Природа вещей

      Как ни странно, первым неладное замечает Ден. Он бета, но из всех у него — самый тонкий нюх, потому что он, не считая Магу, из-за которого и случается весь пиздец, единственный в команде не курит. Поэтому в сплетении запахов пота, табачного дыма и сладкой взвеси, тянущейся от электронок, тонкий аромат можжевельника и ладана он замечает сразу.       Мага обычно ничем таким не пахнет, но в жарких странах легкий флер омежьей сущности оседает на его коже тонкой пленкой пота, неуловимой терпкости и ненавязчивой мускусности, и если подойти к нему достаточно близко, этот запах набивается в нос так, что потом до вечера не отвяжешься. Обычно всем на это наплевать, потому что Мага, без пропусков принимающий таблетки и поливающийся горьким древесным парфюмом, просто привычно-вкусно пахнет — не более.       Но сейчас Ден замечает за этой терпкостью что-то еще: что-то, трогающее до глубины души даже его, что-то, щекочущее нос даже сквозь пряные запахи чужих тел и только что съеденного обеда. Что-то, на что мозг реагирует резко и безошибочно, и когда Ден поворачивается к замершему без капли аппетита над лапшой Маге, никаких сомнений у него не остается.       — Парни, у нас проблема, — говорит он.       — Забей, щас попробуем по-другому первую стадию раздрафтить, потом выводы делать будем, — с соседнего кресла отзывается Ярик.       — Нет, ты не понял, — хрипит Ден. — У Маги течка.       Тишина в практисе повисает такая, что слышно, как шумит кондиционер. Мира, жующий блинчик, громко сглатывает и медленно наклоняется к Маге, который бегает по комнате взглядом, не зная, за что зацепиться, тянет носом воздух прямо возле бледной шеи — и отшатывается, как от огня.       — Блядь. Мага, т-ты че, про т-та… сука, про таблетки забыл?       Мага осторожно отставляет бумажную коробочку с торчащими из нее палочками на стол; тянет к носу собственное запястье, принюхивается совсем по-собачьи, и стреляет взглядом сначала в Дена, потом в Ярика и, наконец, в Миру.       — Нет. Я пил сегодня утром.       — Тогда какого хуя?       Мага нюхает снова, облизывает губы и сипло выдыхает:       — Я нормально себя чувствую.       — Нихуя, — хрипит Ден. — У тебя все лицо красное.       Теперь и все остальные, кажется, замечают, что Мага, сидящий прямо под кондиционером, выглядит непривычно взмокшим и растрепанным; темные волоски, упавшие на лоб, липнут к коже змеями, а шея так блестит от пота, что со стороны кажется, будто он светится. Под пристальным вниманием щеки у Маги разгораются еще сильнее, но теперь — от смущения, неловкости и стыда.       — Я выпью еще одну? — шепчет он.       — По-моему, уже не поможет, — вклинивается Илья. — Я даже отсюда чувствую. Блядь, боже…       Мира разворачивается в кресле, забыв про еду, смотрит сначала на Руслану, у которой лицо каменное и абсолютно ничего не выражающее, а потом на Диму, впившегося в Магу взглядом так, что у Дена по спине бегут мурашки. В том, как он реагирует на этот запах, нет абсолютно ничего нового, но сейчас, когда крылья его носа разлетаются в стороны во всю ширь, Магу хочется спрятать за семью замками.       — Дим, от-отменяй остальные квшки, — говорит Мира, поднимаясь с кресла. Ден встает вслед за ним, бросая недосмотренный реплей, и подлетает к Маге быстрее, чем кто-нибудь еще успеет шевельнуться.       — Пошли, — хрипит он.       Мага послушно поднимается, и Ден замечает, какими плавными стали его движения. Мира замечает тоже: ненароком окатывает взглядом изгиб его бедер, обтянутых форменными штанами, и почти стыдливо отводит взгляд.       — Запри его в комнате, — командует он. — Если что, звони.       Ден кивает и выводит Магу из практиса под пристальными взглядами трех альф, которые не имеют на него никакого права, но мозгом с трудом контролируют ситуацию. Это страшно, потому что Ден уже знает, какими бывают в ярости Руся и Дима; Мира для него пока — загадка, потому что у Миры самоконтроль такой, что его силой воли наверняка можно гнуть гвозди и ломать стены. Но дело в том, что у Маги такой проеб впервые, и как они отреагируют на течную омегу рядом, не знает вообще никто. Вряд ли знают они сами.       До номера они добираются, никого не встретив по пути. Мага кидается к своему чемодану, глотает сразу пару таблеток, запивая оставленным на тумбочке выдохшимся энергетиком, и смотрит на Дена, как приговоренный к казни.       — Блядь, че делать-то? — бросает он в воздух. — Игры на арене завтра.       Ден кивает и нервно кусает губы. Запах Маги парадоксально волнует и его тоже — не вызывает возбуждения, не молит о том, чтобы уронить его мордой в матрас и заткнуть членом, нет. Но от этой древесной дымки парфюма, перемешанной с хвойной смолистостью самого Маги что-то внутри ноет, требуя защитить. Прикрыть, запереть, спрятать.       — Я пойду к ребятам, что-нибудь придумаем, — хрипит Ден. И решает сообщить Маге очевидное: — От тебя пиздец несет, я ключ заберу, чтобы ты никуда не сунулся, окей?       Карта у них одна на двоих, и сейчас Дена это радует вопреки всем неудобствам, сопутствующим жизни в одной комнате с Магой, которые раздражали его еще сегодня утром. Мага кивает, шевелит челюстью из стороны в сторону, тяжело вздыхает; трет лицо руками, падает на заправленную кровать и признается:       — Илья прав, не поможет. У меня все трусы мокрые.       Ден понятия не имеет, что может на это ответить, поэтому только молча кивает и выходит из номера. В коридоре на секунду застывает, прижимаясь к двери спиной, дышит глубоко, пока не проветрит легкие до дна, а потом закрывает дверь на ключ, болтающийся на кольце вместе с карточкой.       Когда он возвращается в практис, то застает худшую картину из всех возможных: Мира, у которого от напряжения на скулах играют желваки, стоит напротив Димы в считанных сантиметрах, и от того безмолвного диалога, что происходит между ними, воздух в комнате почти трещит.       — Вы че?       — Дима хочет сходить помочь, — объясняет Ярик, который занимает оборонительную позицию у двери.       — А нахуй ты не хочешь сходить? — выдыхает Ден.       Дима скашивает на него взгляд, и от того, в какой поганой улыбке кривятся его губы, Денису хочется ему въебать. Странно, что еще не въебал Мира; странно, что в эту перепалку никак не вмешивается Руся.       — Таблетки не сработали, — приподнимая бровь, говорит Дима — и смотрит теперь снова только на Миру. — Он через час вообще соображать перестанет, и что делать будем? Ты завтра на двух клавах играть будешь?       Мира стоит, вытянувшийся во весь рост, смотрит на Диму сверху вниз, и вид у него такой, что трогать вообще не хочется. Ден замечает, как руки у него сжимаются в кулаки, а ноги напрягаются, как перед прыжком.       — Мира, не надо, — хрипит он. — Перестань. Только драки нам тут не хватало.       Мира поворачивает к нему голову, несколько секунд смотрит прямо в глаза, видимо, вспоминая, что Ден ему не соперник. Никто ему тут не соперник, на самом деле, странно, что Дима так зарывается.       — Как он там? — тихо спрашивает Мира.       — Плохо.       — Вот видишь, — улыбается Дима. — У тебя другие варианты есть?       — Любой вариант лучше, чем ты, — шипением в ответ.       — Какой, например? Ты?       — Так, хватит, — наконец подает голос Руслана; вклинивается между ними двумя, упирается руками в грудь им обоим, расталкивает подальше. — Никто к нему не пойдет. Вы себя слышите?       — Я отлично слышу, — говорит Дима. — У нас есть проблема, и ее надо решить.       — А Магу вы спросить не забыли? — громче, чем следовало бы, говорит Ден.       — А он что, думать сейчас может?       От окна раздается тяжелый вздох, и Айрат, до этого молча наблюдавший за ситуацией, выплывает в центр ринга.       — Я понимаю, что это неправильно, но Дима прав. Нам некем его заменить, надо что-то решать.       — С-снимемся с турика, — говорит Мира. — Получим, вот, техлуз и поедем домой.       — Я согласен, — отзывается Ярик.       — Я тоже, — говорит Илья. — Один турик нихуя не решает.       — Ден?       — Я за.       Айрат вздыхает и каким-то совсем усталым отеческим жестом трет переносицу; потом смотрит на Диму, у которого лицо совсем неадекватное, и кладет ему руку на плечо.       Дальше Денис из-за спины Ярика почти ничего не разбирает: видит только, как Дима взмахивает рукой, стряхивая ладонь Айрата, как Мира влетает в него и впечатывает в стол с такой силой, что едва не сворачивает монитор. На пол из раскрытого пакета сыпятся чипсы, падает и взрывается банка газировки, и звук удара прерывается всплеском нескольких голосов, а Руслана, Ярик и Айрат бросаются разнимать два сцепившихся друг с другом тела.       — Т-ты, сука, — шипит Мира так громко, что Дену кажется, будто у него над самым ухом; следом раздается треск дерева, и монитор все-таки кренится и падает, а вслед за ним на пол скатывается клавиатура, мышь и коврик, прикрывающий этот пиздец.       — Мира, угомонись.       Ярик обхватывает его со спины, прижимая локти к телу, и Мира дергается, пытаясь выпутаться из хватки.       — Отпусти меня, я ему еблище с-сломаю.       — Мира, — хрипит Ден, отмирая и вставая между ним и Айратом, пытающимся удержать на месте Диму. — Мира, хватит.       Острый взгляд впивается в него, и Ден на секунду проваливается в чужие темные глаза, сверкающие злостью пополам с болью. Пальцы впиваются ему в бедро, Ден опускает взгляд и смотрит, как с разбитых костяшек на ковер капает кровь, а потом Мира дергает его на себя, и они с Яриком чудом не сталкиваются носами — Ден буквально в последнюю секунду успевает упереться руками Мире в грудь и удержать себя на весу.       — Да успокойся ты, никто его к Маге не пустит, — уговаривает Ярик, стискивая сильнее, и это, кажется, те слова, которые Мире нужно было услышать, чтобы хоть каплю остыть. Пальцы у Дена на бедре разжимаются, тонкие губы кривятся в странном подобии оскала, и Мира ведет плечами, стряхивая с себя морок.       — Иди к нему, — просит он. Ден кивает, но с места не двигается: ждет, пока возня за спиной успокоится, и Айрат так же скрутит Диму, а потом вместе с Русланой выведет его за дверь.       — Ты че взбесился? — спрашивает он.       Мира взмахивает головой, стряхивая с лица челку, его сережка тихо бряцает в образовавшейся тишине, и сбоку вырастает Илья, нервно сующий ему в рот одноразку.       — На, затянись.       Мира послушно делает две глубокие затяжки подряд, прикрывает глаза и наконец расслабляется. Ярик расцепляет руки, встряхивает ими и обводит взглядом учиненный беспорядок, а потом со вздохом наклоняется и переставляет, к счастью, не пострадавшую технику на соседний стол.       — Нам за это штраф выкатят, — говорит он.       — Да похуй. Мир, ты как? — Длинные пальцы перехватывают электронку, и Илья осторожно сжимает свои, мягкие и теплые, у Миры на запястье. — Ебать у тебя пульс шарашит.       — Я в норме.       На вкус Дена, вид у Миры такой, будто его тоже нужно запереть в номере и не подпускать к людям хотя бы неделю: до тех пор, пока Дима не угомонится, а у Маги не перестанут играть гормоны. Ден слабо понимает, как вообще работает эта феромоновая химия, но если мозги отключает даже Мире, для которого самоконтроль — это что-то вроде религии, то он рад, что родился нормальным. И что в команде помимо него есть кто-то еще с трезвой головой.       — Я пойду к Маге. А ты, — хрипит Ден, снова заглядывая Мире в глаза, — иди покури и потрогай траву.       Мира морщит нос, выдыхая Денису в лицо облако дыма, и неохотно кивает, снова ссутуливаясь до своего привычного состояния.

