душегуб с ванильной душой и сердцем из черёмухи

дýхù,

сухость, ягодные косточки

психогенная деколь в

виде кружки

21.04.2ХХХ::в-с

Мир гудел. — …как заводские трубы зимой, шипастый барабан в животе стиральной машины, рация, которая постоянно ломается. Курительная трубка, наполненная водой вперемешку с моющим средством вместо табака: для эффектности, — мечтательно просверкал Джисон. — Представляешь? Я сейчас сижу за столом, любезно заштопываю олимпийку Минхо и слышу всё это. Крутяк, ­— подытожил он, оставляя на голубом рукаве последний стежок. Неопрятный. Ну, зато от чистого сердца. Швейная игла с фиолетовой ниткой в ушке отправилась в первый попавшийся клубок – всё равно когда-нибудь придёт Феликс, золотистый мальчик-кукушка, сунет свой веснушчатый нос в сундук с лоскутками и пряжей и распотрошит его. А потом нападёт на всех остальных: «Незаконно – в шалаше сидеть без ковра! Без пёстрого, шёлкового ковра! А вы хотите в тюрьму, хотите? Вот и я нет!» Джисон запнул сундук под кровать, натянул поверх футболки с котятами любезно заштопанную олимпийку Минхо, украшенную заплаткой, и забрался на подоконник, под которым десять минут назад очнулся от столкновения с чем-то вселенским. Сказочное пробуждение от приземления в горстку компакт-дисков. Потёр пульсирующий лоб – в нём будто дятел застрял. Вздохнул без сожаления. В углу оконной рамы, где-то за остатками вязи паутины, уселся паук-сенокосец: молчаливый и благородный слушатель, которому Джисон до сих пор не придумал имя, а это непозволительно. Суни постоянно его донимает, так что скорее некогда. — Синяк останется, — сухо сказал Джисон, боясь расстроить своего терпеливого слушателя. Единственного, к тому же. — Ну и ладно. Так вот. На чём я остановился? Мыльные пузыри, велосипед Бан Чана… Точно. Бан Чан сегодня устраивает ночь-кино. — …железный чайник, забытый на плите. Железный чайник. Забытый на плите. Дом Минхо был шкатулкой с драгоценностями: звенящие кружки над раковиной, нагромождения одежды (для любой живности, которая смогла пробраться на кухню), чтобы на них спать и ими укрывать, старинное радио, которое было разобрано Чанбином на детали для раций, рация, дýхù, разные виды кукурузных хлопьев в холодильнике – всё для той же живности. А сейчас, в самом эпицентре кухонной революции, Джисон скорбил по сгоревшему чайнику. Минхо это точно не понравится: у него вечная температура и постоянная жажда к лавандовому чаю. Опытным путём катастрофа была устранена. Теперь закончились салфетки, два из пяти полотенец сварились в кипятке, гордо пал чайник и утонула какая-то неважная, по мнению Джисона, бумажка. Её он тоже сгрёб куда подальше, подставил к холодильнику шатающийся табурет, что-то припрятал в реанимированный рукав и выбежал на улицу. Древняя рация, сконструированная Чанбином из остатков радио, начала подавать признаки жизни: ― Приём. Вызывает Земля, ― это Бан Чан. У него всегда были своеобразные космические замашки. В его стиле. После короткой паузы приёмник снова забарахлил: — Минхо с тобой? — Я думал, он у вас, — с досадой ответил Джисон. — Принести чего-нибудь? — Рад, что ты спросил, дружище! — донёсся голос Чанбина из динамика. Рядом с ним, кажется, маячил Хёнджин. — Подбери Феликса по дороге и дуйте к нам, а то тут умирает кое-кто, сам слышишь. Феликс, наверное, на площадке, опять зависает на турнике. Ну, который у озера, понял? — голос Чанбина был едва уловим: кое-кто под боком слишком драматично умирал. ― Остальные подойдут позже. ― А где будет ночёвка? ― У Минхо дома. ― Но его-то и дома нет, ― наконец дошло до Джисона. Вселенский удар выбил последние силы. И немного искр из глаз, но они остались на кухне. ― Ой-йо, а это уже не наши проблемы, ― рассмеялся Чанбин. ― Мы тут только что разнесли приставку, я еле спас диски! Вмешался Бан Чан: ― Мы будем вас ждать. Конец связи. «Мне почему-то хочется взорваться, ― закивал Джисон себе под нос, забросив чудо-изобретение Чанбина в карман шорт, словно это не он воображал в пустоту. Шорты съезжали с худощавых бёдер. Джисон уже давно перестал бежать, но ещё не до конца успокоил мозг. Продолжил мыслительный штурм: ― И праздника. И черёмухи. Особенно черёмухи». Джисон шагал и думал: о заплатке в форме сирени, стручке ванили в рукаве – та любовно спрятана между косточкой на запястье и браслетом из игральных фигурок, сплетённом Минхо в качестве подарка на вымышленный праздник. Лимонном мыле, которое исключительно всегда путалось с шампунем. Запечённых хлопьях в виде мышек. Футболке с котятами. Снова о Минхо. По привычке. Странное предчувствие – что-то между желанием ограбить ларёк с видеоиграми и сотрясением памяти, – многообещающе.  