Природа вещей

      — Признания в любви, сказанные во время секса, не считаются, — тихо говорит Денис, наклоняясь так близко, что это уже за гранью всякого приличия. Мира оборачивается, отрывая взгляд от жующего шаурму Маги, и смотрит на Дена в упор, едва не утыкаясь в него носом.       — Сам придумал?       — Не-а, Крис сказала. Она эксперт.       Мира передергивает плечами, будто пытаясь стряхнуть осевшую на них тяжесть чужого голоса, и снова оборачивается к Маге, который так на него и не смотрит: скроллит ленту в телефоне, невесомо улыбается и молотит челюстями так, будто несколько дней не ел. Впрочем, и правда ведь не ел, и эта шаурма — первая нормальная еда, попавшая ему в руки с начала течки. Бананы и минералка, которыми Мира почти насильно кормил его последние три дня, за полноценную еду, в общем-то, не считаются.       — А не лезть в чужие дела она не с-сказала?       — Так вы мне не чужие.       Мира с Магой теперь, вроде как, тоже не чужие друг другу, не после того, как провели трое суток в обнимку, потные и возбужденные, потрахавшиеся во всех возможных позах, пометившие друг друга смешавшимися запахами. И все-таки сегодня утром, когда инстинкты скомандовали Маге успокоиться и выпустить из себя член, они смогли друг от друга отлипнуть, но держались так, словно никогда и не были вместе. Уровень неловкости шкалил настолько, что Мира с трудом вынес те пять минут, которые занял короткий разговор о том, что пока им стоит вести себя так, будто ничего не произошло.       Денис, который, видимо, ожидал, что пережитые вместе гон и течка свяжут их куда сильнее, теперь сидит и донимает Миру, который, в свою очередь, просто смотрит на Магу непонимающим взглядом и вообще ни малейшего представления не имеет о том, что делать дальше. В одном Ден прав точно: никаким словам, сказанным за эти три дня, по-видимому, доверять нельзя, а всё то, что Мага говорил о вечной связи между ними, стоит списать на действие окситоцина и прочих гормонов, заставлявших его принимать решения, с которыми трезвый здравомыслящий Мага вполне может быть несогласен.       В любом случае, сложно что-то утверждать сейчас, когда очевидно, что все, что Магу интересует — это количество еды, которое он может в себя впихнуть.       — Мы сами разберемся, ок? — говорит Мира; Ден, почти улегшийся грудью на его колени, приподнимает брови и делает такое лицо, что Мире остро хочется ему врезать.       — Я знаю, как ты разбираешься. Еще пару лет помолчишь?       — С чего ты взял?       — До этого же молчал.       — У меня были п-причины.       — Какие?       — Ден! — чуть громче, чем следовало бы, рявкает Мира. Несколько человек, включая Магу, поднимают на него взгляды, но потом возвращаются к своим делам, а Мира только крепче сжимает в ладони посадочный талон, свернутый в трубочку.       Ден, видимо, соображает, что немного перегнул палку со своим неуместным любопытством: поднимается, прикрывается рюкзаком и несколько минут молчит, а потом совсем тихо говорит:       — Я не очень понимаю, как это все работает, но ты не должен, типа, заботиться о нем теперь, защищать от врагов и хотеть заделать ему сто детей?       Мира ведет плечами, смотрит, как Мага встает с места, сминает бумагу, бросает ее в урну и оглядывается в поисках еще какой-нибудь еды; отводит взгляд, изучает электронное табло и переваривает чужие слова, застревающие в глотке, как комок смолы с можжевеловыми иголками — интересно, когда Мира перестанет чувствовать этот запах на своей коже? Ден молчит, и Мира спустя несколько минут наконец отвечает:       — Я же не животное.       И сам не знает, кого хочет в этом убедить: Дениса или себя самого.

***

      Проходит неделя, месяц, два. Въёбывается один турик, потом второй, третий, не проходятся квалы, выигрывается ЕСЛ — и вот они снова в этой невозможной жаре, среди пальм, песков и арабов, среди удушливого запаха смолы и ладана, которым Миру накрывает в микроавтобусе по пути из аэропорта в отель. Он наклоняется, принюхивается, поднимает на Магу недоверчивый взгляд и тихо спрашивает:       — Ты таб-таблетки пьёшь?       Мага поворачивает голову, кивает, тычется носом в футболку на своем плече и так же тихо говорит:       — Двойную дозировку. Сильно пахнет?       — Спроси у Дена.       Мага стреляет в него глазами, недовольно поджимает губы и торопливо обнюхивает собственное запястье, — а Мира отодвигается от него подальше, приваливается плечом к окну и в него же утыкается лбом: кожу приятно холодит несколько секунд, а потом стекло нагревается, и жар снова расползается по всему телу. Мира задирает голову, крутит дефлекторы, направляя на себя ледяной кондиционированный воздух, зачесывает назад волосы и вздыхает, когда осознаёт, что легче не становится ни капли. Что он даже с закрытыми глазами видит, чувствует, как Мага ёрзает на соседнем сидении, не находя себе места; что почти наяву слышит его беспомощную мысль: только не снова.       Мира, не открывая глаз, находит его ладонь, мягко сжимает в пальцах — Мага вырывает ее через секунду, и приходится поднять веки и посмотреть, что не так: обжечься о чужой взгляд, полный отчаяния и безысходности, сжать ладонь снова, на этот раз крепче и увереннее, потянуть на себя и уронить Магу в объятия, совершенно, до тошноты дружеские.       — Ус-спокойся, — тихо просит Мира, только эта его фраза — все равно, что Ментос, брошенный в бутылку Колы, и Мага в ответ на нее дергается так, что приходится приложить все имеющиеся силы, чтобы удержать его на месте.       — Пусти, — шипит он, упираясь ладонями Мире в колени. — Хули ты делаешь?       — Твоя истерика н-ничего, вот, не изменит, — стараясь быть спокойным и не повышать голос, говорит Мира. — Доберемся до отеля и решим, что делать.       — Как будто вариантов дохуя, — продолжая вырываться, пыхтит Мага.       Мира его стискивает так, что самому больно в местах, где плечевые кости встречаются с ребрами, и несколько минут они борются под недовольное, почти ежиное сопение, а потом Мага наконец затихает и расслабляется, и Мира утыкается носом в его макушку, где волосы чуть влажные от пота, но ледяные, выстуженные до колючести потоком охлажденного воздуха.       Как же всё между ними стало сложно. Как же они оба не хотят решать эту проблему.       В лобби отеля людно, зато прохладно: Мира, пока ждет в очереди на регистрацию, успевает попросить Русю понюхать Магу, получает вполне удовлетворительный результат в виде «ничего необычного» и новую проблему в виде застрявшей в носу смолистой пробки. Слава Богу, селят их по разным номерам: от воспоминаний о том, что Мира пережил в Бирмингеме, пока делил с Магой один номер, а его тело сходило с ума от постоянной близости и расстояния в полметра, которое невозможно было сократить, по спине бегут мурашки. Повторения не хочется, Мира уверен, что в следующий раз у него просто сварятся мозги.       Ведь можно было бы просто отпустить себя: Мага ему это позволил в тот момент, когда попросил пометить, а потом между строк что-то обещал — что именно, Мира так и не понял, да и неважно это, потому что получил он ровным счетом ничего. Едва схлынуло их гормональное безумие, как Мага стал собой прежним: ни одного лишнего слова, ни единого прикосновения дальше приличного, ни намека во взгляде, ни даже крохотной надежды на то, что его слова хоть что-нибудь значили.       Мира, который, в целом, с уважением относится к личным границам, все же попробовал их пересечь один раз: там, в Бирмингеме, когда терпеть лихорадочный жар в груди стало невыносимо, когда перекричать внутренний голос, который считал Магу своим, уже не получалось, когда Мира осел на колени рядом с чужой кроватью и осторожно, почти умоляюще накрыл своей горячей ладонью ледяную ступню. Мага дернулся, весь подобрался, спрятался под одеялом — и Мира не рискнул ничего сказать, кроме тихого, прерывистого «извини», а потом полночи тупо пялился в одну точку на стене, утихомиривая инстинкты. Пытаясь справиться с тем, что нормальным людям даже не было знакомо.       Сублимация — великий друг художников и дотеров — вылилась в победу на Валлахии, а теперь — вот: в мерещащийся повсюду запах чужого тела.       Остаток дня Мира тратит на душ, ужин и еще раз душ, но, как бы он ни пытался, стереть с себя этот запах не получается, не выходит ни перебить его парфюмом, ни скурить до плесени собственные легкие: даже после трех выкуренных подряд сигарет Мира все еще чувствует на языке другую, пряную горечь.       Утром, сидя на убогом стульчике в ожидании, когда со съемок вернут Илью, их наконец отфоткают для интро и отпустят, Мира случайно заглядывает в чужой телефон. На экране переписка с девочкой — аккуратная, вежливая, выверенная, идеальная, пф, Мага, что с тобой не так? Мира ее читает минут десять, наблюдает за тем, как движутся по экрану пальцы Маги, пока Ден не пинает его под коленку. Мира вздрагивает, и Мага поднимает голову: соображает, что рядом кто-то есть, прячет экран за ладонью и продолжает набирать сообщение.       Мира смотрит на Дениса, у которого лицо выражает что-то среднее, между сочувствием и «ебать ты дебил», показывает ему фак и поворачивает голову обратно; наталкивается на почерневший экран зажатого в кулаке телефона и приподнятую бровь.       — Что? — спрашивает он.       Мира сначала теряется, не зная, что ответить, молча кусает губы. Но потом неловкость от того, что его поймали, перекрывается интересом — таким жгучим, что от него у Миры натурально начинается изжога, — и все-таки спрашивает в ответ:       — А как ты ей объяснишь, кто ты, вот, такой?       Ден встает и уносит себя подальше от них, и только в этот момент до Миры доходит, что именно он сморозил. С секунду в нем сохраняется надежда, что Мага поймет его неправильно, решит, что Мира говорит про их странную карьеру в компьютерных игрушках, кочевую жизнь и отпуски по три дня, — но нет, Мага понимает все слишком правильно и слишком так, как Мира имел в виду. С его лица сходит всякое довольство, а кожа покрывается мелкими мурашками, будто драконьей чешуей.       — А кто я такой? — говорит он тихо.       Мира прикусывает щеку изнутри, чтобы ничего не ляпнуть в ответ, встряхивает головой, заполняя пустоту и тишину бессмысленным движением, и ждет, пока Мага, не получив ответа, просто забьет, отвернется и продолжит заниматься своими делами. Но Мага не отворачивается: смотрит пристально, жжёт Миру своими угольками, и даже не дышит, кажется — настолько сосредоточен.       — Ну? Со мной что-то не так?       Мира глубоко вдыхает (ошибка) и отводит взгляд, цепляясь глазами за зеленку, а пальцами — за свои несчастные штаны. Ткань под подушечками скрипит, а Мира тихо выдыхает:       — Я н-не это имел в, вот, в виду.       — А что?       Ситуация — хуже некуда, но Мира в моменте решает зачем-то добраться до самого дна: подбирается весь, расправляет плечи и почти неосознанно над Магой нависает.       — Ты все еще пахнешь мной.       