***

      Спустя три часа, когда Мира выкуривает последнюю сигарету из пачки, а легче ему не становится, он начинает подозревать неладное. Спустя семь часов, когда Илья уже собирается ложиться спать, досмотрев последнюю игру, а Мира все еще не может угомонить свои ноги и нарезает круги по комнате, до него доходит, что из-за Маги у него, кажется, тоже проблемы.       — Ты спать собираешься? — спрашивает Илья, натягивая на себя одеяло до самого подбородка и откладывая на тумбочку телефон.       Мира смотрит на него, облизывает сухие губы, а потом замечает взгляд, которым Илья настойчиво сверлит его промежность. Мира смотрит туда же и понимает, что его стояк оттопыривает не только штаны, но и длинные полы свободной толстовки, которую он не снимает, хотя в номере жарко безумно даже с кондиционером, выставленным на минимальную температуру.       — Я понял, — тянет Илья. — Тебя Магой пришибло?       — Похоже, — признается Мира и, чтобы Илью не смущать, падает на кровать, опираясь спиной об изголовье, тянет ноги к себе и тут же обхватывает их руками. — Так не, типа, не должно быть, я месяц назад от-т-мучился.       — У Маги тоже не должно было быть.       Мира кивает, тупо глядя в стену напротив. Там, в экране выключенного телевизора, отражается его лицо, и Мире на мгновение кажется, будто телек трясется, но потом он смотрит на свои руки и понимает: трясет не телек, а его самого. Он переводит взгляд на Илью, смотрит в глаза через стекла очков, вздыхает и спрашивает:       — Насколько п-плохо я выгляжу?       — Как будто щас пойдешь бить Корбену ебало.       Мира криво улыбается, отворачивается и прикрывает глаза, собираясь просто застыть в такой позе и переждать ночь — это не первый раз, когда гон застает его посреди турнира, но первый, когда это случается спустя месяц после предыдущего. В прошлый раз Мира отделался относительно легко, в этот, когда рядом только Илья, должно быть еще проще. Он справится.       В кармане вибрирует телефон, и Мира достает его не глядя. На экране сообщение от Дениса, короткое и емкое: «Пиздец». Мира вздыхает и с каким-то непонятным опустошением внутри набирает в ответ: «Своди его в душ и уложи спать».       — Че там? — спрашивает Илья. Мира морщится и качает головой, без слов давая понять: там все плохо. И здесь не лучше.       «Подойди плиз», — прилетает в диалог. У Миры, стоит только представить себя в пяти метрах от текущего Маги, учащается пульс, дыхание и сильнее начинают дрожать пальцы, и он только с четвертой попытки без ошибок печатает: «Я не могу».       «Можешь. Мира бля очень надо», — присылает Ден.       «Ладно, щас буду», — набирает Мира и поднимается с кровати. Ничего страшного не случится. Денису наверняка просто нужно пятнадцать минут поныть, что Мага никак не хочет успокаиваться, — Мира даже в номер заходить не будет, постоит в коридоре, выслушает и уйдет.       — Ты куда? — спрашивает Илья, когда Мира наклоняется, чтобы надеть кроссовок.       — Ден п-попросил прийти.       — К Маге? Ты с ума сошел?       — Я себя контролирую, — сипло выдыхает он в ответ и, да, сам прекрасно понимает, что это звучит, как оправдание.       Илья пытается сказать что-то еще, но Мира не слушает — почти выбегает из номера, сунув единственную карточку в карман, чтобы Илья даже не думал вылезать из постели и идти за ним. Хотя, конечно, стоило бы: вместе с Ильей у Дена будет в два раза больше шансов удержать Миру от глупостей, если его все-таки переклинит.       В дверь он решается постучать не сразу: с минуту стоит, дышит дымом электронки, пытаясь забить к хуям все рецепторы, способные воспринимать запахи, и только когда у него самого от химозной сладости начинает кружиться голова, наконец дважды бьет по двери костяшками.       Ден показывается в коридоре моментально, будто у порога стоял и ждал; он захлопывает за собой дверь, но ситуацию это не спасает, потому что потоком воздуха из комнаты Миру окутывает за секунду, а потом еще и Ден подходит так близко, что запах Маги Мира безотчетно снюхивает с его волос, тыкаясь носом в самую макушку.       — Что с ним? — тихо выдыхает он, усилием воли делая шаг назад и снова присасываясь к одноразке.       — Ему очень плохо, Мира.       Голос у Дена такой взволнованный, что удивление пробивается даже сквозь все прочие чувства, топящие Миру с головой. Он затягивается, обдувает Дениса дымом и косится на дверь, которая вообще нихрена не спасает от накатывающего дурмана: Мага пахнет так сильно, что странно, что на него еще не сбежался весь отель.       — Я ничего не могу с этим сделать.       — Можешь.       — Ден, ты тупой? — спрашивает Мира; снова вытягивается в полный рост, снова нависает над и так мелким Денисом стеной. — Мы его от Димы дефали, чтоб теперь я выебал?       — Он там на стены лезет.       — Вот именно, — шипит Мира. — Нихуя вообще не соображает. Даже не поймет, кто с ним.       Ден кусает губы и отводит виноватый взгляд: не подумал, не сделал очевидных выводов, теперь стыдно за свою глупость. Мира затягивается снова, опирается спиной на стену и смотрит в потолок, на котором ослепительно ярко горят точки-светильники.       — И че предлагаешь делать? — сопя, как недовольный щенок, спрашивает Ден.       — Ждать, — отрезает Мира.       Но в эту же секунду дверь приоткрывается, и в образовавшуюся щель высовывается несчастное раскрасневшееся лицо с налипшими на лоб волосами, и у Миры в груди на мгновение замирает сердце — а потом ускоряется так, что его биение чувствуется где-то у горла. Мира задерживает дыхание и на остатках воздуха разворачивается, резко вталкивает Магу в номер и захлопывает дверь.       — Мира, — раздается приглушенным стоном. — Не уходи, пожалуйста…       Мира ловит взгляд Дена, стискивает челюсти так, что самому больно, и по взгляду напротив понимает: вид у него такой, будто сейчас или выломает дверь, или снесет стену.       — Я пошел, — сипло выдыхает он.       — Стой!       Дверь снова распахивается, но теперь на нее всем телом наваливается Ден; смотрит на Миру беспомощно, хватает губами воздух, пытаясь что-то сказать, но слов, похоже, не находит. Мира делает шаг назад — и в дверь прилетает такой сильный удар, что Ден от этого грохота отшатывается, позволяя Маге вывалиться в коридор.       — Зайди в номер и закрой дверь, — рявкает Мира так громко, что слышат наверняка во всех соседних номерах; Ден дергается испуганно, а Мага только делает два шага — вопреки здравому смыслу вперед, а не назад.       — Я сдохну, если ты уйдешь.       