воспоминания

— Где Вы встретили войну? Когда объявили о войне, я находился вместе с Женькой Овраговым под Сталинградом, у него там семья жила, когда мы моложе были, там дача на берегу Волги, вот там мы летние деньки отпусков и проводили. Как сейчас помню, жара стояла неимоверная, Женька рано просыпался всегда и на берег реки уходил, уж не помню, что он там делал, извините, — а меня в тот день двадцать второго июня сорок первого подняло непонятное волнение, сейчас и звучит смешно. Но меня это чувство и потом не раз спасало. Если спросите, где на момент начала войны была моя собственная семья, то ответ вполне прост — в Ленинграде, — мои родители вместе с младшей сестрой переехали туда, когда мне семнадцать исполнилось, я как раз учиться поступал, в Москве остался, а они рванули, отцу работу предложили. Я с ними виделся на новый год с сорокового на сорок первый год, после — ни разу. Ни кто из них из блокады не выбрался. Мне не много об их судьбе известно, знаю, что сестра моя пятнадцатилетняя Люба, погибла, когда ребенка из-под завалов вытаскивала, мальчишка свалился в яму, а там стена на соплях держалась, Люба полезла, вытащила, а сама вылезти не успела, стена на неё рухнула. Вот такая у меня сестра была! (гордый смешок) Так вот, я утром двадцать второго июня как поднялся, первым делом к радио потянулся, я до сих пор по утром радио включаю, как бы сожитель мой ни ворчал, все равно включаю, привычка. О скорой войне многие знали, а те, кто служил, так тем более, но мне ведь отпуск одобрили, почти две недели дали, и Женька выторговал на заводе, мы, поэтому, под Сталинград и рванули, а так бы войну в Москве встретили, — сейчас не скажешь, хорошо то было иль плохо. Я начало войны встретил капитаном, мне немного отслужить, отучиться осталось, чтобы звание майора получить, но это звание я уже на поле боя приобрел, так сказать за реальные действия, а не за теорию. Я помню, как Женька побледнел, когда я ему про бомбежки рассказал, по радио тогда четко сказали, какие города бомбят, Вы и сами это наверняка знаете, нет нужды перечислять. Про потери не говорили, народ пугать не хотели, но я и так понимал, — мы готовы не были. Я тогда сорвался, вещи собирать начал, военную форму из шкафа достал и вперед, а меня Женька схватил, — у него отец был ветераном первой мировой, много ужасов ему в детстве рассказывал, я с ним лично знаком был, но мне уже не перепало, он с каждым готом о войне все меньше вспоминал. Женька говорил, что когда его отец Семен Юрьевич узнал, что я в военном училище учусь, долго причитал. А мы смеялись. Дураками были, что поделать. Женька меня уговорить пытался никуда не ехать, ждать, когда обо мне сами вспомнят, но как я мог сидеть на месте, когда на границе такое?! Я так и сказал, не могу, должен, я ведь офицер, меня там ждут, — я только через несколько лет понял, отчего Женька так рьяно меня отпускать не хотел, может, будь я постарше, или, чем черт не шутит, трусливее, послушал бы его, но нет, я был двадцати семилетним юнцом, который в бой рвался. Молодость тогда многих из нас спасала. Тогда я был более настойчивым, и мы с Женькой в Москву первым же поездом рванули, он на завод вернулся, я название завода сейчас не вспомню, но он точно с металлургией связан был, не думаю, что найти будет сложно. Мы тогда рванули, не оглядываясь, дом оставили как есть, Женька возмущался, но мне не до этого было, хотя в поезде он ворчал несколько часов без продыхуу, — я после войны туда ездил, все что осталось, это несколько деревяшек забора, в дом бомба прилетела, кратер огромный был. Жалко очень, хороший был дом. Когда в Москву прибыли там никакой панике не было, там мы с Женькой и разделились, и в следующий раз я увидел его в августе сорок четвертого, — я тогда в свою воинскую часть рванул, меня быстро приняли, но все никак не могли решить, что со