Испуганный Мага красив какой-то совершенно особенной красотой: Мира это отмечает где-то очень глубоко внутри, не разумом даже, а чистой эмоцией, незамутненным чувством, многократно отфильтрованным барьерами здравого смысла. У такого Маги глаза — как у оленя, замершего на дороге в свете фар приближающегося с огромной скоростью автомобиля, и Мира, вместо того, чтобы вжать в пол педаль тормоза, зачем-то сильнее давит на газ.       — И говорил, что это всё се-серьезно.       Подрагивающие губы хочется смять большим пальцем: вдавить Маге в челюсть, оцарапать о его же зубы, заставить попробовать вкус собственной крови. Мира не знает, что с этим желанием делать, оно сильное и яростное, гораздо большее, чем он сам, и оно толкает его вперед, заставляет наклониться и выдохнуть Маге в лицо обжигающе горячее:       — Ты мой, забыл?       Мага открывает рот, чтобы что-то ответить, но не может: Мира нутром чувствует сковавший его страх, на дне подрагивающих зрачков видит ненависть — к кому из них? К себе? К Мире? Разобраться времени им не дают: загоняют на совместное интервью, на котором Мира пытается в нелепые шутки, а Мага только нервно смеется и старается не заорать.       Фотки, фотки, фотки. К концу медиадня Мира чувствует себя уставшим настолько, что хочется просто добраться до номера и упасть там замертво. Наплевать и на завтрашние игры, и на ужин, и вообще на всё, лишь бы только успеть привести себя в чувство до момента, когда снова придется смотреть Маге в глаза и делать вид, что он не сделал худшее из всего, что вообще мог сделать. Но Дима командует готовиться к Фальконам, и они готовятся. Руся командует идти на ужин, и они идут. Часы показывают десять, и Мира вздыхает с облегчением: режим, мать твою, спасибо за всё.       А уже в номере понимает: нихуя не проще вот так, когда Мага не мельтешит перед глазами, когда Мира понятия не имеет, как он там и с кем он там, когда внутри всё клокочет от неуместной ревности пополам с тоской, сильной настолько, что тянет все внутренности от сердца до кишок. Мира моется и сушит волосы на автомате, просто чтобы не ложиться спать под кондиционер с мокрой головой, так же на автомате ставит будильник, кладет телефон на тумбочку, расправляет постель — и выходит в коридор.       Дверь совсем некстати соседняя: Мира не успевает себя остановить, не успевает подумать о том, что его присутствие — последнее, что Маге вообще нужно сегодняшним вечером. Времени на размышления слишком мало: Мира стучится в дверь, Мага ее открывает и отшатывается назад, даже не подумав дернуть обратно, и Мира заходит в номер, аккуратно защелкнув за собой замок.       В царстве расслабленного беспорядка, лежащих как попало вещей и развороченной постели напряженный, как струна, Мага выглядит чужеродно. Мира останавливается в нескольких шагах от него, сверлит взглядом стиснутые на груди руки и побелевшие кончики пальцев с ярко-розовыми лунками ногтей, контрастно-нежных на фоне каменного лица.       — Что тебе надо? — хрипит Мага едва слышно.       Голос у него хрустально-хрупкий и острый, как осколок стекла — Мира режется о него добровольно и жадно. Сует руки в карманы безразмерных штанов и сам не понимает: защищается от Маги или защищает его от себя; встряхивает головой, смахивая еще чуть влажные волосы со лба, и делает крохотный шаг навстречу, пытаясь не напугать и не растревожить еще сильнее.       — Нам надо поговорить, — тихо произносит он.       — О чем?       — О том, что я сегодня с-сказал, и вообще.       Мага размыкает кольцо собственных рук и нервно поправляет волосы, идеально лежащие даже сейчас, когда их едва ли успела тронуть укладка.       — Забей, — хрипит он. — Я тебе ничего не должен. Ты мне тоже.       Мира смотрит, как на глазах у него крошится что-то важное. В том, как Мага говорит эти слова, как снова и снова трогает волосы, как шарит глазами по комнате, глядя куда угодно, только не Мире в глаза, как неосознанно сутулится, округляя плечи и пытаясь всего себя за ними укрыть, Мире видится конец всего: и команды, и дружбы, и его самого. В груди начинает полыхать, и этот жар совсем не того толка, что Мира испытывал раньше, глядя на Магу; это страх, огромный, удушающий, заставляющий дрожать и до боли стискивать зубы.       — Я хочу быть должен, — тихо говорит он.       — А я нет.       — Почему?       — Ты знаешь.       «Я рад, что пришел ты», — вспоминает Мира. Вспоминает и ласковый шепот, и тепло осторожного поцелуя на губах, и совершенно измученное тело, которое он держал в объятиях так крепко, словно Мага и впрямь мог куда-то уйти. Не зря, выходит, держал — зря отпустил в итоге.       — Я бы ничего не сделал в прошлый раз, если бы ты н-не попросил, — говорит Мира.       — Я был не в себе.       — Врешь.       — Да? — выдыхает Мага, снова ощеривается чешуей, встряхивая руками, делая импульсивный шаг Мире навстречу. — А не ты ли мне говорил, что у нас обоих по половинке мозга? И что ты не хочешь ебать животное, в которое я превращусь?       Ладони в карманах стискиваются в кулаки; Мира хмурится, пытаясь понять чужую логику: если Мага ненавидит их суть так же сильно, как сам Мира, почему его обижает то, что он не хотел вестись на поводу у своих инстинктов? Какие могут быть к нему претензии, если это Мага хотел быть накачанным спермой и помеченным, почему вообще они обсуждают это спустя полгода после того, как провели в постели три дня — и будто забыли об этом через сутки? Почему сейчас Мага смотрит так, будто Мира его обидел тем, что согласился?       — Мы не животные, — почти шепчет Мира, как мантру, как молитву, как единственное, что удерживает его в сознании — крохотная красная ленточка, которой перевязан страх лишиться всего человеческого, что в нем есть.       Мага подходит еще ближе, смотрит прямо в глаза, весь пылает своими живыми эмоциями: такой сильный и такой уязвимый одновременно, Мире в животе щекотно от того, какой он в этот момент горячий и яростный, чистое пламя, напалмовое безумие.       — Докажи, — хрипит он, а в глазах — что-то такое болезненное, такое ломкое, что Мире дышать тяжело, глядя на это: легкие изнутри обгорают, душат запахом гари.       — Как?       Мага толкает его ладонями в грудь, и Мира отступает на шаг, чтобы сохранить равновесие. Мага толкает снова, Мира хватается за его запястья, прижимает руки к своему телу, утягивает за собой: их ловит металлический бок закрытого чемодана, его колесики прокатываются по ковролину, Миру тянет вниз, и они рушатся с грохотом, цепляются друг за друга, бьются о пол локтями, пятками и коленями и стонут от боли.       Мага падает сверху, всем своим весом вдавливает Миру в шершавую твердость, ловит губами его губы, но вместо поцелуя оставляет укус и обжигающее:       — Хочу тебя трахнуть.       Мира вздрагивает, сильнее сжимая в ладонях чужие запястья; под пальцами наверняка краснеет нежная кожа — Мира не знает, потому что смотрит только прямо, только в полыхающие черным пламенем глаза, только внутрь, туда, где Мага, раненный кем-то другим, теперь хочет сделать больно ему. Но Мира не против. Мира ведь давно ему сдался — задолго до того, как сам это понял.       — Ладно, — тянет он, — с-смазка есть?       — Нет.       Мира делает вдох — и не может выдохнуть. Смотрит на Магу, приоткрывает рот в глупом, беспомощном жесте, хочет спросить: ты что, настолько меня ненавидишь? Но молчит, торопливо облизывает губы, отпускает чужие руки и роняет свои на пол сдающимся, покорным жестом.       — Ладно, — еле слышно повторяет он.       Мага шумно и горячо выдыхает ему в рот; его пальцы сжимаются на тишке, комкают в руках ткань и верхние слои кожи, Мира морщится от этой мелкой боли и оказывается в клетке жестких, настойчивых губ, целующих так грубо, что рот ноет, а стон вырывается похожим на скрип старых ворот — высокий и трескучий, абсолютно неуместный рядом с чувством, которое Мира хотел бы называть любовью.       Футболка гармошкой собирается на груди, жесткие ладони сжимают бока, давят большими пальцами под нижние ребра — больно, Мира едва дышит от того, как пронзительно это ощущается: будто под кожу вгоняют колья, нанизывают на крюки и вздёргивают повыше, оставляя болтаться и ломаться под тяжестью собственного веса. Мага отпускает губы, и в следующую секунду его острые зубы Мира чувствует на груди чуть повыше левого соска: Мага впускает в него клыки, дырявит тонкую кожу, слизывает языком выступившую кровь.       «Мы не животные», — снова повторяет про себя Мира и понимает: он не хочет всего этого видеть. И не то чтобы хочет всё это чувствовать.       Мага почти рычит ему в живот, пока зубами стаскивает с него штаны: белья под ними нет, и когда горячее дыхание касается члена, Мира вздрагивает и весь заходится мурашками, набирает полные легкие смолистого запаха и закрывает глаза — он обманет себя своей дурной привязанностью, раз Мага этого хочет, заставит свое тело поверить, что всё в порядке.       Сухая горячая ладонь забирается между бедер: трет тонкую кожу до противного покалывания, зажимает мышцу так, что Мира от боли скрежещет зубами и коротко стонет, а потом мир опрокидывается. Мира открывает глаза и видит только серый ворс ковра, скребет его подушечками пальцев, ссаживает о него кожу на подбородке, неловко переступает коленями, перетянутыми резинкой штанов.       — Мага, — зовет он, сам не зная зачем.       Мага молчит; сплевывает ему между ягодиц, растирает по всей промежности вязкую слюну, шуршит одеждой, и Мира чувствует, как тяжело и горячо ложится поверх его дырки член, как Мага медленно трется о нее, сжимая ладонями худые бедра. Мира застывает, уткнувшись в ковер лбом, вдыхает поглубже и ждет: ждет секунду, две, три, десять, Боже, сколько можно, Мага?       Мира поворачивает голову вбок, укладываясь на пол щекой, и открывает глаза, чтобы понять, в чем проблема, — и видит Магу, заливающегося молчаливыми слезами. Они текут по щекам и шее, пачкают ворот его белой футболки разводами серой липкости, пристающей к горячей коже.       — Ты чего? — выдыхает Мира, поднимаясь на вытянутые руки. — Мага?       — Я не могу, — сипит он в ответ, и Мира смотрит, как падает вниз его голова, как волосы завешивают и закрывают все лицо, как тонкие пальцы впиваются в его кожу до вмятин — отчаянно и сильно, так, будто Мага не держит, а держится.       Мира осторожно выворачивается из этой хватки, падает задницей на пол, подгибая под себя спеленованные штанами ноги, хватает Магу за плечи и тянет к себе, встряхивает, пытаясь привести в чувство, но добивается лишь того, что Мага лбом утыкается ему в грудь прямо напротив бешено колотящегося сердца, руками снова находит бока и вцепляется в них мертвой хваткой.       — Что с-случилось? — почти шепотом спрашивает Мира, обнимая его под лопатками. — Что, Мага? Н-не нравится?       — Я не… не могу, — хрипит он и теперь начинает рыдать почти во весь голос: у Миры по спине расползается холодок от того, как отчаянно это звучит.       — Можешь. Ты можешь, Мага, — шепчет он, а сам не понимает, что вообще происходит, что ему по этому поводу положено думать и чувствовать. Радоваться, что Мага не может выебать его насухую? Грустить из-за того, как горько он плачет? — У тебя п-получалось, вот, с Мари, помнишь? — нелепо и беспомощно пробует Мира, потому что не знает, что еще может сказать.       Мага отрывисто кивает — и тут же начинает мотать головой, вжимаясь в Миру еще сильнее, еще ближе, так, что между ними не остается ни молекулы воздуха — только жар и горькие слезы, только боль и непонимание. Мира распахнутыми ладонями оглаживает широкую спину, одной замирает на пояснице, другой забирается в волосы, треплет их осторожно, массирует подушечками пальцев кожу.       — Я не понимаю, — честно признается он, когда рыдания заходят на новый виток. — Мага, объясни мне, я н-не, вот, нихуя не понимаю.       — Я тоже, — сквозь рыдания стонет Мага.       Его начинает колотить в истерике, и Мира прижимает его к себе еще крепче, волосы пропускает сквозь пальцы, чуть прихватывает и тянет назад, заставляя поднять голову и посмотреть в глаза. У Маги все лицо мокрое, глаза красные и несчастные, губы дрожат, влажные от слез и слюны, и Мира тянется навстречу, целует куда попало, собирает на язык соль и горький вкус лосьона после бритья.       — Что не так?       — Я не знаю, — снова стонет Мага. — Я не знаю, хочу этого на самом деле или хочу просто тебе отомстить.       Мира выдыхает, теряя остатки спокойствия, и зажимает его лицо в обеих ладонях, растирая крупные теплые капли по скулам.       — Это неважно.       — Важно, — хрипит Мага. — Мы животные, просто ёбаные животные, Мира, я ненавижу это всё, ненавижу, ненавижу!       — Тише, — чуть громче говорит Мира, пытаясь перекричать чужую истерику. — С нами всё н-нормально, мы просто, вот, такие, какие есть.       Нихуя с ними, конечно не нормально, и Мага, наверное, абсолютно прав: они просто рабы своей природы, и сколько бы они ни боролись, сколько бы ни сопротивлялись, в конечном итоге им обоим придется сдаться — вопрос лишь в том, друг другу или кому-то другому, сохранив силы или растеряв и волю, и самоуважение, и рассудок.       — Пойдем, — говорит он и поднимается на ноги, одной рукой подтягивая штаны, а второй подхватывая Магу под локоть. — Умоешься и попробуем с-снова.       — Что?       — Всё это.       — Что это?       — Проверим, хочешь ты меня или отомстить.       Резинку чужих штанов Мира тоже подтягивает повыше, прикрывая все еще торчащий кверху член; Мага смотрит на него, не моргая, и пальцами все еще крепко стискивает несчастную футболку, пропитавшуюся кровью от укуса.       — Ты в своем уме?       — Не очень, — честно отвечает Мира. — Но точно знаю, что гормоны тут, вот, н-ни при чем.       Мага молчит, и Мира пытается улыбнуться, прежде чем отвести его в ванную и заставить умыться; там же обтирает его лицо полотенцем и хватает с полки первый попавшийся тюбик крема — Маге, к счастью, не до того, чтобы осуждать его выбор и жаловаться на то, что Мира посягает на святое, — а потом тянет обратно в комнату и тащит к кровати, с которой одной рукой спихивает одеяло.       Мага садится на самый край матраса, и Мира падает на колени рядом с ним, кладет ладони на бедра, осторожно сжимает, заглядывает в глаза и решает, что вот сейчас — самое время для того, чтобы сказать что-нибудь важное.       — Я люблю тебя, Мага, — выдыхает он, большими пальцами оглаживая кожу над резинкой штанов. — И мне, честно, наплевать, сколько в этом гормонов, а с-сколько меня настоящего. Я в лю-любом случае это чувствую.       Мага моргает один раз, второй; потом отрывает руку от простыни и кладет Мире на шею: мягко и осторожно, не надавливая, а просто согревая сухим жаром ладони. Его взгляд теплеет, он весь становится текучим и плавким, таким, каким бывает, когда не думает о том, что на него смотрят и оценивают, когда выпивает один коктейль и танцует до полуобморока так, будто выжрал бутылку, когда смеется, дурачится, поправляет волосы каждую секунду, шутит идиотские шутки, разговаривает голосом диснеевской принцессы или кроет хуями тиммейтов в пабе. Мага наконец становится похожим на себя самого.       — Я не знаю, могу ли сказать тебе то же самое, — говорит он.       — Я и не прошу.       — И что, — начинает Мага, замолкает на несколько секунд, отводит взгляд в сторону, собирается с силами и снова заглядывает в глаза, — ты дашь мне даже несмотря на то, что я… такой, какой я есть?       — Я дам тебе, потому что ты т-такой, какой, вот, есть.       Мага приоткрывает рот — и ничего не говорит. В неярком свете одной-единственной лампы его лицо выглядит мягким и нежным, и Мира подается вверх, чтобы просто рассмотреть поближе, но Мага хватает его за футболку, тянет на себя и роняет их обоих в постель. Мира едва успевает выставить вперед руки, чтобы не рухнуть вниз камнем и не сломать чужой нос лбом, а Мага только улыбается и облизывает губы, тянется вверх, целует медленно и осторожно — так же, как целовал полгода назад перед тем, как провалиться в сон.       Мира в этом поцелуе утопает: захлебывается воздухом, полным можжевеловой свежести и душного аромата яблоневого цвета, глотает тихий стон, не разбирая, чей он был, руками нашаривает подол чужой футболки и тянет его вверх, собирая ткань в подмышках крупными складками. Туда же, в подмышечную ямку, ныряет лицом, когда Мага приподнимает руки, чтобы футболку можно было стащить к самым запястьям, — и замирает, принюхиваясь, взъерошивая кончиком носа поросль коротких жестких волосков.       — Щекотно, — жалуется Мага.       