Его тяжелое тело приваливается к Мире, пальцы впиваются в бока сквозь два слоя ткани, нос тычется прямо в шею — и это ситуация, которую Мира просто не должен был допускать, потому что теперь он буквально ничего не может с этим сделать. Их природа сильнее здравого смысла, сильнее дверей, стен и таблеток, сильнее, чем они сами, и этот бой они проиграли заранее — когда появились на этот свет бракованными, неправильными, зависимыми.       Мира кладет одну руку Маге на поясницу, второй шарит в кармане и протягивает Дену карточку от своего номера; тот молча кивает, передает ему свою и уходит, ничего не сказав.       Мага, у которого все кости будто превращаются в желе, повисает на чужих плечах всем своим весом, и в номер Мира его буквально заносит; торопливо скидывает кроссовки у порога, бросает куда-то в угол карточку с ключом, тащит Магу в кровать и там проваливается в Ад: все вокруг пахнет можжевельником и смолой, и тяжесть этого запаха, смешавшегося с его собственным, намертво придавливает к постели.       Мага, зажатый между ним и матрасом, тихо, жалобно стонет, лезет под одежду и касается кожи влажными пальцами. Мира едва дышит, с трудом сохраняя остатки разума, и осторожно отнимает его руку от себя, прижимая к постели.       — Просто п-подыши, Мага, станет легче, — шепотом на ухо.       Мага дышит, но облегчение не приходит; он ворочается под Мирой, горячий, мокрый, уставший, насквозь пропитавший одежду потом и смазкой. За его настоящим запахом теперь совсем не слышно парфюма, и Мира, наверное, впервые пробует его таким чистым: тяжелым, вязким, густым, но при этом ни капли не сладким. Омеги так обычно не пахнут: омеги пахнут, как Мира — яблоневым цветом, вишневыми косточками, травой и запахом свежесломленных ивовых веток.       — Мне плохо, — жалуется Мага. Его руки дергаются в попытке коснуться снова, но Мира держит крепко, всем собой прижимает, распластывая его по постели.       — Я знаю, — шепчет он на ухо, холодным носом щекочет взмокший висок, жжет кожу дыханием. — Надо просто подождать. Долго у тебя обычно?       — Несколько дней.       — Боже.       Вздох выходит тяжелым и отчаянным; Мира осторожно сдвигается, укладываясь между раздвинутых ног, закидывает руки Маги себе на плечи, свои собственные проталкивает между ним и постелью: обнимает, чтобы быть со всех сторон, чтобы Мага хотя бы так чувствовал его присутствие.       — Душ и подрочить поможет? — спрашивает тихо.       — Нет.       — Ты пробовал?       — При Дене? Нет.       Шепот щекочет шею, и Мира фыркает, находя губами острый взлет скулы; Мага ногами обвивает его талию, стискивает бедрами так сильно, что двинуться не получится, даже если захочется. Беда в том, что Мире не хочется: он бы вечность лежал вот так, желательно, сняв одежду и провалившись в чужое тело по самые яйца.       — Надо попробовать, — говорит он. — Пойдем, отведу тебя в душ.       — Нет, — стонет Мага, едва Мира сдвигается с места, впивается пальцами еще сильнее, ногами притискивает ближе: так, что Мира членом тычется ему куда-то в пах, и это нисколько не делает ситуацию лучше.       — Надо, Мага. Пойдем.       — Не хочу, — таким жалобным скулежом, что сводит от боли мышцу за ребрами. — Я хочу…       Мага замолкает и сильнее жмется в чужую шею; толкается в живот членом, трется, скользит по простыне и всем своим телом напрашивается хоть на какую-нибудь ласку.       — Меня хочешь, я знаю, — заканчивает за него Мира. — Это просто течка, это закончится. Пойдем, я помогу.       Мага сопит и отцепляться не хочет ни в какую; Мире приходится приподняться и силой отскрести от себя его руки, которые он тут же прижимает к постели над головой, а потом отстраняется на полметра, чтобы заглянуть в глаза. В совсем поплывшие, почти безумные глаза.       — Я тоже тебя хочу, но… — начинает Мира, но Мага перебивает, шепчет лихорадочно между измученными стонами:       — Так возьми, ты же знаешь, что в другом состоянии я не дам.       Мира замирает, набирает полные легкие пряного воздуха и сильнее стискивает чужие запястья. От мысли, что Мага знает, становится дурно, хотя сейчас Мира понимает: стоило догадаться раньше, еще когда Мага зачем-то сказал ему — ему одному, наедине, когда из комнаты вышли все остальные, — что никогда не будет спать с альфой.       — Знаю, — выдыхает Мира. — Поэтому не буду.       — Че за благородство ебаное? — выплевывает Мага, и недовольства в его голосе становится так много, что проклевывается акцент.       — Это не благородство.       — А что?       — Ничего. Просто я хочу тебя, а не животное, в которое ты превратишься, если не перестанешь тереться о меня жопой.       Мага отводит взгляд, и Мира знает: надавил на больное, задел, обидел. Но так даже лучше, потому что Мага ненадолго приходит в себя, сбрасывает с него ноги и позволяет стащить себя с постели и увести в ванну. Там Мира осторожно раздевает его, стараясь не трогать голую кожу ни пальцами, ни взглядами, и заталкивает в душ, вымачивая рукава толстовки в воде, пока торопливо настраивает температуру.       Худи приходится снять и кинуть на полотенцесушитель. Мира порывается уйти, но, едва ловит себя на этой мысли, чувствует, как противится тело — до скрипа в мозгах и судорог в мышцах, — и в итоге просто оседает на пол, опираясь о стену и стараясь смотреть куда угодно, но не на бледное тело, слишком хорошо видное сквозь прозрачные стенки душевой кабины.       — Не выйдешь? — тихо спрашивает Мага, и краем глаза Мира видит, как он неловко прикрывает пах руками.       — Я не могу.       — Почему?       — У меня гон из-за тебя. Если я выйду, у меня мозги спекутся, — честно отвечает Мира, нащупывая в кармане штанов электронку. — Не бойся, я не смотрю.       И он правда старается не смотреть: отворачивается, чтобы даже периферическим зрением не задевать чужое тело, изучает мраморный узор на плитке, компульсивно прикладывается к никотиновой бомбе раз за разом. Но не слышать гораздо сложнее, чем не видеть. Даже сквозь монотонное шуршание воды Мира обострившимся слухом различает движение влажной руки по члену, короткие вздохи, едва слышные, похороненные глубоко в груди стоны.       