воспоминания

— Как Вы оказались под Берлином? Мы ещё несколько дней защищали Кёнисберг от одиночных точек сопротивления, а потом приказ пришел, несколько наших дивизий и их офицеров перебросить на первый белорусский фронт, под командование маршала Жукова, — а мне как раз полковника дали и медаль «За отвагу», третью, этой я гордился сильно. Так что нас собрали, на поезда посадили и отправили, в десятых числах апреля сорок пятого я вместе с Мишей оказался у реки Одер, городка Кюстрин. — Что Вы помните о боях под немецкой столицей? Там на Зеловских высотах на нас и солдаты бросались, и гражданские со специальными повязками, я про это рассказывал, но тогда я сам впервые с этим встретился, — они и не сражались особо, чаще всего сдавались, были и те, кто до последнего в бой рвались, но таких не слишком много. Нас встретили танки под Зеловым, вот это было неожиданно, фрицы подтянули резервы, а мы это как-то проморгали, но в то время эти танки не особо что-то изменить могли. Пока продвигались к немецкой столице, я много раз видел надписи: «Берлин останется немецким», мне парни из роты перевели, сам я языка не знал, не приходилось, — Гитлер брякнул примерно в это время на одном из своих выступлений, так что надписей таких было много. Они где попало, написаны были, будто только для того, чтобы мозолить нам глаза, но честно я их первые раза три приметил, а потом и не замечал больше, — Вы сами подумайте? Что мне эти кричащие тексты, когда до столицы Германии меньше ста километров? И вот большинство наших так же реагировали. Шестнадцатого апреля была мощная артподготовка, ночью было все под тем же Зеловым, добивали последние полноценные армии, можно сказать, — небо сияло, Катюши жгли, они вообще редко нас подводили. Но грохот стоял такой, что многие там со слухом распрощались, мне повезло больше, кровь из ушей шла, барабанные перепонки повредил, но они вернулись в норму, Мише повезло меньше, он до сих пор плохо слышит, — никто на это не жаловался ни тогда, ни сейчас. Мы бомбили их без жалости, без остановки, мы все никак оттуда сдвинуться не могли, — все так плохо было, что к нам направили две танковые армии с первого украинского на выручку, чтобы они в тыл фрицам зашли. Да только не успели, мы сами прорвались, а их танки в лесистой местности долго блуждали, позже догнали нас, конечно, — но зато зажали фрицев в капкан, они выбраться не смогли, много людей там, в лесах под Берлином, фрицы потеряли. — С чего начался штурм? Двадцать первого апреля наши танкисты заняли первые улицы в немецкой столице, прорвались и встали, так что выбить их уже фрицы не смогли, — мы в город ворвались чуть-чуть позже. С этого и начался. Берлин штурмовали бывалые солдаты, которые не один немецкий город брали, которые не один бой прошли, а вот у фрицев в столице никого толком не было, где-то сто тысяч человек, — это грубо будет сказано, но Вы ведь знаете, какие людские потери мы понесли за всю войну, так что такая цифра не кажется столь огромной. Это я про военных говорю, ещё гражданские были, те, что особо лихие, тоже там крови много попортили, любили они фаустпатронами стрелять, — это крутая штука, броню танка пробивала легко, оставляя только небольшую дырочку, а экипаж танка умирал весь. С ними особо много проблем было, но мы быстро придумали, как бороться, фаустпатрон орудие мощное, но не совершенное, стреляет всего метров на сорок, а танк-то! Так что с этим быстро разобрались, но несколько десятков жизней нам это стоило. — Когда Вы поняли, что совсем немного осталось? Как полковник, могу сказать, что ещё на подступах к Берлину понял, а вот как обычный советский человек понял это, когда танкисты с первого украинского и нашего первого белорусского встретились на западе Берлина у реки Шпрее, — когда это в штабе известно стало, я понял. Ещё один рывок и все, этот ад закончится. Когда танкисты у реки встретились, Берлин был окружен, — со всех сторон к нему шли наши, русский парни. А потом не намного позже, мы вышли к реке, чуть восточнее, а там нате, между берегами метров двести, если не больше, — я в бинокль смотрел и видел, фрицы