воспоминания

— Как Вы оказались под Сталинградом? Меня после битвы за Москву перебросили на юг, там армия отступала особенно быстро, бежали от фрицев, сдавали города почти без боя, я там оказался за несколько недель до битвы за сам город, — тогда как раз в это время вышел приказ 227 «Ни шагу назад», меня он воодушевил, хотя я знал, что были и те, кто считал, что он бесполезен, и выполнять его будут едва ли. Но знаете, выполняли. Как могли, но все же выполняли. Заградительные отряды появились, но сами понимаете без проблем не обошлось, отряды были маленькими, едва ли они могли сделать много, да и как решить, кто отступает, а кто идет приказы выполнять? Ответ: да никак. Стреляли по всем, особенно когда битвы в Сталинграде начались, там времени разбираться не было, я сам знаю несколько моментов, когда несчастных радистов от расправы заградотряда спасал подоспевший начальник части, кричал мол, это я их отправил, — Вы представляете, что там творилось? Может Вам и не нужно. В Сталинграде мне моего третьего заместителя дали, Петра Волковича, он старше меня лет на десять был, но все еще капитан, лицо у него хмурое, голос басистый, взгляд тяжелый, как сейчас помню, но хороший мужик был. Приказы выполнял, тяжелой работы не боялся, мы с ним и недели вместе не проработали, как он в штрафниках оказался, — уж не помню за что, мелочь какая-то была, но тогда за что угодно расстрелять могли, так что попасть в штрафную роту еще не так плохо считалось. После я его уже не встречал, жив иль мертв, тоже понятия не имею, не сумел его найти, как ни старался, — вот так мой третий зам меня покинул. Я уже думать начал, что не судьба, терять людей привык, — тогда же я за бумагу сел и Женьке письмо написал, мысли едва формулировал, не знал, что спросить, что рассказать, вот и писал что-то отдаленное, юность вспоминал, как мы вместе время проводили. Письмо отправил на адрес завода, только так шанс был, что дойдет. Вы не думайте, что я до этого не писал, писал, родителем в Ленинград в июле сорок первого, когда город в блокаде ещё не был, мне ответное письмо пришло, мать писала, чтобы я воевал, о них не думал, себя берег. А потом письма в Ленинград доходить перестали, но я писать продолжал, все назад вернулись. Сталинград своей жестокостью пугал, там пулям места мало было, не то, что людям. Мне четвертого капитана дали, я, честно, когда о Петре докладывал, думал все, меня следом за ним отправят, ну сколько можно? Ан нет, притащили другого капитана, — и это во время, когда младших офицеров не хватало! — высокого, с приятнымм лицом Диму Елицина, сказали только-только на фронт попал. Я подумал, приехали. Но деваться было некуда, ввел его в курс дела, Чуйков мудрый мужик, мы только благодаря ему и выжили в этом аду. В конце декабря, я переправился в город по Волге, матросы, надо отдать им честь, всегда в бой рвались, никогда не видел, чтобы кто-то из них пытался деру дать, вот ни разу. Они меня перевели под градом бомб, под обстрелами, но живым до западного берега Сталинграда доставили, там меня наши солдаты встретили, — все штабы тогда на восточном берегу фронта располагались, там же и артиллерия была, по наводкам стреляла. А тут получилось, что в самом городе ни одного офицера не осталось, последнего убило где-то в десятых числах ноября, надо было туда отправить кого-нибудь, никто особо не хотел, — все ещё в июле поняли, что в Сталинграде долго не живут. Никто ехать не хотел, а я взял и вызвался, — говорил ведь, молодым был, кровь горячая, голова такая же, никакого ума, а ведь уже второй год воевал. Капитан Елицин за мной увязался, я его не звал, честное слово, мне осточертело своих терять, но этот тоже молодой и горячий был, я помню, лично Чуйков на нас посмотрел, по плечам хлопнул и велел готовиться к отправке, — сейчас я думаю, что ему не очень-то хотелось нас туда отправлять. Зато он был рад меня видеть, когда я обратно из этого ада вернулся. Вот так я и оказался в Сталинграде, под градом пуль, под бомбами и артиллерией, страшно было, конечно страшно, Мы с Елициным нужны были, чтобы со штабом на восточном берегу связываться и отделенными ото всех армиями