Это невыносимо; вместе с паром по ванной разлетается чужой запах, оседает на футболке и на волосах, пробивается под кожу сквозь поры. Мира зажимает голову ладонями, закрывает уши, подтаскивает колени к себе поближе, весь сбивается в комок — и все равно слышит, все равно чувствует, все равно весь горит от желания сделать из Маги свою суку. Послушную, стонущую, умоляющую.       — Блядь, — шипит Мира, впиваясь в собственные предплечья ногтями; пробует встать, делает два неуверенных шага к выходу и замирает, уперевшись обеими ладонями в дверную коробку.       Надо уйти. Надо заставить себя выйти из комнаты, найти ключ, закрыть Магу и пойти утопиться в ближайшем бассейне. Но Мира не может. Он борется со своим телом, кое-как преодолевает сопротивление мышц и сдвигает одну ногу на двадцать сантиметров вперед, а потом слышит хриплый стон, и вздрагивает, и весь заходится мурашками.       — Мира, — раздается за спиной.       — Что?       — Посмотри на меня.       Голос тихий, но как будто уже подорванный; Мага звучит жалобно, почти надломленно, и Мира поворачивается против своей воли. Смотрит: на крепкое тело, на широкую грудь, на округлые бедра, на крупный член, прижимающийся к животу; Мага фарфорово-белый и почти безволосый — упоительно красивый, мягкий, нежный на вид. У Миры бесконтрольно приоткрывается рот, и мокрый язык ползет по губам, когда он видит, как пальцы ложатся на живот, гладят его, цепляют ногтями, оставляя красноватые следы — а потом скользят ниже, минуя член и поджавшуюся мошонку.       Мира отводит взгляд, и Мага просит снова:       — Посмотри.       — Я не могу, — почти так же жалобно отзывается Мира.       — Пожалуйста.       И Мира смотрит: ловит взглядом движения кисти, подрагивания члена им в такт, сжимающиеся на бедре пальцы второй руки. Оторвать взгляд почти нереально, но Мира пытается: разглядывает плечи, крепкую шею, раскрытые губы, красные и просящие, темные глаза. Там, на дне этих глаз, мука и стыд, но на поверхности — только мутное желание и мольба о помощи.       Мира дергается вперед раньше, чем осознает, что делает, — ловит себя только у самой воды, падает на колени, впивается пальцами в стеклянные перегородки, смотрит так жадно, что сам этот голод чувствует, и хрипит, почти сливаясь с шумом воды:       — Развернись.       Мага не двигается, и Мира несколько раз сглатывает слюну, а потом кое-как выдавливает:       — Развернись и наклонись. Я не буду трогать руками, обещаю.       И Мага поворачивается, вынимая из себя пальцы, опирается руками о стену и наклоняется, прогибаясь в спине так, что перед глазами у Миры теперь только его бедра и зад, только крохотная розовая дырка, припухшая от возбуждения и блестящая не то от воды, не то от смазки — Мире наплевать. Запах здесь такой сильный, что у него голова кружится как от трех сигарет, выкуренных подряд на голодный желудок, а собственный член истекает крупными каплями, оставляя на штанах мокрое пятно.       Мира для него готовый весь, и Мага должен понимать, что его глупое обещание не трогать руками — лишь пустые слова, за которые он перестанет отвечать, как только голова отлетит окончательно. Но Мира будет держаться до последнего: будет сжимать в пальцах закаленное стекло, дышать через раз и думать о том, что завтра ему придется смотреть Маге в глаза. Придется как-то жить дальше со всем, что он сегодня натворит.       Мага перед носом голодно ведет бедрами, и Мира прижимается к нему губами: оставляет мягкий, осторожный поцелуй под правой ягодицей, скользит языком выше, аккуратно прихватывает мягкость зубами. Мага здесь такой, что хочется впиться пальцами, сжать в ладонях и зарыться лицом, но получается только легко прикоснуться — и то исключительно потому, что тело не дает дернувшемуся в сторону Маге отодвинуться слишком далеко.       — Тише, — шепчет Мира, понятия не имея, слышно ли его вообще. Вода льется сверху по белой спине, у Миры от пара вымокает и липнет к лицу челка, но он не решается отпустить стекло, чтобы ее поправить, только обтирается лбом о чужие бедра, вымазываясь в густом запахе еще сильнее. — Не дергайся, подрочи себе.       Мага послушно кладет руку на член, а Мира прижимается ртом к его промежности: скользит языком сначала по яйцам, задевая чужую ладонь, потом вверх по едва заметному тонкому шву к нежным розовым складкам. Здесь скользко даже без его слюны, но Мира все равно ей делится, а потом набирает полный рот солоноватого вкуса и полные легкие мускуса, впиваясь в сжатую дырку губами, как в поцелуе.       Мага стонет, выплескивает ему в рот смазку, и Мира сглатывает, не думая; тело под его прикосновениями дрожит, под кожей обрисовываются мышцы, а голодный зад сжимается на языке, когда он осторожно толкается внутрь. Там жарко, мокро и желанно; у Миры все тело зудит от того, как сильно ему это нужно, и стекло под пальцами начинает хрустеть, стоит ему только подумать о том, как этот шелковый жар будет ощущаться на нем.       — Хва… — начинает Мага, но срывается на стон и кончает; забрызгивает спермой стенку душевой кабины, смазкой пачкает Мире все лицо. Трясется, падает на колени, гнется так сильно, что кажется, будто сейчас сломается в пояснице, а Мира только смотрит, как перед ним раскрывается страдающее от желания тело, как подрагивающая дырка приоткрывается — голодная, жадная, раскрасневшаяся от прилившей крови, — как из нее течет крупными каплями смазка.       — Все хорошо, — сипло выдыхает Мира, хотя сам уже не верит в свои слова. — Легче стало?       — Нет, — стонет Мага в ответ. — Я не могу, я так хочу, я…       — Тихо, — просит Мира; голос сам собой становится грубее, но он пытается себя контролировать. — Поднимись, Мага, я не могу на это смотреть.       — Выеби меня, — громким плачем.       — Нет.       — Пожалуйста, — безумным, изнывающим голосом.       — Нет, Мага.       