мной делать. У меня звание майора в кармане почти лежало, а тут такое, и в итоге меня полковник, имени его не вспомню, но зато фамилия въелась, Речушкин, на фронт не пустил, сказал, что офицеров толковых не хватать будет и отправил доучиваться, — экспресс курсом. Мне всего-то четыре месяца оставалось, а там все в один уложили, так что в начале августа я оказался под Смоленском в звании майора пехотных войск. — Что можете сказать о первых боях? Там ужас творился, словами не передать, я тогда думал, что страшнее и быть не может, а через два года оказался в Сталинграде и первые битвы под Смоленском показался мне не таким уж и плохим местом. Мне в подчинение ушел батальон, около тысячи человек, их предыдущий командующий был убит осколком от разорвавшейся бомбы, я оказался как раз кстати, — что я точно оттуда помню, так это усталые, залитые кровью лица солдат. Эти люди уже вели бои на протяжении месяца и те, кто оставался жив, завидовал мертвым, но Смоленск надо было удерживать, я знал это, мне четко объяснил ситуацию лично Ф.И. Кузнецов, — этот человек бесконечно мной уважаем. Бои под Ельней шли тяжело, у нас не хватало людей, за каких-то два дня я потерял половину своего батальона, в других частях было ничуть не лучше, вы не думайте. Мы людей много теряли всю войну. Фрицы душили нас, забрасывали бомбами. Как я ноги оттуда унес, не знаю, — помню, что недалеко от нашего штаба взорвалась бомба, приложило не слабо, стены кирпичные рухнули, моего заместителя убило сразу, рядовой, что тогда прибежал информацию доложить, оказался под завалами. Вытащить его я никак не мог, хотя он жив был, кричал, матерился, просил о помощи, я слышал, не четко, но слышал, в основном, когда ему совсем плохо стало, — я сам головой ударился, меня с ног сбило, но повезло, я там единственный выжил. Штаб перенесли, к середине августа к нам перебросили ещё несколько дивизий, народу умирало много тогда, что солдаты, что мирные люди, фрицы никого не жалели, мы их тоже не жалели, но еще не так ожесточены были, как например, когда о Ленинграде узнали, когда о лагерях известно стало, — там мы совсем с катушек слетели. Я лично видел, как немцы людей из Смоленска гнали, сам в разведку ходил, в гражданского переодевался и шел, — опасно это было, хотя не знаю, что на войне безопасного есть, схватить и увести могли. Я, конечно, с собой пистолет брал, но против фрицев с винтовками, сами понимаете. Так вот, я как-то в город так пробрался, понаблюдать, что там с мирным населением делают, что у немцев из вооружения ещё осталось, едва ли от этого был хоть какой-то толк, но тогда казалось важным, вот я и делал. Смотрю я, значит, в разрушенных домах прячусь, немцы их не часто проверяли, наши-то город покинули, под Ельней обосновались, а партизаны их тогда ещё не сильно доставали, это потом было, — мне несколько выживших рассказывали. Где они сейчас? Так умерли, ещё в сороковых, как война кончалась, так и год-два, и умерли, все поголовно. Организм не выдержал. Это знаете как, солдаты на войне в окопах, в ужасных условиях месяцами жили, а потом домой возвращались и через неделю умирали от обычной простуды! , — многие из моих так и умерли, под градом бомб и пуль умудрились целыми остаться, а тут дома, на гражданке, вперед ногами. В щели между кирпичами выглядывал, как бы сильно руки не чесались фрицев поганых прямо там перестрелять, когда они наших девушек по улицам города в сторону вокзала тащили, там ведь далеко не все соглашались уйти, сохраняя себе жизнь, — я как сдержался, не знаю, но не вылез. Смотрел, сжимал зубы и думал о том, что мы обязательно за всех отомстим. Мысли мальчишки, но они на плаву держали. Я к своим едва вернулся, попал под перекрёстный огонь, артиллерийская подготовка. И как я там не помер? Меня свои чуть не пристрелили, но орать на русском начал, имя, звание, — признали, в