командовать, — город ведь совсем узкий, он вдоль Волги раскинулся, а в глубину всего ничего был. Так что наших быстро на две армии разделили, нам связиста дали, он помогал знатно, передавал команды, а мы дальше, дальше, так и работали, — этот связист Юрка, жив остался, хоть и руки решился, мы до сих пор общаемся. Помню, как передвигались по Сталинграду. Чем к земле ближе, тем больше шансов выжить, обязательно с пистолетом или автоматом в руках, сапёрные лопатки натачивали так остро, как могли, мне несколько раз в рукопашных боях приходилось участвовать, незаменимая вещь, — а ползешь, так везде трупы, осколки стекла, пули, места не было совсем. Такого ада, как там, я больше ни в одном бою не видел, а я ведь до самого конца дошел. Но в Сталинграде я первое свое серьезное ранение получил, такое, что в госпиталь отправили насильно, — Димка Елицин к тому моменту уже мертв был. Мы в самом городе недолго пробыли, когда стало известно, что готовится крупное наступление на фрицев, чтобы окружить и заставить сдаться, Чуйков нам велел возвращаться обратно на восточный берег, — а мы что? Кивнули друг другу, и когда возможность появилась, в порт отправились, нас там ждали. Матросы бесконечно уважаемые мной ребята. Мы к берегу почти добрались, мы не вдвоем были, понятное дело, с нами десяток легкораненых солдат были, и здоровых примерно столько же, а у пристани фрицы, — завязался бой, почти всех там потеряли, всего пятеро на ждущую нас лодку забрались. Немцев мы всех положили, последнего добивали с особой жестокостью, — в этом бою Елицин и погиб, меня собой закрыл от пули фашистской, чертов герой. Жизнь свою за меня отдал, тогда это меня удивило, но думать некогда было, а сейчас думать об этом не хочется совсем, но память о Димке я берегу. Лодку, на которой нас перевозили, волна от скинутой бомбы накрыла, если б сама бомба, то все, а так осколок в плече, несколько в ноге, но до берега добрался, еще и матроса за шиворот вытащил одного, как это получилось? Сам не знаю, силы откуда-то взялись, может, в голове мысль была, что нельзя здесь умирать, надо было раньше, до того как Димка грудью прикрыл. Так и выбрался. На берегу медсестры и несколько солдат выбраться из воды помогли, а вода-то ледяная была, декабрь месяц как-никак, но прорвались. Про матроса ничего сказать не могу, про остальных с лодки тоже, — меня прямо на берегу перевязали, и я попросил помочь до штаба добраться. Одна медсестричка ворчала, что мне в госпиталь надо, я кивнул и сказал, сразу как доложу, — меня в штабе встретили, переодеться помогли в сухое, я, честно, даже не осознавал тогда, как сильно замерз, посадили на стул, стоять я не мог, крови потерял порядком, у меня и голова кровоточила, но это мелочь была. Я знал, голова всегда сильно кровит, будь что-то серьезное, я б из воды не выбрался. Меня выслушали, по плечу похлопали, Чуйков обещал к медали представить или к повышению, мне тогда все равно было, я едва в сознании держался, — потом по дороге в госпиталь очнулся, нас везли в куда-то под Саратов. Вот так в Сталинграде было. — К наградам Вас тогда представили? Да, Чуйков свое слово сдержал. Я в госпитале провел почти два месяца, узнал о том, что армия Паулюса под Сталинградом сдалась, и мы погнали фрица обратно на запад, вот радости-то было, — а когда меня должны были обратно на фронт отправлять, письмо пришло, в Москву велели приехать. Много времени потребовалось, чтобы до столицы добраться, но как приехал, так меня и наградили. Чуйков там был, смотрел на меня хитро, мне до сих пор интересно, чем я его расположение завоевал, но что было, то было. Так мне медали «За отвагу» и «За оборону Сталинграда» вручили, а потом ещё, к моему величайшему удивлению и «Героя Советского Союза», мне и сейчас интересно, чем заслужил, но спрашивать было не положено. Вот так в середине весны сорок третьего у меня уже было шесть наград, два ранения, три мертвых заместителя, один живой, но уже не заместитель. (смешок) А потом меня на фронт вернули. — После Сталинграда Вашей большой битвой стало сражение под Курской дугой? Это затяжной бой, мы долго там окапывались, с весны на верху планы строили, а