руку, — говорит он твердо, и Фушими машинально берет. — Пусть она тебя обхватит. Фушими соображает не сразу. В первый миг ему обидно, во второй его лопающийся от возбуждения член дичает от прикосновения обожаемых пальцев. Потом он забывается, спасаясь в движениях, которые так банальны и скучны без чужой руки, а с ней рубят восторгом и чувством сладко-пряного обладания. Чувством, что ему что-то дают, с ним чем-то делятся. Его принимают и поддерживают. Оргазм сметает его, осыпая снопом искр, и валит навзничь. Лежа на спине рядом с Рейши, он чувствует его губы на своей скуле. — Вот так хорошо? — внимательно спрашивает Рейши. Фушими только шумно выдыхает в ответ, уплывая в сон. — А теперь я тебя защищаю, — перед самой отключкой слышит он задумчивые слова Рейши издалека.