воспоминания

— Что из дальнейших событий Вам особенно запомнилось? Операция в Белоруссии. Там мы фрицев отделали знатно, эти гады пожалели, что вообще к нам сунулись. Фронтом командовал товарищ Рокоссовский, он всю операцию и придумал, я слышал, что у него в ставке проблем было немерено, такой план был чем-то новым в военных кругах, — я, может, и не понимал, с какой стати его одобрили, но вопросов лишних не задавал. Сказали ехать под Витебск, значит, сели в машину, доехали до окраины леса, вместе с Мишкой конечно, мы с ним до конца войны почти не расставались и потом тоже, — в Белорусских болотах помереть было проще простого, учились вместе со всеми солдатами по этим болотам передвигаться. Тяжко было, деревья рубили, там их столько, что всей армии можно было бы дома построить, — делали мокроступы, из дерева и веревок собирали, ноги мокли, зато почти никто не тонул, помню, учили солдат плавать, мне пришлось Мишке несколько уроков дать. Он плавать умел, Вы не думайте, но там же реки, да с течением, я ему объяснял, как меньше сил тратить, когда перебираешься, — мы, может, и штаб, но что во время атаки произойдет, даже Бог не знает, что уж мы. Хотя много солдат было, что плавать не умели, но их либо быстро натаскивали, либо они умирали, сами понимаете, реки в Белоруссии едва ли можно назвать спокойными, про болота молчу, — так что ты либо учился, либо долго не протягивал. А многим уж обидно было помирать, когда до победы всего ничего осталось, — до нашей границы считай немного осталось, вот мы и радовались. Особенно тяжело стало, когда начали переправлять боеприпасы, горючее и продовольствие, машины двигались только ночью, что значило, спать было нельзя, нужно принимать поставки, распределять, укладывать, маскировать, — не позволено было, чтобы с воздуха позиции можно было заметить. Мне несколько водителей в короткие передышки между рейсами жаловались, что не спали несколько ночей, они только по темноте ездили, с выключенными фарами, трудно было, — знаю, что наши самолеты летали и вымпелы сбрасывали, что значило нужно поменять позиции и улучшить маскировку. Моей части тоже один раз такой прилетел, мне его Мишка принес, вертел перед моим носом, а я ещё не сразу понял, что к чему, как понял, кивнул и бросился улучшать маскировку, — мы-то позиции сменить никак не могли, нам нужно было как можно скорее прикрыть артиллерию, танки, окопы, так, чтобы больше видно не было. В следующий раз летел другой пилот, который нашего местоположения не знал, — не заметил, пролетел, я выдохнул. А потом мы ошибок не допускали, от этого жизни наши зависели. Из неприятного, кроме ожидания, кроме вечной нужды соблюдать особую секретность, это невероятно выматывает, хотя вроде и привыкли уже, — ветки попилили, брезенты готовили, приехал новый поезд, привез боеприпасы, мы их разгрузили и спрятали. Из ставки тогда указ пришел, что у нас должно было быть пять комплектов боеприпасов, да чтоб только один доставить, нужно было очень много вагонов, времени и сил, — когда я говорю очень много, я имею виду ОЧЕНЬ много. Парни это все разгружали, маскировали сразу, чтобы потом не забыть, вымпелы нам больше получать не хотелось, — у нас Мишка за выгрузкой следил куда нести, как прятать, в этом он особенно чопорным был. Боеприпасы в основном на поездах возили, что-то и на машинах, ясное дело, но больше все же поездами пользовались. Я встречался с теми, кто за партию боекомплекта отвечал, вел отчет, расписывался в бумагах, если Вы думаете, что на войне нет бюрократии, Вы крупно ошибетесь, — порой некоторые снаряды отпускались под расписку и в ограниченном количестве, ими либо попадаешь, либо лучше вообще не стрелять, если промахнешься с тебя и спросят. Так что бюрократия ещё та, вот мне и приходилось принимать все, убеждаться, что приехало именно столько, сколько и должно было, а иначе где? С кого спрашивать? Если я это не сразу замечу, то спросят с меня, а как спросят? Да просто, к стенке и расстрел. Так что я тщательно за этим следил. Сложно было пулемёты, минометы, лёгкую артиллерию доставлять, они ведь не по железной дороге доставлялись, — нет, был и те, что по ней, но это даже не половина, только новенькие по ней приезжали, те, что только-только с