Мира резко выдыхает, отбрасывает в сторону белую тишку, протаскивает Магу выше по постели и нюхает снова, губами сквозь ткань штанов касаясь напряженного члена. Запах тут тяжелый, мускусный, Миру в него затягивает воронкой и тащит куда-то на дно: всё глубже и глубже в темноту и возбуждение, мутное и густое, черное и липкое, как мазут. Мира лицом вжимается сильнее, слышит короткий стон откуда-то сверху и шелестящий шепот — встряхивает головой, поднимает взгляд, а перед глазами картинка плывет и воздух дрожит, как над раскаленным асфальтом.       — Что? — переспрашивает тихо.       Шевеление раскрасневшихся блестящих губ он видит, но разобрать слова не получается: за грохотом крови в ушах Мира не слышит даже собственные мысли, разбегающиеся по углам, — и Мага, нахмурившись, приподнимается, чтобы сесть, а потом тащит наверх Миру, заставляя зачем-то смотреть в глаза, крепко сжимает пальцы на плечах.       — Ты в порядке? — спрашивает он, и мир как по щелчку тумблера возвращается в свое нормальное состояние. Мира глубоко вдыхает, выдыхает горячий воздух Маге в колючую щёку и хрипит непослушным голосом:       — Я не понимаю, почему от нас так несёт.       Мага, не расцепляя пальцев, наклоняется ниже, тянет воздух в районе яремной впадины, оставляет влажный след поцелуя под кадыком и говорит:       — Я ничего не чувствую.       Мира вздрагивает от этого прикосновения, находит руками опору в виде округлых бедер, вцепляется в них намертво и пытается отыскать какое-нибудь разумное объяснение происходящему.       — Ты на таблетках, — пробует он.       — Так от меня и пахнуть не должно.       — Но пахнет пиздец, — почти стонет Мира.       Потом бросает взгляд вниз, на километры белой кожи, ловит себя на короткой, но яркой мысли о том, что эту кожу надо раскрасить в синяки и засосы, что Магу надо развернуть, ткнуть лицом в матрас и выебать, что надо брать его всю ночь, пока не кончатся силы и не отключится тело, — и до него наконец доходит. От стыда мгновенно краснеют щёки и жаром лижет грудную клетку изнутри; Мира свистит на выдохе, как детская игрушка с дыркой в резиновом боку, утыкается лбом Маге в плечо и, вопреки вопящему в голове желанию укусить, осторожно целует.       — Забей, — просит он. Признаться Маге в том, что с ним происходит, почему-то кажется неправильным и лишним, и Мира решает, что у него достаточно самоконтроля, чтобы не делать это всё чужой проблемой. — Мне нравится.       На то, чтобы расцепить пальцы, сжимающие мягкие бедра, уходит слишком много сил; одеревеневшими руками Мира скользит по ногам Маги вниз, прихватывает выступ коленных чашечек подушечками пальцев, а потом торопливо стягивает свою футболку. Прижиматься вот так, кожа к коже, в тысячу раз приятнее, чем сквозь одежду, Мира выдыхает стон, кусает губы, таранит лбом чужой подбородок, отирается лицом об острую грань нижней челюсти.       — Ты уверен? — шелестит Мага.       Мира мычит в ответ что-то согласное, обнимает Магу одной рукой и снова роняет их на матрас, липнет вспотевшей спиной к простыне, прижимает к себе тяжелое тело, хрипит на выдохе, когда Мага бедром зажимает его ноющий член. Тюбик крема, брошенный на кровать как попало, острым краем спаечного шва тычется Мире в бок, и он не глядя хватает его, чтоб вложить Маге в руку.       — Надеюсь, что это не твой любимый крем, — пытаясь немного сбросить нарастающее напряжение, шутит Мира.       — Лучше надейся, что он не ментоловый, — таким же ехидным голосом отвечает Мага, а потом отстраняется, чтобы посмотреть, что конкретно Мира вложил ему в ладонь. — Пойдет.       — Не умру?       — Не обещаю.       Мира хмыкает как-то нервно и тянет вниз свои штаны, оставаясь перед Магой совершенно обнаженным. На его вкус, смотреть тут не на что, но Мага на какое-то время застывает, изучает внимательно, скользит глазами по телу от одной родинки к другой, свободную руку кладет Мире на грудь и невесомо скользит вниз кончиками пальцев, замирая над головкой прижавшегося к животу члена. Там, под его пальцами, у Миры живот весь мокрый от смазки — неловко, внутри всё противится такой открытости и уязвимости, но Мира заставляет себя вдохнуть поглубже и чуть раздвинуть ноги.       Мага разглядывает, и лицо у него такое, что Мира никаких эмоций не может разобрать, хотя смотрит, не отрываясь, ловит малейшие изменения: чуть сдвинувшиеся к переносице брови, поджатые губы, разлетевшиеся в стороны крылья носа. Мага молчит, а его рука, обогнув член вокруг, скользит дальше вниз по бедру, размазывая по коже липкую смазку — Мира чувствует ее прохладный след и замершую чуть выше колена ладонь и с трудом выдыхает скопившийся в легких воздух.       Время тянется, как густой кисель, но ничего не происходит. Мира открывает рот, чтобы спросить, все ли нормально, но в этот момент Мага приходит в движение: убирает руку, сползает с кровати и вырастает рядом с ней недвижимой колонной. Мире хочется прикрыться и еще — показать Маге, где его настоящее место, и обоим этим желаниям он сопротивляется, собирая под пальцами простынь в крупные складки.       — Не нравится? — выдыхает он, когда ждать дальше становится просто невыносимо.       Мага качает головой, и Мира стискивает зубы, проглатывая обиду. Надо уйти. Пока он не натворил каких-нибудь глупостей, пока эмоции не сломали его самоконтроль, пока жар в груди не разросся до размеров целой комнаты, надо просто встать и уйти, забиться в душ, подрочить, переждать гон, убедить себя, что не так уж и сильно он Магу хочет. Что он может без него жить.       