эхо

      Что чувствует, не понимает, и оно к лучшему. Как жить после такого не имеет ни малейшего представления. Казалось бы, она была до заторможенности пьяна, но память раз за разом подкидовала обрывистые образы. Проклинала себя за это.       Каково это, раствориться как пепел, который сыпался с уже четвертой сигареты Дани за полчаса? Да, она считала: он затягивается уже четвертой подряд, пялясь в потолок, и черт знает сколько они выкурили вдвоем до ее пробуждения. Стоял спертый запах табака, и даже распахнутое окно не помогало. Все в этом помещении, несмотря на плохую видимость ранее, напоминало о случившимся. Эта дверь, шкаф, — об который приложилась головой, — кровать, и даже ебучий торшер, что в суматохе был опрокинут и забыт. Очевидно, находящимся здесь явно не до него. Руслан и Данила долго не замечали и ее пробуждения, но когда заметили, она наконец почувствовала что-то, если точнее — желание потеряться, провалиться сквозь землю; исчезнуть. Как угодно. Жалость в карих покрасневших и опустевших серых она не забудет никогда, как и налетевшего на нее друга, который присел рядом и, не зная как поступить, сжал губы, кадык его судорожно дернулся. Она сама потянулась к нему, глубоко уткнулась в толстовку, ощущая, как осторожно он приобнял в ответ и как поглаживал трясущееся от еле слышных всхлипов тело, укутанное в шерстяное одеяло. Послышался вдох, и они в один голос произнесли:       — Где он?       — Это пиздец, — он глянул в сторону кресла, получив молчаливое одобрение, — мы ждали, пока ты придешь в себя, скорая настаивала на том, чтобы забрать тебя и позвонить ментам, и… Он полумертвым кое-как выполз.       — Если смотреть с позитивной стороны — полуживой, — Даня постукивал ногой, с трудом сдерживаясь от привычки грызть ногти в стрессовой ситуации.       — Эй, посмотри на меня, — она тут же отреагировала. — Ты была в бреду, и мы решили подождать. Нужно медицинское освидетельствование, и его найдут и посадят на бутылку.       Лиля в отрицании покачала головой и обеспокоенно наблюдала за участившимися лицевыми тиками Руслана, нахмурившись.       И в без того душной комнате повисло громкое молчание. Пение птиц на секунды перебивало тиканье настенных часов, а в пепельницу полетела очередная сигарета. Дым рассеивался рядом с ее головой, утекая за пределы теперяшнего, застывшего навсегда в памяти, мира. Нет сомнений, что ее голос будет решающим, но от этого не становилось легче. Ныло где-то под ребрами, стесняя дыхание, хотелось кричать, но снова получалось только внутренне сжаться и не издавать ни звука. Злости нет, как и жалости к себе. Разве что отвращение и колющая фантомная и осязаемая боль. Без всякого усилия, так, словно отмахивалась от назойливой мухи, она зарылась в защитную скорлупу и ободряюще врала, без тени сомнения отказалась от кары и последующих предложений о самосуде. Сказала, что в порядке; что ничего не болит и ничего не помнит. Думала о том, как сложилась бы жизнь, не приедь она в этот чертов город, но понимала, что ничего уже не изменить. Необратимые последствия настигли, очевидным кажется бесполезность пить боржоми, когда почки отказали.       Бесполезно и жалеть. Несмотря на очевидную отважность и мужество друзей, они не просчитали одного: ей это не нужно. Нужен лишь свой угол и выключенный свет, выключенное сознание, работающее сейчас на повышенных скоростях. Ее раздражало внимание и опекающее поведение: предложения довести и остаться с ней вынуждали последовательно врать о текущем состоянии. Но на первое согласиться пришлось, иначее ее бы просто не отпустили.       Родные стены со временем начали оказывать не давящее, а исцеляющее действие, но первые месяцы были откровенно паршивыми. Закопанные обратно истерики сказывались на состоянии ума, галлюцинации зрительные и слуховые приносили явный дискомфорт, даже больший, чем отсутствие нормального питания и сна. Казалось нереальным то, как она жила раньше и было любопытно, живет ли сейчас. Попытки были жалкими и слабыми, ибо на самом деле пытаться не хотелось. Но идти на уступки, за неимением других вариантов и каких-либо личных желаний, пришлось. Друзья поддерживали как могли, Даня даже взял ее кота к себе сразу, как привез домой, а психиатр ждал ее в своем кабинете дважды в неделю. В остальном жизнь ничем не отличалась от прежней и это пугало неимоверно. Внешний мир никак не менялся пока ее внутренний мир разрушался. Люди так же живут, работают и ходят по другим своим делам, торопливо и не очень.       А она не уверена, что способна двигаться дальше.       Придется примириться с этим.       Несмотря на то, что носить собственную тушу тяжело и терпеть непрекращающуюся тревогу, регулярные панические атаки тоже не проще.       Двигаться дальше, ведь есть люди, которым намного паршивее чем ей. Обесценить удобней, чем признаться в том, что она не в порядке.       Часто представляла себя на его месте и месте его матери. Не знала зачем, это было забавно. Абстрагировалась от своих ощущений, и пыталась фантазировать, чтобы от них сбежать. Как бы она поступила, узнай о том, что тело, которое растила сначала в себе мучительные месяцы, с нуля взращивая органы, а затем долгие годы воспитывала, наконец самостоятельный человек. Фантастика. И в ничем не примечательный день это тело подумало о том, что имеет право на то, чтобы накачать уже другого, такого же, человека бутиратом и изнасиловать. Вероятно его реальная мать даже не догадывается о том, какой мудак ее сын, и, даже узнай она, все равно не отреклась бы. Но она не его мать. Желай он заполучить прощение Лили, маловероятно, что вышло бы. Несмотря на то, что ему явно насрать, зачем-то продолжала разгонять эту хрень. Не уверена, что он вообще помнит ее. Почему должна рефлексировать она, а не он?       Чем разгневала судьбу? Что сделала не так? Почему вообще внезапно поверила в судьбу и в то, что чем-то заслужила это?       Заслужила то, что с ней поступили как с животным на убое, выпотрошили и выкинули за ненадобностью. Растоптали и забыли. Подсознание говорило о том, чтобы жить непонятно кому назло и отпустить. А затем, чтобы в принципе отпустить.       Просто отпустить карниз и сигануть вниз. Дольше побыть под водой в ванной. Выпить больше таблеток, чем нужно. Не выключить газ. Или сделать надрез поглубже и в другом направлении.       За вторым действием ее однажды поймал Руслан во время заслуженного перерыва в туре, долго откачивал и в очередной раз видел ее в таком состоянии. Кричал и толкал в плечи. Обвинял в том, что она ебаная притворщица, заговорила ему зубы, сама виновата в том, что не брала звонки, и он запереживал и решил заехать. Но она не специально уснула или оставила ему запасные ключи (конечно же, не по своей просьбе) и забыла об этом. Не могла сказать, что не хотела этого и что ей жаль. Поэтому просто молчала. Пока он рыдал и дергался, она молчала и смотрела невидящим взглядом перед собой, прикидывая, сколько еще денег он вбухает ей на квалифицированную помощь в лице психиатра, и когда наконец перестанет вытаскивать ее. Она не просила. Только снова и снова задавалась вопросом:       «Когда это, блять, наконец все закончится?»