заводов, а основная-то, часть техники была старенькая, привычная. Солдаты, чтобы её к нам через болота переправить, сооружали волокуши, плоты, как могли, скрепляли и вперед, у них времени в обрез было, надо ведь артиллерию притащить, окопать, спрятать, примерно прикинуть куда стрелять будем, это им, конечно, ближе к атаке говорили четко, но так на вскидку, опытные вояки всегда прикидывали, — особенно тяжело было с танками. Там обычные волокуши не подходили, приходилось настилать гати, добротные такие, иначе танк их в щепки покрошит и не заметит, — солдаты мне рассказывали, я в этом почти не участвовал, во-первых, плечо не давало, чтобы одно единственное дерево срубить, руками махать приходилось много, а я не мог, во-вторых, Мишка на меня гневно смотрел, когда я все же пытался помочь парням. Он-то во всем этом участвовал, Мишка считай русский богатырь, плечи у него широкие, высокий черт, я и сам не маленький, сто семьдесят шесть, а Мишка все равно на полголовы выше был, — в общем Мишка меня в штаб гнал, а что там делать было? Днем у нас затишье, если фрицы в атаку не идут, а они не шли, боялись, мы ждем ночи, чтобы начать подвоз необходимых припасов, — по всей армии стояло радиомолчание, никто и слова в эфире сказать не смел, так что я в штабе становился бесполезным. Здесь я ошибку Курска не повторял и по пару часов сна днем ухватывал, мы с Мишкой днем на посту менялись, он, в конце концов, работал много, и я начал ему часть своего пайка отдавать, точнее отдавать я начал раньше, но только тут он брать начал, — ему сил не хватало. Кормили нас не так плохо, как в Сталинграде, когда мы в окружении в городе оказались, но все же не слишком хорошо, так что солдатам не хватало, — а мне-то что, я большую часть времени, конечно, на ногах проводил, но все же не так много руками работал. Но я не отлынивал! (смех) Да и к этому времени с едой проблем стало меньше, уже и Ленинград не голодал в том понимании, к которому все привыкли, в сорок четвертом мы на ноги встали, можно сказать, и доставка наладилась, — ясное дело, это благодаря освобождению городов и железных дорог, но в то время мы думали только о том, что кормят. Долго мы с этим возились, очень долго. Так долго, что время неумолимо подкрадывалось к середине июня, жара стояла, а мы и снять гимнастёрки не можем, с воздуха кучку людей в белых майках хорошо видно было, — это как знак: эй, фрицы, мы здесь! Так что потели в гимнастерках, но работали, нам всем жить хотелось, так что делали все, что могли. Где-то днем девятнадцатого числа мне сообщили, что нужно отправить саперов снимать мины, я кивнул и метнулся из штаба, я, считай, главным на этом участке был, — полковник, что отвечал за дивизии, а над ним товарищ Рокоссовский, так что я донес весть о снятии мин, куда нужно. Поймал пару майоров, капитанов, лейтенантов, разницы не было, узнал, где саперы, Вы ведь не думаете, что я мог с точностью запомнить, где какие подразделения сидят? Так и встретил майора, имя не помню, а, может, он и не представлялся, черт знает, — приказ передал и следующей ночью, пока грузы подъезжали, наблюдал, как наши отважные саперы ползли снимать мины. Вот работка, где нужны стальные нервы и невероятная выдержка, — одно неверное движение и все. Они трупы, и полный сбой планов, — если хоть бы один подорвался, фрицы бы поняли, что мы свои мины снимаем, что мы наступление готовим. Обычно так не делают, конечно, саперы оставляют чаще всего несколько «коридоров» для пехоты и танков, но в пылу сражения эти коридоры найти та ещё задачка, и если пехота справляется, то вот танки едва ли, — мы столько танков на своих же минах теряли. Так что было приказано все минные поля снять. Две ночи саперы на поле ползали и очищали дорогу, по которой нам потом идти пришлось, — там мин было столько, что целую армию подорвать можно было, и ещё бы осталось. Двадцать третьего июня сорок четвертого началась разведка боем под Витебском, почти сутки продолжалась, но потери были меньше, чем мы ожидали, у фрицев на этом фронте почти не осталось танков, в основном пехота, — а что пехота может противопоставить танкам и самоходным установкам? Ничего. (кивок) Я тоже так думаю, — разведка боем плавно к началу следующего дня перешла