эхо

      Дождь шел, словно невидимая рука обливала улицы, что стонали под его властью, превращаясь в болото, поверхность которого отражала безликие силуэты. Торопливо шагая по их берегам и тысячу раз проклиная образ таксиста кавказской национальности, она ощущала под ногами мерзлый и безжизненный мир, пронзающий насквозь. Лужи медленно растекались по асфальту, наполняя и без того влажный воздух запахом затхлости. В романтизированном Петербурге Лиля видела только скудную действительность: угрюмые улицы и апатичные отчужденные мины прохожих, исчезающие в туманной дымке контуров зданий. Она, сжимая зонт изо всех сил и протирая телефон от быстро поступающих капель, ступала по асфальту, ощущая то, как зловонье проникает в каждую пору.       Это место вызывало в ней непонимание и отчуждение, в отличие от понятной и родной Уфы, где в это время года обычно ярко светило солнце. Так же ярко сияли и улыбки лицемерных друзей, провожающих ее на поезд Уфа — Санкт-Петербург. Она довольно часто думала о том, как Уфимские друзья похожи между собой, и не понимала, зачем постоянно было наступать на эти ржавые грабли. Ведь будь грабли реальными, уже получилось бы заиметь сотрясение мозга или, скорее, сквозное пробитие черепа. И как бы не было горько это признавать — она, кажется, никогда не учится на ошибках.       Никита, ее бывший молодой человек, от которого пришлось сбежать на другой конец России, оказался таким же, как и остальные. Он тоже входил в этот круг друзей, которые, казалось, постоянно ввязывались в конфликты и недопонимания. Лиля не могла понять, почему она привлекала таких придурков как магнит, почему они все были так похожи друг на друга.       Но в определенный момент наконец осознала: чтобы изменить свою жизнь, ей нужно начать с себя; поняла, что не может ждать, что кто-то другой подаст на блюдечке с голубой каемочкой остепенение и психологический комфорт. И она начала менять отношение к себе и ко всему остальному. Постепенно начав собирать вокруг себя других людей, которые были более позитивными, поддерживающими и вдохновляющими. Потребовалось научиться распознавать свои границы и защищать их, не позволяя негативным влияниям проникать в жизнь.       Новые знакомства были отличными от прошлых. И многое в одночасье изменилось с появлением Руслана. Может, ее несозревшей тогда психике просто так казалось, но он был совсем другим — вдумчивым, понимающим. Взрослым.       В его компании Лиля чувствовала себя защищенно, так, словно наконец нашла того, кто действительно может понять всецело, даже не прилагая для этого малейших усилий и не произнося ни слова. Он сам по себе был таким: простым и пиздецки смешным, не боязливым, — напротив, припизднутым, — и дружелюбным. Лиля удивляется, как Русю еще не избили за длинный язык, ведь всяческие границы дозволенного в его голове напрочь стерты, отчего он и корешился со всеми от мала до велика — и с мусорами, и с клошарами. Со вторыми чаще, и даже более приветливо. Постоянные тусовки не ограничивались парочкой близких друзей, чаще в его дуплексе на Петроградке собирались Никита, Стас, Гена и иногда даже Слава КПСС. Друзья друзей были перезнакомлены и заблаговременно знали — кореш Руси и наш кореш тоже. Лиля же была не просто корешом. Она была сеструхой, а это дороже любых шекелей за такой недолгий срок — четыре года. Нельзя отрицать, что тридцать восемь месяцев звучат как чья-то 134 статья уголовного кодекса, и Лилиана не может не признать, что эти пролетевшие незаметно годы оставили глубокий след в ее сердце и душе.       Огромная квартира, в которую её позвал Руслан, несмотря на бесчисленное количество времени, проведенное непосредственно внутри, все еще казалась чем-то непонятным, словно запутанным лабиринтом, из которого она не имеет ни малейшего представления, как выбраться. Он поприветствовал её дежурным поцелуем в щеку и растрепал волосы в братской манере.       — Я уж надеялся, что ты утонула в луже по дороге, — Руслан попытался улыбнуться, но получилось только скорчить гримасу, приподняв левый уголок рта, и получил слабый толчок в плечо. — Тут один вафел мечтает тебя зашарить, так что аккуратнее, ради Аллаха.       — Что сделать? — они шли по коридору навстречу басам электронной музыки и постепенно начинали кричать друг на друга.       — Олег любит зашаривать и отчаливать в закат, и я его плохо знаю, так что не отвечаю за его выкрутасы. Он, короче, черный, как я, но смазливый, с прической Чунгачкука и прищуром Джастина Бибера, — он в попытках изобразить приятеля закатил глаза и хохотнул. — и глаза голубые. Как увидишь, сразу поймешь, но притворись, что про этого хороняку я ни слова не говорил.       Протянутая рука с пойлом и подмигивание одновременно с возгласами «да твою мать!» и «сколько можно?» со стороны телека дали понять, что Русю зовут играть в приставку, и, похлопав Алееву по плечу, он поспешил вершить правосудие.       — Я вас всех в очко трахну, хули вы выебываетесь в моем доме.       Гогот и музло смешивались в единый шум, пока Лиля отбивала указательным пальцем по стакану отдаленный ритм. Она засела играть в настолку, — и почему это, блять, всегда настолки? Она терпеть их не может, — с тем самым Олегом и близкими друзьями Руслана подальше от грохота, и уже третий раз выигрывала всухую, на что получала разочарованные мужские восклицания и трехэтажные маты. — Нечестно, Даня тебе поддался, — Юлик захлопал ресницами и напряг щеки, пародируя ее голос. — Признаю, но обыгрывать пенсионеров — жестоко.       — Пошли подымим, я в стрессе, — пальцы драматично засновали вверх и вниз по переносице, после чего Кашин, нахмурившись, вытащил под из кармана и кивнул в сторону выхода.