Стекло под правой рукой громко хрустит, и вся стенка мгновенно покрывается мелкой сеткой трещин. Мага разворачивается, дергает кран, перекрывая воду, и налетает на Миру, сшибая его с колен, роняя спиной на теплый кафельный пол и усаживаясь сверху на бедра. Горячие руки скользят под футболку, задирают до самых подмышек и хватаются за резинку штанов — Мира едва успевает перехватить его запястья и дернуть в разные стороны.       — Что ты делаешь?       Мага сопротивляется, и силы в нем столько, что Мира едва с ним справляется: он удерживает его руки, сжимает их крепче, не давая к себе прикоснуться, но Мага только стонет и трется задницей о его член прямо сквозь штаны.       — Прекрати, — шипит Мира. — Мага, блядь.       — Я не могу.       — Можешь. — И, чуть громче: — Я сказал, прекрати.       Мага замирает, расслабляется и смотрит в глаза, а через пару секунд до него доходит: ни за что бы не послушался в здравом уме, вспылил бы, послал на хуй, рассказал, куда еще Мира может сходить со своими приказами — и это отрезвляет сильнее, чем командный голос. Мага осторожно приподнимается, и Мира с облегчением выдыхает, отпуская его руки, отползает к стене, нащупывает на полу электронку и затягивается, глядя, как круглые бедра скрываются под полотенцем вместе со все еще торчащим вверх членом.       — Будешь? — выдыхает Мира, протягивая одноразку Маге.       Он молча кивает, садится рядом и делает несколько затяжек прежде, чем сказать:       — Спасибо.       — Не за что, — выдыхает Мира, зачесывая вымокшие волосы назад. — Реально не за что, я все еще не могу уйти.       Мага кивает, выдыхает сладкий дым и смотрит на свое покрасневшее запястье.       — Слушай, — тихо говорит он, — нахуя все это преодоление? Выеби меня, и нас отпустит.       — Чтоб ты завтра мне в ебало п-плюнул? Не.       — Я не плюну.       — Ну да, — улыбается Мира, глядя, как алые губы обхватывают белый колпачок. — Я тебя знаю, Мага. И плюнешь, и зарежешь, и н-на шашлык пустишь, и далее по списку.       Мага опускает взгляд в пол и не глядя сует Мире одноразку; потом привычным жестом впивается пальцами в волосы и треплет их, пока не стряхивает всю воду, каплями стекающую с черных прядей вниз по шее, плечам и груди. Вид у него отчаянный; Мира смотрит, не отрываясь, и потому перемену в его лице замечает сразу: Мага расслабляется, обмякает всем телом, будто что-то важное решает про себя, а потом поднимает взгляд и говорит:       — Я хочу, чтобы ты меня повязал и пометил.       Мира захлебывается дымом, кашляет и подтягивает колени к груди, бедрами к животу прижимая стояк, чтоб хоть как-то облегчить себе жизнь.       — Ты ебанулся, что ли? Не говори мне такое, у меня половина мозга сейчас работает.       — Я серьезно.       — Да я понял, — откашливая последние крохи дыма, сипит Мира. — Закрой рот лучше, Мага.       — Я правда хочу.       — Я верю. Но у тебя сейчас мозгов не сильно больше.       Мага морщит нос и ведет головой так, будто Мира снова его чем-то обидел. Неважно. Завтра он извинится за все свои слова, а сейчас надо просто продолжать говорить ни о чем, просто разъебывать легкие новыми дозами никотина, просто терпеть и ждать: рано или поздно это закончится — либо когда спадет уровень гормонов в крови, либо когда голод доведет их до истощения.       Но Мага подбирается ближе: не лезет на бедра, не пытается прикоснуться, только оседает на полу рядом и заглядывает в глаза, наклоняясь так близко, что Мира видит в отдельности каждый пучок его ресниц, от влаги склеившихся в тонкие стрелки.       — Я просто только сейчас кое-что понял, — тихо говорит Мага.       — Что?       — Ты правда меня любишь.       У Миры от испуга дергаются губы; удержать лицо оказывается просто пиздец как сложно, и Мира наверняка выглядит таким же щенком, как Ден, когда творит очередную хуйню, за которую потом получает пиздюлей. Приходится отшучиваться — самым мерзким, противным образом:       — Я, конечно, п-понимаю, что ты омежка, Мага, но н-не, вот, настоль…       Прикосновение губ — неожиданное и слишком мягкое; Мира затыкается, замирает, не закрывая глаз, и смотрит, как Мага прижимается к нему одними только своими обжигающими губами. Его ресницы дрожат, отбрасывая на лицо неровные тени, а брови съезжаются к переносице — неуверенные, ломкие и растрепанные, — а сам Мага горячо выдыхает носом застоявшийся в легких воздух и наконец отстраняется. Всего на пару сантиметров.       — Повяжи меня и пометь, — шепотом просит он.       — Залететь хочешь? — пробует Мира последний аргумент. — Одной беременной истории в жизни не хватило?       — Ты разве не стерильный?       — Откуда ты знаешь? — тоже шепотом выдыхает Мира.       — Лучше спроси, чего я о тебе не знаю.       Мага улыбается, поднимается на ноги и сбрасывает на пол полотенце; Мира, как заколдованный, наблюдает за тем, как он разворачивается, замирает на пару секунд в дверном проеме, а потом скрывается из виду, и подрывается за ним, бросается вперед всем телом, путаясь в собственных ногах.       Мага падает в постель — красивый, мягкий, нежный, — и Мира, глядя на то, как он весь раскрывается для него, наконец позволяет себе сделать глубокий вдох. Он торопливо сбрасывает на пол одежду, но к кровати подходит осторожно, до конца не веря в реальность происходящего; смотрит, как Мага растекается по простыне, сгибая ноги в коленях, как потягивается, поджимая пальцы на ногах, как хватается за изголовье кровати руками и поводит плечами, разминая спину.       Его взгляд каким-то образом все в Мире расставляет по своим местам. Душа успокаивается, а вслед за ней успокаивается тело, и Мира отпускает себя, разрешает себе больше не контролировать каждый вздох и каждый взгляд, просто опускается на кровать между раздвинутых ног, просто кладет ладонь на влажное бедро, просто наклоняется и целует прямо под пупком, где тонкие волоски почти незаметно темнеют на фоне бледной кожи.       — Мага, — зовет он; губами скользит ниже, щекой прижимается к члену и трется о него, чувствуя, как плывет сам и как Мага отзывается эхом.       — Что?       — У тебя кто-нибудь был… так?       — Нет.       