в полноценное наступление, били немца отчаянно, но у них просто не было шансов, как и у нас в сорок первом не было не единой возможности противостоять им. Теперь теряли людей, технику уже фрицы, а мы шли, не останавливаясь. Через несколько дней наши войска окружили Витебск, взяли фрицев в кольцо, они неплохо держались, даже пробиться пытались, взломать нашу оборону, но мы им не дали, насмерть стояли, — мы в победе не сомневались, так что уже ничего не смогло бы нас сломить. Фрицы быстро в плен сдаваться стали, недели не прошло, — я их лично видел, колоннами выводили из города, смотрел им в лица, меня злость съедала, но отчего-то ни секунды не думал о том, чтобы на этих людях её выместить. Я имею ввиду, мне бы не дали, если бы я вдруг решился, но даже так мне не хотелось этого делать, — фрицы выглядели побитыми, опустошенными, жалеть их никто не собирался, но они уже тогда проигравшими представлялись, так что и воевать с ними не хотелось. Я быстро оттуда ушел, вернулся в штаб к Черняховскому, он тогда нашим третьим белорусским фронтом командовал, — Рокоссовский наступал под Бобруйском, его наступление задерживалось, отставало от графика, но не слишком сильно. Так мы под Витебском немного задержались, добили тех отдельных солдат, что не сдались и засели в городских руинах, пытаясь унести с собой ещё несколько жизней наших парней. Я и сам чуть от рук такого фанатика не помер, чудом спасся, — прошел бы на несколько метров вперед, пуля прилетела был не в голову одно из солдат, а в мою. Меня госпожа удача, часто спасала. (смешок) А тому фрицу в здании, где он сидел, гранаты три кинули, так с ним и расквитались. Потом пошли к Минску, через реку Березину, а лето же, тепло, вид такой, что дух захватывает, жаль, что останавливалась мы едва-едва и то ночью, в темноте, прекрасные виды не рассмотреть, — Мишка ворчал, что я слишком люблю обращать внимание на что-то отстраненное. А я не мог по-другому, такие виды позволяли мне дышать и дальше двигаться, не сходить с ума под канонадой артиллерии, свистом пуль, — в целом да, во время пеших маршей, я часто по сторонам глазел. Даже нам, офицерам, далеко не всегда получалось на машинах с места на место перебираться, — часто офицеры, я в том числе, уступали места раненым, тем, кто быстро поправиться мог, но километровые марши их бы точно убили. — Что насчет переправы через Березину? Это была прямая дорога на Минск? Что немцы делали? Фрицы бежали, друг мой. Мы все мосты через реку кроме одного захватили раньше, чем немцы опомнились, так что места у них для отступления было немного, — мне парни из авиационных корпусов рассказывали, что они летели над колонной немцев, а там драки, все пытались первыми на мост заехать, пытались первыми унести ноги. А наши лётчики на них бомбы сбрасывали, без жалости, расстреливали из пулеметов и пушек, — это мне рассказывали, как там было, не знаю, мы в это время шли по стопам фрицев, отставали от авиации. В итоге, фрицы сами себя в ловушку загнали, наш третий и первый белорусский фронты зажали их под Минском, а второй фронт гнал к городу, сжимая кольцо окружения, — у меня в полку было несколько солдат, что ещё в сорок первом кое-как из киевского котла выбрались, у них такие лица были, когда до нас новость дошла, что фрицы в капкане. Эти парни весь ужас окружения понимали, но они-то, тогда надежды не теряли, а фрицам надеется было не на что, и многие из них это понимали. В Белоруссии в сорок четвертом фрицы несколько раз в окружение попадали, потом и в сорок пятом тоже. Мы под Минском окружение неделю держали, Вы представляете! Всего неделю, сужали кольцо, вели обстрелы, а потом фрицы взяли и сдались, — колонной из города вышли, в этот раз пришлось остаться, всматриваться в лица немецких солдат, вести подсчет, но я не скажу, сколько их в итоге оказалось. Меня Черняховский к себе подозвал и велел вопрос с власовцами решить, — ну решить — это громко сказано, с этими у нас разговор был короткий. У всех власовцев на немецкой форме были особые нашивки, а если кто-то скрыться пытался, его свои же выдавали, в обще у этих… Этих… Вы уж извините, но не могу я их людьми назвать. Никакой гордости и верности у них и в помине не было, — я Черняховскому кивнул и