Но двинуться не получается: ни у него, ни у Маги, который так и стоит, сжав в пальцах проклятый тюбик. Стоит и смотрит так пристально, что у Миры горит кожа в местах, где этот взгляд его касается, и внутри всё тоже горит, и в этом жаре в равных пропорциях мешаются возбуждение с обидой, одинаково сильные и одинаково сводящие с ума.       Мира закрывает глаза на секунду, пытаясь совладать со своими чувствами, и все-таки спрашивает:       — Мне уйти?       Шуршит одежда, кровать сбоку слегка прогибается под чужим весом — Мира распахивает веки и видит, как Мага, обнаженный, нависает над ним, не прикасаясь.       — У тебя гон, — говорит он. Мира с трудом глотает густую, липкую слюну.       — И что?       — Ты собираешься дать омеге трахнуть тебя во время гона? — медленно проговаривает Мага. — Это пиздец как горячо, Мира.       — Что?       — Твой самоконтроль.       Мира непонимающе хлопает глазами, а Мага ставит колено между его бедер, подталкивает выше, прижимается им к промежности и чуть придавливает потяжелевшие яйца. Мира шипит на вдохе, вскидывает руку, хватает Магу за запястье, белеющее возле его головы, и снова смотрит глаза в глаза: всё вокруг размывается, блюрится, остается только чернота и обжигающий голод на дне этого нефтяного колодца.       — Убери руку, — тихо просит Мага. Голос у него ровный, спокойный, но Мира все равно слышит в этой просьбе приказ — и сжимает пальцы крепче просто из вредности, потому что не может поддаться вот так сразу. — Мира.       — Ты определился, чего хочешь?       — Тебя, — выдыхает Мага.       Одним словом Миру обжигает, как полыхнувшим прямо у лица огнем взорвавшейся зажигалки. В повисшей между ними тишине всё вдруг становится невероятно важным: каждый вздох, каждый взмах ресниц, каждый удар сердца, а Мира понимает, что по-настоящему принять решение надо именно сейчас. Не в момент, когда он согласился на словах, не в момент, когда заставил себя раздвинуть ноги, а вот в эту секунду, когда надо довериться и перестать контролировать, когда надо просто убрать руку, отпустить, расслабиться. Дать Маге делать то, что хочет он.       Мира уверен: в глазах у него дрожит паника; Мага ждет, и Мира кусает губы, тянет время, скачет взглядом от одного темного зрачка к другому, тяжело дышит, пропуская через себя тяжелый запах смолы, оседающий на коже плотной пленкой, — и через целую вечность наконец расцепляет пальцы.       Мага кидает взгляд на свое запястье, облизывает губы и наклоняется, целует, просто прижимаясь ртом ко рту, и в этом жесте немой благодарности столько, что Мире становится тяжело молчать: он тихо стонет, скулит и почти физически ощущает свою беспомощность.       Мага переступает по кровати, заставляя Миру раздвинуть ноги так широко, что начинают ныть приводящие, и садится между них, укладывая ладони чуть выше коленей: сжимает, ведет руками вверх, прочесывая против роста волоски, замирает у самого сгиба бедра. Мира смотрит вниз на то, как большие пальцы его ладоней соскальзывают, собирают мелкие капельки пота в паховых складках, надавливая, поднимаются вдоль границы прямой мышцы живота, тормозят возле пупка на несколько секунд и повторяют тот же самый путь в обратном порядке.       — Мага, — зовет он, голос срывается и дает петуха.       — Что?       Что — Мира и сам не знает, мотает головой, разбрасывая волосы по всей подушке, и пальцы сжимает на ней же, запрокинув за голову, просто потому что знает: в случае чего, лучше рвать ее, чем ломать позвонки в чужой шее.       Живот напрягается, член дергается, выплескивая на живот смазку. Мага убирает руки, снимает с флакона крышку, нажимает указательным на дозатор, выдавливая на пальцы крем, шевелит ими, растирая белое по подушечкам — и опускает руку вниз, прикасаясь к горящей коже.       Мира вздрагивает, сильнее стискивает в руках наволочку, сжимает зубы так сильно, что слышит их скрежет, и смотрит куда угодно, только не вниз. Пальцы шевелятся, растирают холодное и скользкое между ягодиц, давят на сжатую дырку — и Мира только сейчас понимает, что вот оно: еще секунда, и они окажутся внутри, еще пара минут, и там же окажется член, и Мага возьмет его так, как Мира никогда никому не позволял и не думал, что позволит.       На самом деле, где-то в глубине души Мира до последнего надеется, что Мага сейчас передумает, — но один палец надавливает сильнее и, раздвигая сопротивляющиеся мышцы, погружается внутрь до упора в ладонь. Мира замирает, не дыша, а Мага шумно выдыхает в образовавшийся между ними вакуум и просит:       — Расслабься.       Мира бы расслабился, если бы знал как.       Мага смотрит на него лихорадочно, с голодом яростным, но не гневным — совсем не так, как смотрел, вываливая на Миру свое желание, и совсем не так, как смотрел полгода назад в течку; его жажда сильная, пьяная, как игристое, выдержанное в бутылке несколько лет и теперь выдавившее пробку наружу. Мира режется об эту мысль, залипает на ней, отпускает наволочку и стекает руками на широкие плечи, притягивая к себе ближе.       — Только не говори, что, вот, давно этого хотел, — выдыхает Мира.       Мага замирает, чуть склоняет голову к плечу и толкается внутрь вторым пальцем на одну фалангу — Мира шипит, втягивая воздух сквозь зубы, бросает взгляд вниз и, кажется, мгновенно краснеет, когда видит чужую руку между собственных бедер, а за ней, на заднем плане, тяжело покачивающийся член.       — Хотел, — тихо отвечает Мага.       — А почему не с-сказал раньше?       — Зачем?       — Вот за этим.       Мира поднимает взгляд вверх, расслабляется всего на секунду — Мага тут же вталкивает второй палец до конца, Мира сжимается уже вокруг двух, и это ощущение заставляет его испытывать невыносимый, жгучий стыд. Он впивается в чужие плечи сильнее, тянет на себя, чтобы Мага перестал так открыто смотреть, но сдвинуть его не получается, и Мира беспомощно вздыхает, закусывая губу.       — Ты бы мне не дал.       — Я тебе только что без смазки чуть не дал.       — Чуть не, — возвращает Мага и замолкает; двигает внутри двумя пальцами, осторожно вынимает их, толкается внутрь снова, пока Мира до боли стискивает его плечи руками и дрожит.       — Мне страшно, — выдыхает он.       — Я знаю, — шепчет Мага; наклоняется сам, целует в щёку мягко и ласково, а потом так же тихо добавляет: — Спасибо.       Мира от этого шепота тает весь: обтекает шею Маги руками со всех сторон, роняет на себя и вздыхает облегченно, когда кусачий поцелуй остается под ухом звенеть зудящей нежностью; разжимает ягодицы, позволяет бедрам безвольно опасть на постель, а мышцам, горящим от напряжения, — наконец расслабиться; впускает в себя третий палец и почти сразу — его член.       Натяжение такое, что Мире страшно вздохнуть; он прижимает Магу еще ближе, не позволяя сдвинуться ни на миллиметр, дышит, уткнувшись носом в его волосы, кое-как заставляет себя не дергаться, а хочется ужасно — скинуть с себя, толкнуть спиной на кровать, раздвинуть ноги, взять самому. Член, зажатый между животами, дергается в такт тому, как Мира сжимается на Маге, и пульсирует желанием получить хоть какую-то ласку, хоть немного плотно стискивающего давления, знакомого и привычного, нужного до трясучки.       Хриплый стон забивается Мире в уши, когда Мага двигает бедрами назад и делает первый толчок. Чужое тело под пальцами дрожит почти так же, как трясется его собственное, и Мира глубже тянет носом густой воздух, до отказа себя им заполняя — так, чтобы Мага был везде, и снаружи, и внутри, чтобы заткнул в Мире каждую полость. Чтобы тоже сделал его своим.       — Я… — начинает он и теряется. Мага поднимает голову, затыкает его языком и поит своими стонами — низкими и глубокими, жадными, густыми и полными огня.       Мира кусает его, проталкивает одну руку между их тел, сжимает член под головкой, коротко двигает ладонью, сцеживая на живот несколько крупных капель — и вздрагивает, проваливаясь в неожиданный и резкий оргазм, сжимаясь на члене и забрызгивая всё вокруг: себя, Магу, краешек простыни. Мага отлипает, чтобы посмотреть вниз, утыкается лбом в плечо и несколько секунд изучает картинку; потом поднимает голову, заглядывает Мире в глаза и спрашивает:       — Это же не всё?       — Нет, — хрипит Мира, сжимая мокрую и липкую головку.       — А что делать?       — Не знаю. Можешь по-попробовать трахать меня всю ночь.       Мага улыбается, толкается бедрами вперед — Миру всего перетряхивает под ним — и выдыхает:       — Могу.

***

      Следующим утром в практис заходит сначала стаканчик с кофе, а уже потом Мира. Ден снимает ноги с его кресла, освобождая место, откусывает с пальца кусок кожи и внимательно наблюдает за тем, как Мира гнездится, раскладывая вокруг две электронки, пачку сигарет, солнцезащитные очки, салфетки, грелку для рук, а стаканчик подносит к губам, сюрпает горячей жижей и довольно вздыхает, откидываясь на спинку.       — Надо закрыть Фальконс два — ноль и пойти спать, — говорит он, запуская Доту.       Мира растрепанный, очевидно невыспавшийся и очень, очень довольный, а довольный Мира в десять утра — это в наивысшей степени странно. Ден бы даже сказал — подозрительно.       — А че ты такой счастливый?       — А че, я п-проспал наш дисквал?       В практис заходят Дима и Мага — они о чем-то разговаривают, Мага смеется и, едва ему под горячую руку попадается Слава, тут же забрасывает ему на плечо конечность. Мира несколько секунд отсутствующим взглядом смотрит в экран, вслушиваясь в происходящее за спиной, а потом наконец жмет кнопку поиска.       — Ага, — отмирает Ден. — Техлуз по причине «харда ебалась всю ночь».       — Ну не всю ночь, мы немного поспали, — хмыкает Мира.       Ден оборачивается в кресле, смотрит, как Мага, фонтанирующий эмоциями, рассказывает Славе какую-то дичь, и возвращает взгляд к Мире, который старательно делает вид, что не пытается уловить каждый звук, слетающий с чужих губ, и улыбается слишком нервно, чтобы этого не заметить.       — Напоминаю, — со смешком говорит Ден, — пока ты в ком-то по самые яйца, признания в любви не считаются.       Мира поворачивает голову совсем по-совиному, ловит взгляд Маги, тут же прикрываясь стаканчиком, делает несколько глотков и возвращает внимание к монитору.       — Он не признавался.       — Я и не про… — начинает Ден, затыкается, складывает свои слова со словами Миры и выдыхает удивленное: — Что?       Мира пожимает плечами, поворачивается к Дену, сует в рот электронку, с потерянной улыбкой выдыхает сладкий дым ему в лицо и приподнимает бровь:       — Что?       Ден решает не спрашивать — есть, наверное, границы, которые не стоит пересекать даже ему. С Англией, если визу никак не дадут; с Россией, если тебя ищет военкомат; и вот с Мирой, если у него над воротом джерси наливается свежий засос, а глаза дурные и нездешние. И он пикает себе Земелю, а Ден при этом даже не держит на унитазом его любимый браслет.       Определённо, есть вещи, которые знать не стоит. Ден поворачивается к своему монитору и вжимает поиск.