мы технику прятали, окопы копали, мины закладывали, — поля не я минировал, конечно, ими саперы занимались, бесстрашные ребята, столько мин тогда заложили, я помню, думал: «фрицы и половину не взорвут». Так и получилось, мы их раньше остановили, — я тогда на центральном фронте оказался, под командованием Рокоссовского, он много всего сделал, но это Вы и без меня знаете. У нас ситуация попроще была, чем на воронежском фронте, там совсем тяжело было, мы им не завидовали. Тогда же, когда мы окапываться начали, и фронт замер на несколько долгих недель, мне и всунули моего пятого заместителя — Михаила Ивановича Ладожского, — капитана, приехал из-под Ленинграда, он там год пробыл, и его под Курск командировали, я по его лицу видел, как он был рад. С Мишкой мы теперь живем вместе, спокойнее от этого что ли, Вы ведь и ему вопросы позадавать хотели? Уж простите, он не слишком сговорчивый, вспоминать войну не любит, — мы с ним и первую нашу встречу вспоминаем редко, Мишка вечно хмурится, губы закусывает и отворачивается, столько всего прошел, а тут! (выдох) Впрочем, не могу его винить, он тоже горя хлебнул. Мы с ним оказались повязаны, он на пять лет меня моложе, двадцать четыре года ему было, лицо светлое, волосы такие же, глаза голубые, словно льдинки, и взгляд холодный, суровый такой, — но улыбался он красиво. Мы не сразу общий язык нашли, но на ход дела это не влияло, работали слаженно, я с полковником нашего полка разговаривал, всё подробности ситуации выведать пытался, а тот был упертый лис, ни в какую говорить не хотел, — пришлось плюнуть. Тогда меня Мишка осадил: «нечего без дела языком трепать, надо будет, расскажут!», я на него во все глаза уставился, мне мало кто перечил, вообще по жизни как-то так сложилось, что кроме Мишки мне почти никто поперек и слова не вставил. Это он меня порадовал. Так и сблизились. Я под Курском встретил несколько знакомых солдат из-под Москвы, они живым вырвались, кто-то после ранения, наконец, восстановился, в руки оружие взяли, и в бой снова, я рад был их видеть, — мы с ними и с Мишкой окопы вместе копали, столько лопатой я никогда ни до, ни после не работал, хотя мне и тогда меньше всех досталось. Плечо после ранения нормально не работало, болело время от времени и тяжело двигать было, я руку поднимать выше плеча не могу до сих пор, сколько лет прошло. А тогда мы над этим смеялись, это нормой было насмехаться над своими ранами, над своей болью, — единственное, что нас держало на плаву. А сейчас Мишка вечно ворчит, когда я руку перенапрягаю, плечо так и не пришло в норму, но жить особо не мешает, — хотя рука моя меньшая проблема, к отсутствию обзора с правой стороны я куда дольше привыкал. Если Вам интересно, у Миши слух так себе, если не крикнуть не услышит. (усмешка) В итоге немецкое наступление долго ждали, до меня слухи доходили, что Ватутину на Воронежском фронте совсем неймется, он устал в обороне сидеть, в наступление рвется, у командования разрешение выпрашивает, — я рад был безумно, когда этого разрешения не дали. Беспокойство меня съедало, хоть я и на другом фронте находился. Фрицы в бой ночью пошли, артиллерия стреляла так интенсивно, что казалось и не ночь вовсе, светло стало, как сейчас помню, — стреляли так, что земля дрожала, мы из штаба выбрались, чтобы обстановку оценить, и я четко видел, как снаряды в воздухе проносятся, как небо горит. Страшно было, но времени бояться не осталось. Авиации отдельный поклон отвесить можно, наши летчики сильно нам жизнь облегчили, уж не знаю, как у этих парней мужества хватало такие виражи отвешивать, когда самолеты едва летят, — я летать боюсь, в современные-то самолеты меня затащить тяжело, а те, что во время войны были… В общем, крутые у нас летчики, гордиться ими нужно, они немецкие позиции прицельно так бомбили, грамотно, плотно, чтобы ни шанса на выживание не оставить, — без потерь никуда, конечно, но они многое сделали для общего дела. Не знаю, как мы с Мишкой оттуда выбрались живыми, людей там много полегло, казалось, ещё ни разу столько не умирало, а тут… Но у нас на центральном фронте ещё относительно спокойно было, а что на воронежском