пошел, Мишка за мной увязался. В этот момент удача мне изменила, но не могу на это сетовать, я все ещё жив, а это её заслуга, — хотя в моменте мне хотелось быть мертвым. Власовцев уже от основных пленных отделили, группа была человек из пятидесяти, в немецких гимнастёрках, с опознавательными знаками, — Вы себе нашу к ним ненависть представить не можете, у всех на лицах было выражение брезгливости, ненависти. Я думаю, у меня тоже, но я там Женьку Оврагова увидел и даже обрадоваться успел, все мысли их головы вылетели, — этот чертов лис оказался жив. А потом форму фрица на нем увидел и нашивку поганую, — так всю радость сдуло. У меня лицо перекосило, — это я Вам со слов Мишки говорю, он меня спросил, что случилось, а потом и сам понял, Миша-то парень находчивый. Он за моим взглядом проследил и стал всматриваться в лицо Женьки, а этот лис меня увидел и заулыбался, рукой машет, надеется на что-то, — там все солдаты на меня уставились, это ж надо. Родину подставил и меня собирался. Женька ко мне пошел, так спокойно, размеренно, на него столько стволов наставлено было, а он все думал, что я его спасу по старой памяти, спасу из-за всего, что между нами было, — но я тогда стоял и ничего сделать не мог. С мыслью о предательстве ужиться пытался. Мы ведь власовцев все люто ненавидели. Смотреть на них не могли. Женька что-то говорить начал, а я смотрел, помню, ему в глаза и, знаете, удивился, что ничего нового там не было, — Женька всю жизнь таким был, это я не замечал, упускал из виду. (тяжелый выдох) В итоге он тогда так близко подобрался, что Миша вперед дернулся, меня собой прикрыл, дурак смелый, он меня почти полностью скрыл, винтовку выставил, — а я от его действий отмер. Женька застыл, но все ещё улыбался, может и говорил Мишке что-то, только я не слышал, а он стоял с поднятыми руками, выглядел довольным, а у Миши плечи напряжены были, — там, на самом деле, все напряжены были и наши парни, и власовцы, все понимали, что сейчас разворачивается… — Что Вы тогда предприняли? Я пистолет из кобуры достал, у офицерского состава всегда при себе были, но и винтовки с автоматами мы носили, конечно. Пистолет был хороший, надежный, всегда заряженный, — Мишку я обошел, он, правда, автомат не отпустил и с Женьки глаз не спустил, но меня это уже мало волновало. Женька мне улыбнулся, спросил как дела, а я ему не ответил, духа не хватило, он ведь родным мне был, я и ради него воевать продолжал, у меня семья-то мертва была, я знал это, — а до Женьки письма не доходили, но это не обязательно значило смерть, вот я и надеялся. А оно вон как вышло. Женьку я лично застрелил и до сих пор об этом не жалею. Это все власовцы видели, все наши парни, так что в моей верности никто не сомневался, в моей преданности тоже, — всех предателей расстреляли в следующие двадцать минут, я бы сказал с особой жестокостью, но там сложно было. Миша за мной потом несколько дней ходил, а я все понять не мог, что не так, это потом понял, когда война позади осталась. Женькино предательство больно по мне ударило, он ведь даже военным не был на начало войны, — как он у власевцев оказался я не знал и уже никогда не узнаю, но мне, честно, и не особо интересно, я рад, что больше с ним нос к носу никогда не столкнусь. А все письма, которые я Женьке отправлял, но, они, не дойдя до адресата, возвращались ко мне, я сжег, — огонь красиво их поглощал, я мог бы для красивого словца сказать, что вместе с письмами пытался сжечь и свои чувства, но это слишком поэтично. Я их со злостью сжигал и ногами потом топтал. Может тогда же я впервые подумал, что от войны устал. — Потом у Вашего третьего белорусского фронта было наступление на Кёнисберг? Не совсем. Сам Кёнисберг был уже весной сорок пятого, а там ещё зиму пережить надо было. Мы сразу после того, как с пленными под Минском разобрались, двинулись на север, в сторону Балтийского моря, — танкисты второго белорусского фронта уже восьмого июля вышли на окраину Вильнюса, а там и к Рижскому заливу. Нам в штабе фронта никто не поверил, сказали в бутылки воду морскую набрать, опечатать, расписаться на них и в ставку отправить, — и такое было. А когда мы стали подступать к Восточной Пруссии, то все войска группы армии «Север» были окружены