Бойся своих желаний

Лаборатория тонула в багровом свете аварийных ламп, будто залитая кровью. Питер стоял, прикованный к разбитому голографическому столу, его растянутая футболка открывала свежие следы зубов на ключице — метки, которые жгли сильнее любого укуса радиоактивного паука. Тони не просто вошел — он ворвался, дверь отлетела от удара, врезавшись в стену с грохотом, от которого задрожали пробирки на полках. Его глаза были дикими, безумными, зрачки расширены до черноты, а в правой руке он сжимал исковерканный браслет-локатор, провода свисали, как кишки разорванного андроида. — Сорок две минуты, — его голос был хриплым, разодранным, будто он не кричал, а выл все это время. — Сорок две чертовых минуты! Он швырнул устройство в стену, и оно разлетелось на осколки, искры брызнули, как слезы. Питер не отступал. Его губы все еще горели, а в ушах стоял шепот того, другого Тони: "Он никогда не осмелится. Но я — да." Слова вибрировали в его крови, как яд. — Тебе понравилось? — Тони подошел так близко, что Питер почувствовал на своем лице его дыхание — горячее, прерывистое, с примесью виски и чего-то горького. — Нравилось, как он тебя трогал? Как целовал? Его рука впилась в и без того измученный ворот футболки Питера с такой силой, что швы затрещали. — Отвечай, когда я тебя спрашиваю! — Да! — крик Питера разорвал тишину, эхом отразившись от стеклянных стен. — Да, черт возьми, понравилось! Потому что он хотя бы не притворяется! Он хочет меня и не стыдится этого! Что-то щелкнуло в Тони. Он рванул футболку до конца, ткань разорвалась с неприличным звуком, обнажая грудь Питера, покрытую каплями пота и красными отметинами. Его пальцы впились в обнаженные плечи Питера, оставляя синяки, которые завтра расцветут синевой. — Ты хочешь правды? — Тони дышал как загнанный зверь, его грудь вздымалась, а глаза были мокрыми от ярости. — Вот она! Я не спал всю ночь, пока ты был с ним! Рвал на себе волосы! Думал, сойду с ума! Он прижал Питера к столу, их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Я ненавижу его! Ненавижу за то, что он может просто взять тебя, когда я годами... Голос Тони сорвался. Питер видел все — дрожь в его руках, безумие в глазах, слюну на губах. Это было страшно. Это было прекрасно. — Годами что, Мистер Старк? — прошептал он, и его собственный голос звучал чужим, хриплым от желания. Ответом стал поцелуй — жестокий, болезненный, с вкусом крови и отчаяния. Тони впился в его губы, как тонущий хватается за соломинку, как голодный — за последний кусок. Когда они наконец оторвались друг от друга, на нижней губе Питера выступила капля крови. — Вот кто я на самом деле, — Тони задыхался, его руки дрожали, а голос был сломан. — Не твой благородный наставник. Такое же животное, как он. Хуже. Пятница вдруг прервала этот момент: — Сэр, доктор Стрэндж... — Не сейчас. Он снова набросился на Питера, но теперь его руки дрожали, а поцелуи стали мягче, почти извиняющимися. — Я не могу... я не должен... Питер сам потянулся к нему, поймав его губы в ответном поцелуе, заставляя Тони стонать. — Уже поздно, — прошептал он между поцелуями. — Вы уже сломались. Мы оба. За дверью раздались шаги Стрэнджа. Тони отпрянул, как от огня. Его глаза метались между дверью и Питером, между тем, что должно быть, и тем, что уже произошло. — Я... я должен отправить его обратно. Но в его голосе уже не было прежней уверенности. Было только понимание — что-то внутри него изменилось навсегда. А на полу, среди осколков разбитого оборудования, лежала фотография молодого Тони 1994 года — с едва заметной надписью на обороте: "Мы все равно встретимся. В другом времени."