Природа жила во всеуслышание. Издалека казалось, что озерцо было истерзано ветрянкой: даже макушка в солнечных пятнах. Лучи сталкивались друг с другом и отскакивали во всё подряд, как резиновые мячики. В земле переваривались корни черёмухи. Заурчит, если прислушаться. Джисон сорвал пару веток, искусно свернул их в обруч, стянул заколку с волос болтающегося рядом Феликса, который вполне реально висел на турнике вверх тормашками, и скрепил концы под меткое: «Похоже на рождественскую омелу. Под ней нужно целоваться, если что». Дом Минхо был рассадником требующих голов и голодных ртов. В нём дружба переплеталась со временем. Чердак имел особую ценность – в нём хранилась память, в нём кровь краской входила в трещины на половицах, в нём мамина любовь, в нём плёнки с записанным детским визгом. А теперь ещё и Джисон. И один лишь он во много раз превосходит всё то, что когда-то морально изнашивало и психически убивало Минхо. Ему нравилось такое отчаяние. Сейчас, наверное, Бан Чан и Чанбин настраивали телевизор на правильную волну и спорили, как встретить вечер: выбрать ужастик, комедию или очередное фэнтези; Феликс закидал пол холодными свитерами для трезвости ума и отрубился первым; Сынмин и Хёнджин, ожидаемо, играли на пивные крышки в карты таро, потому что все остальные колоды растащили Дуни и Дори; и Чонин под громкий треск кукурузных хлопьев из холодильника щёлкнул разгар вечеринки на плёнку из «первоклассной ретро-коллекции старшеньких», как они сами и поговаривали. Такие хранились рядом с палитрой визгов. Во времени магия. А Минхо сидел на чердаке, прижав ноги к животу. Ковырял подол рубашки, бесконечно поправлял пижамные штаны. Температурил, кажется. Как обычно. Ах, его ванильная душа. Над лестницей показался голубой рукав с заплаткой в виде сирени, затем плечо, макушка с венком из черёмухи. По углам кучами составлены пыльные коробки из-под семейных реликвий и разносортной химии. За ними хрустальные вазы. В одной из них заплесневела вода. Рядом лежал пучок несвежих колокольчиков. Темновато. Не хватает сырости и компакт-диска с «Depeche Mode». Раньше Минхо нравилось выбегать в коридор и танцевать, пока не окаменеют сухожилия или не начнётся судорога. Раньше Джисон всегда сваливался первым. Что это, если не первородный блаженный восторг? — Don’t you understand? Oh, my little boy, — первостепенно запел Джисон. Невозможно не поддаться. ― Дай угадаю, там сейчас стирают с лица Земли мою кухню? ― слегка чужеродно, но искренне подметил Минхо прежде, чем Джисон успел навалиться на его грудь. Щекотно. Захотелось улыбаться вдвоём. ― Только с щёк. Разве это плохо? ― напыщенно важно поразил Джисон в ответ прежде, чем Минхо успел одарить его угловатой улыбкой. О, о него всего можно было бы с радостью порезаться и даже не пачкать бинты. — Мы тебя весь день искали. Никто не подумал подняться сюда. ― Я оставил записку. Жаль, что она сварилась в кипятке вместе с полотенцами и была благополучно похоронена в сифоне. ― Поэтому тебя и не берут играть в прятки. Только не злись. Минхо будто сканировал – как если бы под веками была не радужка, а маленькие вычислительные устройства. Типа тех, что собирает Чанбин. Джисон без конца прокручивал утро в голове, пока Минхо мягко давил ледяными пальцами в его затылок. Вторая ладонь добралась до висков. Венок вот-вот испепелится от внимания. «Я взаправду прижимаюсь к полураскрытому нутру. Не чувствую кожи, сливаюсь с мясом. Дела-а. Отдирать теперь только вместе с рёбрами. Сейчас подбородок расплавится от лихорадки». Чья она? У Минхо ванильная душа и мягкое, тёплое сердце – почти желейное, в него можно воткнуть рой десертных ложек, прокрутить против часовой стрелки и проглотить, не запивая. Джисон делает это бесшовно, без ложек. Ах, его ягодное сердце. — Венок, ― осторожно зашептал Минхо, словно только что выдал государственную тайну. ― Похож на рождественскую омелу. В глотках моментально скопилась вся подхребетная усталость – Минхо с силой вжал их в еловые доски. Швы на рубашке захрустели, как хрустят на зубах леденцы. Между лопаток у Минхо оказался белёсый шрам. — Милостивый, ты всё испортил. Поцелуй меня скорее. Милостивый ты. Они почувствовали… нечто. Нервный спазм на языке, ток в скулах, вмятины в животе. Друг друга. Минхо лез под руки и чуть ли не терял сознание каждый раз, когда Джисон задевал его за живое. Кадыки порозовели. В лёгких точно проросли ягодные косточки. Стало спокойно. Снизу донёсся топот, шелест пластиковых стаканчиков, шипение зомбоящика. Звуки оседали в ушах, как пустые споры. Все ещё темновато. Кто-то откопал давно забытый компакт-диск с «Depeche Mode». Дом рокотал, отчего души норовили вывернуться наизнанку. Джисон напоследок прошёлся по позвонкам на спине, помассировал пожёванные плечи, поцеловал в глазницу Минхо, который уложился на его груди. Где-то в ступнях затерялся венок, похожий на рождественскую омелу, под которой нужно целоваться, если что. В момент, когда вся подхребетная усталость выскользнула через горло, зародилось истощение. ― …they can only do harm, ― вновь повторил Джисон за голосом, доносящемся с кухни. Избитые слова, въевшиеся в стены. Над лестницей показалась взъерошенная голова, напоминающая галактические завитушки. Это Бан Чан. У него всегда были своеобразные космические замашки. В его стиле. Он влез на чердак только наполовину и голосисто заявил: ― О Ли Минхо, покровитель лавандового чая! Твой чайник сгорел. Мы устроили погребение. Остальное расскажу потом. Затем Бан Чан отшатнулся и поспешил на первый этаж. Он много тараторит, когда счастлив. В след послышалось требовательное: «Спускайтесь быстрее! Чонин хочет щёлкнуть семейное фото, а плёнка почти вся истратилась!» Проказы ничуть не портят сон. Ах, их общий мир.