и от своих отрезаны. Так и вели бои несколько месяцев. Фрицы Кёнисберг хорошо защищали, местных жителей много привлекали, но это уже в самой крепости, а на подступах, конечно, солдаты были, они уперто стояли, — ни в какую сдаваться не хотели. В боях осенью сорок четвертого на пути к столице Пруссии мне сообщили, что присвоена награда «За оборону Москвы». Неожиданно было, сколько времени-то прошло, — я думал, сейчас с фронта выдернут, заставят в Москву тащиться, потом обратно, но нет, прямо на передовой наградили. Черняховский вручил, меня солдаты поздравляли, там помимо меня ещё человек двадцать такую медаль получили, — я на нее потом смотрел и не знал, что с ней делать, у меня не было при себе парадного мундира, куда её можно было повесить, я в итоге в карман гимнастерки положил. А потом чуть не потерял, вот смеху-то было. Правда, почему-то смеялся только я. Зимой сорок пятого до нас дошли вести об Освенциме и всех ужасах, что там творили немцы, там это рассказывал один из младших офицеров, который был к нам переброшен из-за нехватки кадров, — а у него язык хорошо был подвешен, так что он в красках рассказывал. После этого мы окончательно озлобились, — в то время не понятно было, чьи родственники были угнаны в Германию на принудительные работы, а кто в концлагеря. Так что воевать мы продолжили с особым ожесточением, — если, Вы меня спросите, я винить не стану, мы на ненависть имели полное права. Мы ещё не такими варварами были, когда в города немецкие врывались, поначалу конечно случаев вандализма было немерено, но мирных жителей мы не сильно трогали, — но дома поджигали, еду воровали. Мы когда их дома поджигали, вспоминали наши деревни, наши города, те, что в руинах за нашими спинами остались, — я и сам несколько домов поджог. Не могу сказать, что очень этим горжусь, но было дело, чего скрывать. Но мы перед тем, как сжечь, обносили эти домишки, — нам даже разрешили домой отправлять, да времени особо не было, к Кёнисбергу старались скорее выйти, но на других фронтах с этим было получше. Да мне и некому отсылать было, а Мишке тем более, — он сирота. Мы уровню жизни фрицев удивлялись, они так хорошо жили! Чего к нам сунулись непонятно, — гражданские от нас бежали, хотя повторюсь их мы не часто трогали, даже до того, как вышел указ о том, чтобы насилие и издевательство над местными прекратить, а за любые попытки наказывать. Приказ до всех частей доведен был, за этим хорошо следили, но случаи насилия все равно были, куда без этого? Кому-то терять ведь было нечего. Многих тогда расстреляли и рядовых, и офицеров, у многих крышу сносило, тут оправдываться смысла нет, — я и сам несколько раз приговоры в действие приводил, в основном те, что показательными были. Они так и кричали: «Так будет с каждым!». Не будет конечно, Вы и сами понимать должны, — многих расстреляли это верно, но и отпустили тоже многих. Как повезет. Тогда же рассказали про народные ополчения фрицев где-то под Берлином, километрах в ста, уж не знаю точно, это мне парни с первого белорусского рассказывали, — как они у нас оказались? Да, пес их знает, не узнавал. Я сам потом на первом белорусском фронте оказался, но это уже в середине апреля было, а то, что я рассказываю — это зима, месяц февраль вроде. Холодно было, точно помню. Так вот, что он тогда рассказывал, говорил, собрали фрицы ополчение добровольно-принудительное, заставили засесть в укреплениях, — а укрепления, говорят, хорошие были, так просто не пройдешь, но гражданских-то куда! Говорили, у них даже формы не были, все в своем и с повязкой на руке, — это я к чему. Они ни одной очереди не выстрелили, наши начали, но быстро прекратили, — смотрят, а там белый флаг, фрицы подождали и вылезать из окопов стали. Шли к нашим парням с поднятыми руками, потом их командующий говорил о том, что подумал, если они стрелять не станут, то и мы так же поступим. Так и вышло, — это я все к тому, что мы белый флаг всегда видели и во внимание брали. А то знаю, наговорят там всякого. — Как готовился штурм Кёнисберга? В марте сорок пятого мы к нему близко подошли, но доты хорошо построены и скрыты были, много бомб пришлось скинуть прежде, чем мы увидели бетонные и металлический укрепления, — наш третий белорусский