окопы за шкирку втащили, я с солдатами хорошо ладил, они мне друзьями были, я надеюсь, что для них тоже. Ух, мне потом влетело, я ведь не разведчик, но ничего смертельного не случилось, даже в штрафную роту не зачислили, а так только сказали, что теперь по карьерной лестнице не дадут свободно подниматься, — как и сейчас считаю это не серьезным наказанием. В итоге мы фрицев под Смоленском на два месяца задержали, кровью, плотью и жизнями выиграли время, позволили свезти к Москве людей и технику, во время войны перевозки становились проблемой, — армия очень много боеприпасов потребляет, их всегда не хватало. У меня самого время от времени патронов в автомате не хватало, я солдатом отдавал, как и водку из пайка, — я выпить не дурак был, но во время войны раза три всего принял, когда с передовой в тыл по делам уезжала, и меня там угощали. Но на фронте не смел. — У Вас есть медаль «За оборону Москвы», расскажите, как это было? Мы от Смоленска отступили, выигранного времени было достаточно, больше мы выиграть уже не могли, людей не было, боеприпасы истощились, а укомплектовать личный состав, прислать еще патронов, бомб не могли, их стягивали под Москву, — так что мы получили приказ уходить. Отходили организованно, в этом наше отличие было, мы даже бежали армией, цельно, порядочно, как положено, никакой массовой паники, — а единичные вспышки были конечно, но куда без этого? Этих солдат успокаивала либо крепкая пощёчина, либо пуля в висок, третьего дано не было, — тут, что успеет раньше. (смешок) Я в Москву прибыл к началу октября, бои уже начались, но еще не вошли в основную фазу, если сейчас на это смотреть, но тогда любой бой был основной, штаб развернули прямо в городе, надо сказать жители не хило помогали, — они много для обороны сделали, без них было бы в разы сложнее. А там и так просто не было. Я командовал батальоном мотострелковых войск, прикрывали танки, пехоту, артиллерию, что приходилось в целом, нас ведь не спрашивали, — давали приказ и будь добр исполнять, не исполнил — расстрел. При Сталине всё просто было. Бомбили Москву знатно, но и наши солдаты не спали, зениток, аэростаты на металлических канатах столько было, что неба не видно было, свет с наступление темноты не зажигали, столица погрузилась во тьму, — в городе паника было, но её быстро подавили. Афиши о скором выступлении певцов, актеров развесили, люди успокоились, хотя многие из города бежали, я надеялся, что Женькин завод эвакуировали куда-нибудь поглубже в тыл, — очень на это надеялся. Узнать пытался, да всем не до этого было, вот я и перестал спрашивать, в работу погрузился. Страшно было. Осенью дороги размыло, передвигаться сложно было, технику возить стало затруднительно, люди тяжело передвигались, но шли уперто, и я шел, куда деваться, я к солдатам старался ближе держаться, если мог, если ситуация позволяла. Окопы со всеми вместе рыл. А потом зима наступила, холодная, злющая, дороги замерзли, немцы тогда уже совсем близко к Москве подобрались, Химки заняли, — Жуков грамотно командовал, приказы четкие отдавал, понятные. Я тогда еще от контузии, полученной под Смоленском, не до конца оправился, но в госпиталь ехать отказался, не настолько серьёзно все было, — сейчас у меня над ухом шрам есть, едва заметный, сожитель мой заметил как-то, после войны через пару лет, я о нем вообще ничего не знал. Мой заместитель — Димка Петров — смотрел взволнованно, просил не рваться в бой, не делать больше, чем я могу, он хорошим парнем был, а я смеялся над его волнением. Как сейчас помню, Дима ворчал себе под нос, а голос у него был глухой, его в обычной обстановке едва слышно было, а Вы представьте, что творилась на передовой! Но мы с ним быстро сработались, за все время войны у меня пятеро заместителей сменилось, трое погибло, одного отправили в штрафную роту, а дальше куда, не знаю, и