творилась! Одна Прохоровка, чего стоит, — столько танкистов полегло. А я многих там знал, очень многих, хоть с танковыми войсками почти не воевал. Я помню, как мы с Мишкой в один из вечеров в окопы выбрались, ситуацию разведать, в бинокль смотрели долго, по очереди, всматривались в темноту, — ни черта видно не было, но мы все пытались что-то да рассмотреть. И помню, вот забавно, меня в окопе подкосило, чуть сознания не решился, — я дня три на ногах был, без сна и отдыха, к концу июля из младших офицеров на передовой отсталость человек двадцать, а Вы представляете, что такое двадцать офицеров на армию? Даже с нашими потерями, это был смешно, вот мне и пришлось бегать от одной части к другой, передавать приказы высших чинов младшим, людей доставлять не успевали, — я хорошо с полковником ладил, он мне иногда приказы давал в обход других офицеров. Это кажется, что здорово, а на деле в случае чего твоя голова на плахе и окажется. Так, о чем я говорил? А о том, что в окопе меня подкосило, да, благодарю. Я на несколько секунд отключился, меня Мишка подхватил, встряхнул, солдаты на патрулях тоже оглянулись, перед ними особенно стыдно было, — они в этих окопах сутками сидят, а я в штабе. У Мишки, помню, в глазах беспокойство стояло, на войне, знаете, стоит с хорошим человеком сутки провести, и он родным становится, — в общем, Мишка меня из окопов вытащил, к штабу дотащил и велел спать лечь, пока новое наступление не началось. Вот я возмущался, что не могу, некогда, — идиотом был, не спорю. Но Мишке должное отдать надо, он ни тогда, ни сейчас мои бахвальства не слушал, гимнастёрку с меня стащил, к тому подобию кровати, что у нас в штабе была, подтащил и уронил, — вырубился я раньше, чем понял. Разбудил меня так же Мишка, криками безумными, звал меня истошно, оказалось, что недалеко от штаба бомба взорвалась, — а я так крепко спал, что и не услышал, до сих пор этому удивляюсь, сейчас меня любой шорох разбудить может. С этого тогда наступление фрицев и началось, огонь быстро распространился и до штаба добрался, — Мишка, как сообразил, что к чему туда бросился, меня вытаскивать хотел. Огонь с одного бока к нашей землянке подобрался, но там ведь все из дерева, огню всласть, Мишка вопил, но внутрь его другие солдаты не пустили, как такого бугая удержали, до сих пор диву даю, — за это я тем парням по сей день благодарен. Я проснулся, понять, что к чему не успел, схватил гимнастёрку, штабную рацию, её огонь охватить не успел и дал деру, — вырвался на свежий воздух и понял, как сильно дымом пахло, как не задохнулся, не знаю. Но вырвался, увидел парней, Мишку увидел, он все орал не затыкаясь, вырваться пытался, я бы сказал, что он ревел, но точно этого не знаю, а Мишка ни в какую не признается, — я к ним и рванул, ситуацию узнал, Мишку заткнул, наконец. Нервы он тогда многим попортил, солдаты ещё долго над ним смеялись. Те, кто выжил, конечно. Вот так мы с Мишкой Курскую дугу и преодолели, выжили, по головам не схлопотали, даже удивительно, без серьёзных травм выбрались, а это Вы представляете какая удача? Чтобы младший офицер у самой линии фронта не умер в первом же бою? Я тогда удачливым считался невероятно. Но, кажется, именно там я всю свою удачи и растерял, когда выжил и Мишку встретил, — на том она и кончалась. К началу осени мы фрицев погнали взашей, они конечно, сопротивлялись люто, но отступали стремительно, они почти весь сорок четвертый отступали, бежали, поджав хвосты. Я после Курска получил подполковника, но Мишка так и остался моим заместителем, хотя ему повышение не дали, но как битва закончилась, у нас небольшой передых появился. Дыхание перевести, силы поднабрать, но мы продолжали оставаться недалеко от фронта, чтобы любой писк в нашу сторону, и мы тут как тут, это я настоял, а Мишка мне в предплечье вцепился и одного не отпустил, — а я что? А я ничто, по спине его похлопал, за плечи приобнял и потащил за собой. Мы передохнули, поговорили по душам, много чего тогда друг о друге узнали, но это я рассказывать не стану, Вы уж извините, — Мишка потом это интервью обязательно прочитает, и мне достанется. Я и так много чего наговорил. (смех)