фронт загнал фрицев в крепость ещё зимой, но штурм мы смогли развернуть только в апреле, готовились. Мы пока там сидели, пристреливались, людей готовили к городским боям, можно сказать, — я в этом особенно участие принимал, все, кто каким-то чудом в Сталинграде выжил, пытались свой опыт другим передать, как могли. Вы были в Прибалтике? Нет? Съездите обязательно, красота там неимоверная, я между наступлениями часто на красоты местные смотрел, пока меня кто-нибудь не одергивал, — чаще всего Мишка, он больше других любил мешать мне природой наслаждаться. Вы не думайте, что я от работы отлынивал, нет, ни в коем случае, но иногда идешь от одной части к другой останавливаешься и на лес смотришь, или город, а, если повезет, и море видно, но это не часто. У нас три недели заняла подготовка войск, фронт стоял, мы свозили боеприпасы, людей, продовольствие, — все ждали штурма, но никто не торопился, всем хотелось все сделать с первого раза. Артиллерия там стрелял, почти не замолкая, долбила стены дотов, не всегда успешно, но дышать спокойно мы фрицам не давали, — там же в феврале убили главу фронта Черняховского, на замену назначали маршала Василевского, он-то в итоге штурмом и командовал. Все время до штурма работала по большей части артиллерия, и мы, и немцы тогда отстреляли столько боеприпасов, сколько никогда ещё не отстреливали за одно сражение, — сейчас наверняка точные подсчеты проведены, но я их не знаю, знаю только, что стреляли много и без остановки. Шестого апреля начался штурм. Но погода была ни к черту, бомбить с воздуха было невозможно, а очень нужно, бороться за каждый дом не хотелось ни солдатам, ни начальству, так что шестого мы не сильно продвинулись, но в некоторых местах оборона была прорвана и в крепость мы вошли. А седьмого распогодилось, и авиация бомбила немецкие позиции от всей души, сильно тогда городу досталось. Мы быстро продвигались, излюбленной тактикой фрицев стало держаться первую атаку, а к началу второй сдавались, — много я тогда белых флагов увидел. Они быстро понимали, что какой бы хорошей крепостью столица Восточной Пруссии ни была, — такого натиска не выдержит. Народу мы потеряли куда меньше, чем думали. По всем правилам войны штурмующая сторона теряет куда больше народу, чем та, что обороняется, в Кёнисберге получилось наоборот, — фрицы много людей положили, мы их совсем не жалели, били пока могли, но как белый флаг появлялся, так почти сразу прекращали. В Кёнисберге Мишка ранение получил, не первое, конечно, но те, что до этого случались, легко проходили, а тут ему по голове прилетело оторвавшимся камнем, — повезло, что этот камень о другой затормозил и раскололся на более мелкие, а то бы Миша встретился с праотцами. Его солдаты с санитарами оттащили, я один раз его проверить успел, пока он в прифронтовом госпитале валялся, — не знаю, помнит он или нет, но я в ночь на девятое заходил, мне уже отдали приказ, что нужно будет в логово фрицев идти с предложением капитуляции. Я тогда к Мишке пришел, чтобы сказать, что завтра крепость падёт, и мы будем праздновать очередную победу, — не уверен, что он понял, но за руку меня схватил и отпускать ни в какую не хотел, он в бреду был, так что пришлось из его хватки выбираться. А он ведь огромный и сильнющий! Вот так и получилось, что девятого апреля я вместе с ещё несколькими офицерами шел под белым флагом к немецкому логову, а у каждого в голове в этот момент мысль о том, что в Будапеште фрицы наших расстреляли, когда они пришли с бумажкой о мире, — а у нас только эта бумажка и была, никакого оружия. Василевский дал нам свое распоряжение, документ с одной стороны на русском с другой на немецком, именно его немецкий генерал Ляш и должен был подписать, — а мог и не подписать, но тогда я бы Вам сейчас ничего не рассказывал, а валялся бы в какой-нибудь яме. Но Ляш этот оказался дальновидным, так что он, весь его штаб и солдаты сдались и к нашим позициям прошли без малейшего сопротивления, — напоминаю, нас было три офицера, белый флаг и документ в руках, больше ничего, а их несколько сотен солдат и с десяток офицеров. Убить нас им ничего не стоило. Но не стали. Вот так мы в апреле сорок пятого взяли Кёнисберг, а там и до Берлина было не далеко.