Мира не удивляется. Только кивает, на секунду прикрывая глаза, а потом обеими руками обнимает чужие бедра, укладывая себе на плечи, зажимая себя в их шелковой мягкости. Мага скрещивает лодыжки у него на спине, и Мира улыбается; трется лицом о влажную кожу, целует левое бедро, кусает, слизывает с паховой складки горько-соленый пот, накрывает раскрытым ртом яйца.       Мага смотрит, не отрывая взгляда, и ногами вжимает в себя сильнее. Мира его бедра вокруг своей головы стискивает, позволяет подтянуть себя выше и ткнуть губами в головку члена, а потом послушно берет его в рот, пальцами утопая в упругой коже. Мага большой, тяжелый и пряный на языке; у Миры места во рту не хватает, чтобы вместить его целиком, и он берет, сколько может: до середины ствола, где в такт биению сердца пульсирует вздувшаяся вена.       Мага руками тянется вниз, одну вплетает Мире во влажные волосы, другой осторожно касается растянутых губ.       — Блядь, почему ты такой? — сбивчиво шепчет он; смазка с головки стекает Мире на язык, и ее вкус кажется таким же горьким, как запах тела. — И нахуя я столько ждал?       «Ждал меня?» — хочет спросить Мира. Но молчит — и потому что занят рот, и потому что на самом деле прекрасно знает, почему раньше Мага не хотел видеть его рядом. И если завтра, когда эндорфиновый коктейль перестанет сносить им головы, Мага все еще не захочет его прирезать, значит, они оба ждали не зря. Значит, стоило терпеть и бороться с собой, стоило в одиночестве переживать гон за гоном, заперевшись в номере, стоило драться с Димой, стоило проебывать турнир на несколько миллионов, стоило потерять вообще все, чтобы обрести друг друга.       — И ты такой долбоеб, Мира, господи, — стонет Мага.       Его пальцы накрывают правую руку, касаются разъебанной кожи на костяшках, и Мира их перехватывает, забирая в свою ладонь; заглядывает Маге в лицо, крепче сжимает губы и чувствует, как во рту разливается вязкое тепло, обжигающее язык и нёбо, — а почерневшие в ноль глаза напротив не двигаются, пока все остальное лицо оживает. Губы раскрываются, хватают густой воздух, брови изгибаются жалобно и бессильно, и Мага весь напрягается, бедрами почти душит, зажав вспотевшую шею в тиски.       Мира не против здесь и умереть, но кое-как приходит в себя, отрывается и приподнимается, чтобы чужие ноги задрать повыше к плечам и прошептать:       — Держи так.       А потом раскрыть ладонями ягодицы, надавить большими пальцами на края подтекающей смазкой дырки и осторожно скользнуть внутрь одним.       Мага стонет, толкается навстречу, ноет, почти плачет, и Мира убирает руки, чтобы через мгновение снова толкнуться языком. Он сжимает бледный зад в ладонях, мнет, как тесто, и просто умирает с того, какой Мага тут мягкий и податливый, какой округлый, большой и нежный, весь сахарный, весь только для Миры. От собственных мыслей в голове туман и вата; Мира всем лицом вжимается в изнывающее тело, обнимает собственные щеки чужими ягодицами, ныряет так глубоко, что не может дышать.       — Что ты творишь вообще… Хватит, Мира…       Мага хнычет, но не делает ничего, чтобы Миру остановить, наоборот: сильнее раскрывается, расслабляется, шумно вдыхает и стонет на каждом выдохе, заставляя толкаться глубже. У Миры все лицо мокрое, и простыня под ним тоже мокрая, и тело такое горячее, что кажется, будто воздух вокруг него дрожит, как над раскаленным асфальтом.       Но дрожат они — оба. Магу даже не потряхивает — бьет, как в лихорадке, выгибает на постели так, что Мира с трудом удерживает его на месте, и когда чужие стоны срываются на писк, понимает, что пора прекращать. Голова у него сейчас не думает — категорически отказывается соображать, когда он выплывает из глубин пахнущего смолой тела, когда нависает над ним и накрывает собой, когда прижимается мокрой головкой и тихо обещает:       — Больно не будет, если не будешь зажиматься специально.       Мага кивает — и Мира осторожно толкается внутрь, чувствуя каждым миллиметром члена сжимающиеся вокруг тугие стенки. Думать о физиологии не хочется, но приходится: Мира вспоминает, что если заткнет Магу узлом, все его тело буквально раскроется навстречу, поэтому входит до конца, перехватывает согнутые ноги под коленями и закидывает их себе на плечи, а потом замирает и спрашивает:       — Ты давно ел в последний раз, Мага?       — Мм?       Вид у него невменяемый, и Мира улыбается, когда понимает, что Магу под ним накрыло. Ничего личного — просто гормоны, но хочется верить, что это тепло во взгляде, с которым он смотрит из-под полуприкрытых век, это дрожание губ и пальцев, ищущих его собственные, — это настоящий Мага, и Мира видит его таким не в последний раз.       — Ел когда?       — Два дня назад… Или три. Не помню, — полустоном выдыхает он.       — А кровь шла?       Мага согласно стонет, и Мира хочет спросить: как, ну как ты ничего не понял? Но молчит, накрывает его всем собой, прижимается своей вымазанной щекой к его, колющейся едва проступившей щетиной, и шепчет в самое ухо:       — Расслабься.       Мага чуть обмякает внутри, и Мира делает первый толчок. Их общий стон расползается по комнате, забираясь в каждый угол, заползая в уши, набиваясь в легкие, облепляя кожу поверх тонкой пленки пота и смешавшихся воедино запахов. Вдвоем они пахнут хвойным лесом, оживающим по весне, и Мире это кажется таким правильным и таким важным, что он с трудом ловит реальность, распадающуюся на осколки смыслов, чувств, физических ощущений и инстинктов.       У нормальных людей инстинктов нет, но они двое от нормы примерно на том же расстоянии, что и от звезд; голос природы командует Мире сжимать тело под собой сильнее, двигаться быстрее — кончить, залить спермой, заткнуть, впиться зубами в загривок и лежать так, пока они оба не провалятся в сон. И Мира, которому Мага разрешил все, позволяет себе этот голос услышать.       Они мокрые, горячие, обжигающие друг друга взглядами; Мира двигается глубоко внутри — мелко, почти не выходя, натирая сжимающую его нежную плоть до сдавленных хрипов, измученных стонов и блестящих в уголках глаз слез облегчения. Мага плачет, и Мира наклоняется, чтобы сцеловать с его кожи соленые капли, чтобы лизнуть в губы, чтобы шепнуть в них:       — Я люблю тебя.       