последний в январе сорок третьем появился, — мы вместе до Берлина доковыляли. Я позже про него расскажу. — А первого приставленного к Вам капитана, как звали? Ох, извиняйте, не вспомню, мы едва ли три дня знакомы были, он там до меня был, а как умер, так мне Димку подсунули, мы вместе под Смоленском бои пережили и в Москву переброшены были, там до апреля воевали, — Москву долго и тщательно охраняли, ни людей, ни техники, ни боеприпасов не жалели, тяжело было, но как-то выжили. Димку я в марте потерял, мы фрицев от Химок давно отвели, оттеснили назад, не давали больше свободно ходить, — чтобы сейчас ни говорили, мы немцев хорошо били, они людей тоже сотнями теряли, не восполняемые потери, если хотите, даже если кажется, что не так много. Но во время войны даже один человек весомая потеря, Вы на партизан взгляните, вот уж кому смелости и отваги не занимать, — я много историй про них слышал, не знаю, сколько из сказанного правда, но даже так, они фрицам палки в колеса вставляли без сомнения. О, я же про Димку начал, меня из стороны в сторону шатает, вы перебивать не стесняйтесь, — мой сожитель вечно говорит, что я как говорить начну, так не заткнешь, а на войне молчаливым был, по его же словам. Вот н пойми, что ему больше нравится. (вздох) С Димкой мы за линией фронта шли, окопы копали, солдат поддерживали, даже смеялись время от времени, — во время ужаса как-то держаться надо было, юмор ожесточался, чувство совести притуплялось, не до этого было. Димка, дурак, выпил и, видимо, ему ещё кто-то свою порцию отдал, а он легко пьянел, слишком легко, и пьяным никого не слушая, вылез из окопов, в полный рост встал, — Вы себе это представить можете? Чтобы кто-то всерьез вылез из единственного маломальского защищенного места, кричать что-то начал, на солдат сверху вниз смотреть, смеяться, — я точно это из штаба увидел, как парни его пытались уронить, чтобы на земле оказался, шансов выжить больше. Я тогда с полковником нашего полка был, во время передышки между атаками мы разбором планов, доносов разведчиков занимались, Димка со мной должен был быть, но я его не нашел и рукой махнул, а он вон что, — пристрелили Димку быстро, и двух минут не прошло, снайпер постарался. Мы с полковником даже из штаба не вышли, смотрели издалека, как солдаты Димку вниз стащили, кинули под ноги и нависли, не зная, что делать. Я дыхание задержал и думал, что сейчас наступление начнется, что немцы посчитают, что мы все тут нажрались, и победить нас будет не сложно, — но нет фрицы не вылезли. Мы с полковником переглянулись и быстро друг друга поняли, я до окопов добрался, аккуратно, медленно, парни на меня растерянно смотрели, почти виновато, да только в чем я мог их обвинить? В том, что Димка идиотом оказался? Нет уж, я к ним подполз и сказал, оттащить труп куда подальше, а после следующего наступления скажем, что умер, что не по своей глупости, а за Родину, — оставили Димке хоть какую-то честь, солдаты меня поддержали. Да и нам с полковником в штрафную роту не особо-то хотелось, а так бы точно отправили, — за командирским составом не уследили. После этого я более строг к своим стал, пить никогда не запрещал, но следил пристальнее. Медаль «За оборону Москвы» всем участникам давали, даже гражданским, что в обороне помогали, но это позже было, уже в сорок четвертом, в начале войны не до этого было, — а награда и мне перепала, у меня к моменту её вручения наград немало было: «Орден Красного Знамени», «Орден Красной Звезды», «За отвагу» две штуки, за Сталинград и даже звезду Героя Советского Союза, они красовались на парадном мундире, — на фронте такое носить было просто нельзя. Запрещено, в целях безопасности. И вот так к апрелю сорок второго, я, майор Августовский, имел три награды, одну контузию и двух мертвых заместителей. Такой себе счет, но больше ничего сказать не могу.