***

      Лиля была поражена приятной внешностью нового знакомого: смазливость перестала быть отрицательной чертой, родинка на щеке казалась такой милой, а ухмылка и низкий голос почему-то излучали доверие, казались ей чертовски привлекательными и вскружили голову, чему явно способствовало повышение градуса с подачи Олега. Заливал он красиво. Она уже была не в состоянии оторвать от него прерывистый взгляд, и, заметив повышенное внимание, размытый силуэт решил подвинуться поближе. Монотонные разговоры укачивали и затягивали в сон.       Смотря исподлобья, словно пытаясь загипнотизировать, и невесомо держа ее за талию, Олег плавно вывел пьяную тень в плохоосвещенный коридор. Лиля не успела осознать то, как они уже переместились в самое отдаленное от основного места сбора помещение на второй этаж. Дверь за спинами захлопнулась, перекрывая доступ к любым звукам.       Комната была полностью изолирована. Из источников света лишь лунные проблески. Высокая фигура нетерпеливо напрягла слух: выжидал, когда голоса полностью затихнут, после чего активно заморгал, пытаясь прогнать пелену, и перехватил пальцами подбородок податливого тела. Из горла рвалось рычание, затихшее лишь тогда, когда дыхание обоих стало тяжелым и прерывистым. Его от желания, ее — от нехватки воздуха и невозможности возразить. Некогда бойкая и моментально протрезвевшая Лиля прокручивала миллионы вариантов развития событий в голове, но заторможенность позволила только попытку оттолкнуть и укусить руку, что закрывала рот.       Шаг.       Еще не поздно звать на помощь.       Второй.       Попытка.       Третий.       Падение на пол.       Четвертый.       Сжимает волосы и швыряет на кровать. Наваливается.       Входит резко, двигается грубо и отрывисто, кусает, облизывает и снова кусает. Она изо всех сил кричит. В руку. И смотрит ему в глаза, превратившиеся из голубых в черные. За полуприкрытыми веками они больше не кажутся бескрайним океаном — скорее бездонным омутом с чертями на дне, которые спляшут на могиле ее нервных клеток после этой ночи. Если, конечно, она ее переживет.       — Да тебе нравятся грубости, — переворачивает лицом вниз и шлепает по ягодицам, от чего она до хруста в костях выгибается и стонет, мычит, а слезы начинают течь по лицу. — С виду такая монашка.       Повернутая в сторону окна голова обессилено скользила по простыням и периодически проваливалась в матрас. Больше нет мыслей. Она изо всех сил пытается закричать, но из горла теперь рвались лишь сдавленный писк и всхлипы.       Зажженый свет, внезапная легкость и звуки ударов вкупе с трехэтажным матом не помогли прийти в себя. Последний кадр в мутной пленке воспоминаний — обеспокоенные серые глаза. И пустота.