А затем снять с себя чужие ноги, перевернуть Магу на живот и толкнуться снова — и смотреть, как его пальцы впиваются в простыню, как съезжаются к позвоночнику лопатки, как колени скользят в стороны для упора, а зад приподнимается кверху — Мира уверен, тоже на чистых инстинктах.       Он впивается в это мягкое тело пальцами; собирает в своих больших ладонях, будто специально под Магу выкроенных, раскрывает его, смотрит вниз и никак не может поверить, что этот жар внутри, этот блеск смазки вокруг растянутой дырки, эти склеившиеся от влаги тонкие волоски — это реальность, а не очередной сон, накрывший его усталое обезвоженное тело в последние часы гона. Не может поверить, что Мага наконец его.       Движения становятся резкими и сильными; у Миры от напряжения сводит мышцы, от недостатка воздуха горят легкие, пот на лбу собирается и падает вниз крупными горячими каплями. Мага тихо скулит, приподнимается на локтях и оборачивается, смотрит прямо в глаза и дрожащими губами просит:       — Пожалуйста.       Мира рывками хватает воздух и длинно его выдыхает, скатываясь ладонями к плечам, за которые держит, пока своими ногами прижимает чужие к матрасу. Мага подставляется, совсем беспомощный, совсем поехавший, и Мира наклоняется, весь вес переносит на колени, одной рукой впивается в чужие волосы, оттягивая голову вбок и открывая шею, другой держит за предплечье, чтобы Мага не дергался. Зубы смыкаются на коже, и Мира думает: боже, ты такой нежный, я прокушу тебя до крови.       Мага выдыхает короткий болезненный стон, а потом сжимается внутри так сильно, что Мира стонет вместе с ним. Во рту становится солоно, и Мира безотчетно сжимает зубы сильнее, втрахивается в горячее тело до упора и замирает там, стискивая Магу в руках до боли в собственных пальцах.       — Больно, — хрипит Мага.       Мира расцепляет руки и зубы, впивается в простыню, вздрагивая снова и снова: оргазм такой сильный, что у него отнимаются ноги, а в животе такой пожар, что страшно отъехать прямо сейчас. Основание члена набухает, и Мага дергается — Мира наваливается на него всем телом, не чувствуя в руках силы, чтобы удержать на месте как-то по-другому.       — Не шевелись.       — Я…       — Тише. У меня такое тоже впервые.       Мага издает странный звук — что-то среднее между стоном и мявком — и затихает. Мира шумно дышит ему на ухо, целует взмокший висок и находит своими ладонями его пальцы, осторожно сжимает и спрашивает:       — Тебе не тяжело?       Мага ничего внятного не отвечает, только мычит что-то низким, глухим голосом прямо в простыню, и Мира решает, что, видимо, тяжело; просовывает под него руки, осторожно переворачивает их обоих на бок и толкает Маге под голову подушку. Кондиционер гонит по комнате холодный воздух, пот на остывающих телах подсыхает липкой пленкой, и Мага покрывается мелкими мурашками весь, от загривка до кончиков пальцев. Мира ногой кое-как цепляет одеяло, накрывает их и касается чужой груди между ребрами — там теперь спокойно и ровно бьется в руку угомонившееся сердце. Мага накрывает его руку своей, мотает головой по подушке и тихо бросает в воздух:       — Нас уже сняли с турика?       Мира фыркает, прижимаясь ближе и укладывая голову рядом с Магой, зарываясь носом в его мокрые волосы до самой кожи.       — Ты всегда думаешь о Доте п-после секса, или я настолько плох?       — Мы можем завтра поиграть.       — Не можем.       — Почему?       — Потому что узлом твое т-тело, вот, не наебешь. Завтра потечешь опять.       Мага вздыхает и бормочет тихо:       — Знал бы ты, как я все это ненавижу.       — Я знаю, — шепчет Мира ему на ухо и со смешком добавляет: — Зато не придется вынашивать моих ублюдков.       Мага молчит, и Мира чувствует в этом молчании не уют, а странную боль, разлившуюся в воздухе. Теперь, когда на мозг не давит желание заткнуть все доступные дыры, он вдруг понимает, что сделал то, чего больше всего боялся, и что Мага пиздец как расстроен, несмотря на все, что сказал ему в ванной полчаса назад. Чувство стыда затапливает так быстро и резко, что Мира в нем захлебывается; сжимает Магу крепче, будто бы он в состоянии сейчас хоть куда-нибудь двинуться, и тихо шепчет ему в шею:       — Прости.       — За что?       — Что пришел.       Мага мягко накрывает ладонь, лежащую у него на груди, снова пересчитывает подушечками пальцев разбитые костяшки, мягко трется о Миру затылком и выдыхает:       — Я рад, что пришел ты.       — Ден все рассказал?       — Да. — Пауза. — Диму бы потом пришлось закопать под ближайшей пальмой.       — А я?       — А ты меня пометил. Мы с тобой теперь навечно связаны и все такое.       — Мага, — со смешком выдыхает Мира, — в моей культуре даже десять детей не повод быть вместе вечно.       — Хуевая культура, — фыркает Мага. — Ислам примешь?       — Хиджаб наденешь?       — Уже говоришь как правоверный мусульманин.       Мира замолкает, улыбается Маге в макушку и чувствует, как его член дергается внутри горячего тела — слава богу без участия Миры в этом процессе. Мага едва слышно вздыхает и подается назад, прижимаясь ближе в таком уязвимом жесте, что до Миры вдруг доходит, о чем конкретно они разговаривают.       — Так что, т-ты это все серьезно?       — Да.       — И это твой выбор, а не гормоны?       — А есть разница?       — Для меня есть.       Мага вошкается, оборачивается, как может, и Мира приподнимается, чтобы заглянуть ему в глаза.       — Поэтому я рад, что ты пришел, — шепчет Мага и оставляет на губах мягкий теплый поцелуй.       Мира прикрывает глаза и на пару минут проваливается в ощущение странного, почти нереального единения, а когда открывает, видит, что Мага уже спит — вымотанный, заебанный, чуть хмурящийся во сне, слабо шевелящий приоткрытыми губами. Мира касается их самыми кончиками пальцев, ловит ровное теплое дыхание и думает: ради тебя я приму и твою религию, и свою природу, и все время, что нам отведено, до самого последнего вздоха.