тот берег укрепляют, думают, мы задержимся, пока будем переправу возводить. Недооценили они нас! Мы к тому моменту обнаглели, страх потеряли, сначала наш десант на резиновых лодках переправился, занял небольшой плацдарм, а следом за ним мы приволокли катера. (смешок) Днепровская флотилия, — моряки-то у нас отбитые ребята. Чтобы их напугать, это постараться надо. После этого уже шли прямой дорогой к Рейхстагу, — по нему такой бомбой шандарахнули, Вы бы видели, огромной, взрыв оглушил всех, кто там был. Я не так близко был, хотя все же не так далеко, как хотелось бы, и бомбу заметил чуть раньше остальных, велел уши зажать, но смотреть в оба, — парни послушались. К концу апреля штурмом брали Рейхстаг, его немцы неплохо обороняли, но нас остановить в тот момент было невозможно, — парни из армии Кузнецова водрузили знамя победы на самом верхнем куполе, я помню, как на секунду остановился, впился в это взглядом, и снова в бой пустился. Тогда я осознал, что победили, вытерпели, пережили. — Что Вы чувствовали, когда узнали, что Гитлер мертв? Расстроился, естественно. Мы все надеялись, что удастся этого гада к ответственности представить, а он так легко отделался, новость быстро по войскам разлетелась, — нацистский главнокомандующий мертв, знамя развивается над Рейхстагом, а мы продолжаем воевать. Еще пару дней всего, без ярого сопротивления со стороны фрицев, но все же, битва, есть битва, людей мы теряли. — Как Вы узнали о капитуляции Берлина? Это утром второго мая произошло, но я не застал, узнал намного позже, когда в себя пришёл, — ночью на второе, всего за несколько часов до конца, мы ввязались в бой с оставшимися солдатами немцев. Нас было человек двадцать, их и того меньше, зачем полезли, не совсем понятно, да сейчас уже и без разницы, — меня задело взрывом гранаты. Правый глаз выжгло, это Вы и сами видите, вокруг кожу пожгло, не умер чудом, меня двое парней подхватили и потащили прочь, — это я Вам рассказываю, как мне Миша рассказывал, я-то сам сознания быстро решился, но все надеялись, что не умер, а то обидно будет. А Миша, как новоиспечённый майор остался с парнями, довоевывал и новость о конце войны встретил на ступенях Рейхстага. Так что победу я застал в полевом госпитале, в жуткой агонии, в борьбе за собственную жизнь, — очнулся, десятого мая, тогда новость о победе во все уголки страны доставлена была. И если честно, сейчас я не сильно расстроен, что так вышло, тогда мне очень горько было, но радовался, что выжил, хоть и вместо глаза пустое место, а кожа вокруг в таком месиве, что лучше не видеть. И сейчас под повязкой шрам страшный, уж позвольте, показывать не буду. Вот так война для меня и кончалась. — А награды? Награды, да, были-были. После парада двадцать четвертого июля награждали, на парад я попал, ранение долго заживало, но стоять я мог, если вдруг падать начинал, меня Мишка всегда ловил, — но парад отстоял, как положено. А потом награждали: медалями «За взятие Кёнисберга», «За взятие Берлина», второй раз «Герой Советского Союза» дали, тогда же наградили медалью «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941-1945» и орденом Отечественной Войны первой степени. Наград у меня много было, потом ещё на годовщины вручали, но им я уже особого значения не придавал, — у Мишки наград не намного меньше. — Как Ваша жизнь после войны сложилась? Сначала тяжко было без глаза то, но приспособился, Миша мне много помогал, без него, может, и не выбрался бы, — вместе мы в Ленинград съездили в дом моих родителей, узнали, что нет никого больше, про сестру я тогда же узнал. Я по квартире походил, посмотрел, альбомы с фотографиями забрал и несколько мелочей, что не растащили и не уничтожили, и мы в Москву вернулись. У меня там квартира по долгу службы была, у Мишки тоже, — это мы потом так нашаманили, что нам одну, но побольше дали. Так и живем до сих пор. Я служу по сей день, но подумываю в отставку подавать, засиделся. А Миша службу бросил, в запасе числится, в университет поступил и сейчас учителем работает, он долго к этому шел, — жизнь неплохо сложилось, как бы тяжело ни было.